Часть 9: День, полный шума и тишины

      Прошел месяц после той ночи под уличным фонарем. На календаре стоял декабрь, но зимнее небо казалось не праздничным, а уставшим: серые облака висели низко, словно цепляясь за крыши домов. Колетт смотрела на тонкую полоску света, пробивающуюся сквозь плотные занавески, и лениво терла пальцами виски, прогоняя остатки сна. В теле привычно отзывалась тяжесть, но уже не такая пугающая — скорее как тихая мелодия на заднем фоне.              Она вдохнула глубже, чувствуя, как грудь слегка сжимается, и встала, коснувшись босыми ногами холодного пола. После визитов к психиатру стало легче — реальность больше не была бесконечным лабиринтом, скорее — дорогой, по которой она теперь шла чуть увереннее, осторожно, но без паники.              Вытащив из шкафа рождественский свитер — толстый, теплый, с ярким узором из оленей и снежинок, слегка пахнущий стиральным порошком, — Колетт надела его, натянула джинсы, уже привычно закрепив на поясе маленький значок со Спайком. Зеленый кактус, немного поцарапанный от частого использования, вызывал легкую улыбку, напоминая ей о чем-то добром и простом. Схватив на ходу потертый блокнот и засунув его в сумку, она вышла из комнаты.              Скрип ступенек звучал особенно звонко в тишине дома. На кухне пахло сладким тестом и корицей. Байрон, сосредоточенно нахмурив брови, ставил горячий противень на деревянную доску. Его седые пряди были аккуратно зачесаны назад, жилет привычно идеально сидел по фигуре. При появлении Колетт он поднял голову, глаза его чуть потеплели.              — Сегодня выглядишь бодрее, — тихо сказал он, стряхивая с пальцев муку. Затем, окинув взглядом ее свитер, добавил с легкой улыбкой: — Не рановато ли для рождественского настроения?              — Тебе показалось, — с улыбкой отмахнулась Колетт, наливая кипяток в кружку-кактус. Аромат ромашки и меда сразу же заполнил пространство вокруг нее. — Хотя кошмары и правда отступили. Твои зелья больше меня не мучают.              — Зелья? — Он приподнял бровь, усмехнувшись. — Хорошая мысль. Стоит подумать.              Она хмыкнула, склонившись над миской с овсянкой. Бросила туда пару ложек замороженных ягод, которые, смешавшись с горячей кашей, выпустили темный сок.              — Только не переусердствуй. Я не хочу однажды обнаружить себя ящерицей или чем-то еще более неприятным.              — Тогда поосторожней с пожеланиями, — Байрон мягко улыбнулся, ставя булочку на тарелку рядом с ней.              Они ели в тишине, слушая негромкий шум за окном — шум, постепенно наполняющий город: хлопки дверей машин, далекий лай собаки, приглушенный разговор прохожих. Закончив завтрак, Колетт быстро сполоснула тарелку под струей холодной воды, которая заставила ее слегка вздрогнуть и окончательно проснуться.              — Грифф опять будет недоволен, если опоздаю, — пробормотала она, накидывая шарф и закидывая сумку на плечо.              Байрон, поправляя жилет, усмехнулся:              — Грифф? Он родился недовольным. Но по-своему очарователен — особенно, если не слушать, что он бормочет с утра.              Колетт фыркнула, качнув головой:              — Тогда я просто отключу слух, как зайду.              — Правильный подход, — отозвался он, подмигнув. — Но все-таки не зли старика, у него душа тонкая.              Уже у порога он окликнул ее негромко:              — И не замерзни там, ладно?              — Постараюсь, пап, — бросила она через плечо и шагнула в холодный утренний воздух.              Воздух снаружи ударил ей в лицо, резкий и бодрящий. Она резко вдохнула и улыбнулась. Ее дыхание вырывалось облачком пара, а ночные лужи подмерзли, отчего ее кроссовки тихо поскрипывали. Колетт поправила челку и ускорила шаг.              На углу улицы пахло свежим хлебом и дымом из печной трубы. Эти ароматы смешивались в приятный, уютный запах. Колетт ускорила шаг, наслаждаясь бодрящим холодом. Декабрьский воздух возвращал ее из полусонного состояния к реальности.       

***

      Холод все еще цеплялся за шарф Колетт, когда она открыла дверь магазина. Дверной колокольчик резко звякнул, а внутри пахло едва заметной пылью и лимонным средством для уборки. Знакомый запах щекотал нос. Эдгар уже был на месте, склонившись над прилавком и медленно протирая его влажной тряпкой. Его шарф свисал с шеи, почти касаясь пола, а темная челка закрывала левый глаз.              — Доброе утро, Барон Хмурость! Опять прилавок тебя чем-то обидел? — Колетт постаралась выдавить бодрый тон, хотя голос дрогнул от усталости, которую она поспешила скрыть, натянув улыбку.              Он не отвлекся от своего занятия, только пробормотал:              — Можно потише, а? Не все любят, когда на них кричат.              Уголки его губ дрогнули — чуть заметная ухмылка выдала его истинные чувства. Колетт с усилием размотала шарф, пальцы слегка дрожали от холода, и перекинула его через сумку, стараясь держаться как обычно. Магазин казался еще более тесным в сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь пыльные окна, а старые плакаты на стенах слегка скрутились по краям.              Не успел Эдгар ответить, как из подсобки вышел Грифф в своем ярком фиолетовом пиджаке, который выглядел свежим даже в такой обстановке. В руках у него был блокнот, который он открыл на ходу и направился к кассе, быстро стуча по клавишам.              — Вчера привезли коробки, — бросил он, не поднимая глаз. — Плюшевые игрушки, всякая мелочь, праздничное. Разберите до открытия. И на этот раз не напортачьте с витриной.              Он бросил быстрый взгляд на Колетт, и она напряглась, чувствуя, как усталость в теле чуть усилилась под его вниманием. Быстро кивнув, она шутливо отдала ему честь, стараясь казаться энергичной, и потянулась к колонке на прилавке, хотя движение далось ей с трудом.              — Есть, шеф! — выдохнула она, щелкнув кнопкой. В комнате зазвучала музыка — мягкие гитарные переборы, спокойный ритм. Колетт начала тихо напевать, но голос дрожал, и она сжала губы, чтобы это скрыть, доставая первую коробку с игрушками.              Картон холодил пальцы, скотч отрывался с приятным треском, но руки двигались медленнее, чем обычно. Она незаметно стиснула зубы. Эдгар достал ножницы из ящика — металл блеснул, когда он разрезал коробку с аксессуарами. Его движения были точными, как по линейке. Колетт вытащила из коробки плюшевого Спайка с его зелеными, слегка кривыми иголками и красно-зеленым шарфиком. Она подняла его, заставляя себя улыбнуться, и повернулась к Эдгару:              — Посмотри, какой милашка! Уже готов к Рождеству.              Эдгар лишь фыркнул, даже не взглянув на игрушку, и достал горсть брелоков — цепочки зазвенели в его ладонях.              — Твоя одержимость Спайком скоро начнет мне сниться в кошмарах, — буркнул он.              — Ревнуешь, что это не ты? — поддела его Колетт, махнув плюшевым кактусом у него перед лицом. Рука дрогнула, и она быстро опустила ее, надеясь, что он не заметил. — Признайся, ты бы себя так же вел, если бы я не видела?              — Ага, размечталась, — отозвался он с сухим сарказмом.              Он подошел ближе, забрал у нее стопку мягких игрушек и направился к полкам. Деревянные стеллажи тихо скрипнули, когда он начал расставлять их аккуратными рядами. Колетт последовала за ним, все еще держа в руках Спайка и пару других фигурок. Шаги давались тяжелее, чем она хотела показать. Она снова начала вполголоса напевать, ставя игрушки на среднюю полку, но голос то и дело срывался. В конце концов, она замолкла, сделав вид, что просто задумалась.              — Видишь, так лучше, — сказала она, повернув игрушку так, чтобы Спайк будто приветливо махал посетителям, но пальцы чуть дрожали, и она незаметно сжала их в кулак.              Эдгар тихо хмыкнул и продолжил расставлять брелоки. Его пальцы ловко зацепляли металлические кольца за маленькие крючки на витрине. Он всегда работал с методичной точностью, превращая даже самые простые задачи в нечто почти артистичное.              — Грифф снова будет ворчать, если мы опять поставим все не по плану, — заметил он, не отрываясь от дела.              — Подумаешь, — махнула рукой Колетт, но движение вышло вялым, и она тут же опустила руку, сцепив пальцы за спиной. — Зато у нас всегда есть душа в работе.              — И беспорядок.              Она тихо рассмеялась, но смех быстро угас, и она отвернулась, чтобы скрыть, как тяжело ей держать улыбку. Музыка в магазине сменилась на что-то более энергичное, и Колетт попыталась двигаться в такт, превращая шаги в легкий танец, но вскоре замедлилась, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью. Эдгар на секунду остановился, наблюдая за ней, затем вернулся к брелокам, но его движения стали чуть мягче. Он даже не заметил, как начал слегка покачивать головой в такт музыке.              — Я знала! — вдруг воскликнула Колетт, стараясь придать голосу прежнюю живость. — Ты не можешь устоять перед хорошим ритмом!              — Меньше слов — больше дела, — пробурчал он, но голос звучал мягче.              — Слушаюсь, сэр! — она отдала честь, и плюшевый Спайк, сидящий у нее на руке, повторил этот жест своим коротким зеленым «кулачком», но рука опустилась слишком быстро, и она прижала ее к боку.              Они работали слаженно: ее быстрые пальцы разбирали беспорядок, хоть и с заметным усилием, а его аккуратные движения помогали удерживать хаос под контролем. Полки быстро заполнялись, оживая яркими цветами и старыми плакатами с Бравлерами, которые смотрели на них сверху, как безмолвные зрители. Музыка продолжала играть, создавая атмосферу утра, пока часы не пробили десять. Колокольчик над дверью громко звякнул, и Колетт медленно повернулась к посетителям. Ее улыбка вспыхнула, но глаза остались тусклыми, выдавая усталость, которую она старательно прятала.              — Привет! Ищете что-то особенное? — весело произнесла она, указывая на витрину с блестящими значками, но голос слегка дрогнул, и она сглотнула, чтобы скрыть это.              Женщина с двумя детьми осторожно приблизилась к прилавку. Младший мальчик тянул ее за рукав, а старший крепко сжимал в кулачке помятую купюру, будто от этого зависела его жизнь. Эдгар стоял за кассой, его пальцы ритмично стучали по кнопкам. Он казался отстраненным, но, если приглядеться, его взгляд был направлен прямо на вход — всегда начеку.              Колетт, с усилием распахнув витрину с блестящими значками, сказала:              — Смотрите, у нас новенькие! Вот, например, значок с Пайпер. Видите? У нее даже зонт открывается! — Она повернула механизм значка, протягивая его детям, но пальцы слегка дрожали, и она быстро сжала их, надеясь, что никто не заметил.              Старший мальчик смутился, его взгляд был прикован к верхней полке, где возвышался плюшевый Ворон.              — Можно… Ворон? — тихо спросил он, пряча лицо за шарфом.              Колетт проследила за его взглядом и заставила себя улыбнуться теплее:              — Конечно! Эй, Эдгар, достань того Ворона, а?              Эдгар шумно вздохнул, явно демонстрируя свое недовольство, но потянулся вверх. Его пальцы аккуратно поддели игрушку, и он бросил ее Колетт с таким видом, словно это был не плюшевый герой, а горячая картофелина.              — Опа! — Колетт поймала Ворона, но чуть пошатнулась, тут же выпрямившись, и протянула игрушку мальчику.              Его глаза загорелись, и он с радостным визгом прижал игрушку к себе. Младший потянулся к брату, на цыпочках пытаясь рассмотреть добычу.              — Спасибо, — мать кивнула, ее голос прозвучал облегченно.              — Хорошего дня, — пробормотал Эдгар, не удостоив их взглядом.              Дверь за семьей закрылась, колокольчик еще не успел затихнуть, как снова зазвенел, впуская в магазин худого мальчика со светлыми, растрепанными волосами. Он замер у самого порога, словно раздумывая, не повернуть ли обратно. Колетт сразу напряглась. Ее дыхание сбилось, сердце болезненно сжалось. Перед глазами вспыхнуло: вокзал, синий шар Гаса. Она резко мотнула головой, будто стряхивая наваждение, и быстро пошла через зал, стараясь выглядеть собранной, хотя ноги будто налились свинцом.              — Привет! — выпалила она слишком резко и громко, а потом тут же понизила голос: — Помочь что-то найти?              Челка упала ей на правый глаз, когда она чуть склонила голову с натянутой улыбкой. Мальчик моргнул, руки убрал в карманы.              — Да. Подарок сестре.              Голос у него был тихий, почти терялся под фоновой музыкой. Колетт медленно выдохнула. Не Гас. Просто мальчишка. Она кивнула и пошла к полкам, будто ничего не произошло, но шаг был тяжелым, как будто каждый — через вязкую воду.              — Отлично! А что она любит? Сколько хочешь потратить? — она старалась говорить бодро, но голос дрогнул. Сжала губы и выровняла интонацию.              — Фунтов двадцать, наверное. Ей нравятся странные штуки, — отозвался он, неуверенно следуя за ней.              Колетт чуть усмехнулась, схватила с полки нелепый галстук Мортиса — промахнулась мимо, пальцы дрогнули. Она быстро сжала руку в кулак и подняла его. После короткого обмена фразами мальчик выбрал брелок, и они двинулись к кассе.              Эдгар все это время наблюдал за ней — краем глаза, будто случайно. И заметил: в какой-то момент, когда мальчишка заговорил, Колетт будто зависла на полсекунды — побледнела, взгляд стал стеклянным, как будто ее резко выдернуло из настоящего. Он ничего не сказал, просто зафиксировал.              На кассе он пробил товар, молча упаковал его и сухо констатировал:              — Ровно двадцать.              Парень кивнул, протянул мятую купюру. Эдгар аккуратно разровнял ее и с тихим щелчком закрыл кассу.              — Спасибо, хорошего дня, — его голос был ровным, чуть усталым.              — Счастливо! — добавила Колетт, махнув рукой. Но рука тут же опустилась и сжалась в кулак — ее она быстро спрятала за спину.              Колокольчик звякнул напоследок — будто подводя черту.       

***

      После этого поток покупателей резко увеличился. Магазин ожил: воздух наполнился звуками разговоров, шуршанием одежды, шелестом купюр и упаковок. Колетт, словно перейдя на автопилот, продолжала общаться с покупателями с одинаковой бодростью, но движения были замедленными, а улыбка — натянутой. Она автоматически доставала товар с полок и складывала его в пакеты, но иногда замирала, будто забывая, что делает, и тут же встряхивалась, чтобы никто не заметил. Эдгар работал молча, но его присутствие создавало ощущение стабильности. Он ловко отбивал чеки, без труда справляясь со сдачей, и даже помогал развешивать новые брелоки, когда очередь редела.              Колетт осознавала, что иногда, не замечая, как летит время, она находит повод обратить свой взор на Эдгара. Однако ее взгляд был рассеянным, и она поспешно отводила глаза, опасаясь, что он заметит в них ту пустоту, которая не покидала ее с прошлого месяца. Его движения были точными и плавными, словно он повторял заученные танцевальные па. Это наблюдение напомнило ей о том, как важно находить гармонию в повседневной работе, чтобы не потерять себя. Но она тут же остановила эти мысли, крепко сжав кулаки под прилавком.              Прошло несколько часов, прежде чем поток покупателей начал спадать, и в магазине постепенно установилась тишина. На фоне все еще звучала негромкая музыка, сопровождаемая слабым гулом колонок. Колетт присела на табурет за кассой, тихо выдохнув, но спина заныла, и она незаметно потерла шею, стараясь не выдать, как сильно устала. В горле пересохло, и даже глоток из бутылки с водой, оклеенной старыми наклейками-кактусами, дался с трудом, но она сделала вид, что это удовольствие.              Эдгар, закончив раскладывать чеки, вдруг остановился и внимательно посмотрел на Колетт. Его взгляд скользнул по ее рождественскому свитеру с оленями и снежинками.              — Классный свитер, — сказал он неожиданно, слегка кивнув, как будто это было самое естественное замечание.              Колетт удивленно моргнула, на секунду растерявшись, потом заставила себя улыбнуться и, покопавшись в кармане дрожащими пальцами, вытащила мятную конфету.              — Спасибо. Будешь? — предложила она, протягивая конфету с легкой улыбкой, стараясь не выдать, что рука едва слушается. — Говорят, от хандры помогает.              Эдгар, не прекращая раскладывать чеки, слегка приподнял бровь и посмотрел на нее с едва заметной иронией:              — Что-то мне подсказывает, что от хандры нужно лечить тебя, а не меня.              Колетт на секунду замерла, поднеся бутылку ко рту, чувствуя, как сердце сжалось, но тут же бросила ему вызов взглядом, пряча слабость за напускной уверенностью:              — То есть это теперь я у нас в магазине хандрю? А не ты постоянно мрачный и скучный?              — Именно так, — безразлично пожал плечами он. — У меня все стабильно. А вот ты сегодня какая-то особенно печальная.              Колетт вздохнула, с трудом подавив желание опустить голову на прилавок, и демонстративно замахала конфетой перед его лицом:              — Бери уже конфету и прекращай ныть. Или боишься, что в ней отрава?              Эдгар на секунду замешкался, потом громко вздохнул, изображая крайнюю степень страдания, и выхватил конфету у нее из пальцев:              — Только ради того, чтобы ты перестала меня мучить.              Он развернул шуршащую обертку и отправил конфету в рот.              — Довольно? — буркнул он, сжимая фантик в кулаке.              — Абсолютно, — с удовлетворением ответила Колетт, откидываясь на спинку стула и слегка потягиваясь. Движение получилось скованным, и она незаметно поморщилась. — Видишь, сразу стало проще.              — Проще только тебе, — пробормотал он, пряча фантик в карман. — А у меня теперь эта твоя мята весь день во рту будет.              — Перестань драматизировать, — усмехнулась она, но смех вышел тихим и быстро угас. — Радуйся мелочам, Эдгар.              — Ты про те мелочи, которые ты раздаешь направо и налево? — он показал на кассу. — Брелок, который ты неделю назад пацану подарила, до сих пор стоит у Гриффа в отчетности как страшный убыток.              — Пусть стоит, — пожала плечами Колетт, но движение было вялым, и она быстро опустила руки. — Хотя он сегодня уже успел мне прочитать лекцию. Сказал, что я опять переборщила с оформлением магазина.              Эдгар вытянул из-под прилавка пустую коробку и с щелчком сложил ее пополам.              — Не переживай, — он слегка ухмыльнулся, — скоро начнет ругаться по поводу рождественских украшений.              Колетт попыталась оживиться, выпрямившись, но спина тут же заныла, и она незаметно сжала кулаки:              — О, это его любимое занятие! Он так, видимо, постоянно: сначала недоволен, а потом сам бегает с гирляндами и требует праздника. В прошлом декабре просто цирк устроил.              Эдгар слегка прищурился, заинтересованно глядя на нее:              — И что именно он сделал?              — Сначала заявил, что слишком рано, что я устраиваю в магазине балаган, и отказался помогать, — пояснила она, стараясь говорить бодро, но голос дрожал. — А ровно за неделю до праздника он пришел в костюме оленя и стал носиться по залу, подгоняя покупателей к витрине со словами: «Веселитесь, черти!».              Эдгар не выдержал и фыркнул:              — Хорошо, что я тогда не работал. Представляю, какой был позор.              Она усмехнулась и качнула головой, чуть скованно:              — Зря смеешься, тебе бы пошло. Он тебе и рога подберет персонально. Да ты бы сразу свалил, — добавила она и ткнула пальцем в воздух, но рука дрогнула, и она быстро опустила ее. — Представь себя в дурацком колпаке с бубенцами, а Грифф еще и бороду тебе налепит.              — Лучше пристрели, — он скривился, но в голосе мелькнула нотка веселья. — Я бы скорее кассу украл, чем это на себя напялил.              — Ну, шанс еще будет, — она ухмыльнулась и сжала пустую бутылку так, что пластик хрустнул, но пальцы чуть дрожали. — Готовься, помощник.              Они доели в тишине, которая обволакивала их, как теплое одеяло. Колетт бросила огрызок и фольгу в мусорку одним ленивым движением — металл глухо звякнул о стенку, а рука опустилась медленно, с натяжкой. Эдгар встал, стряхнул с джинсов крошки и взял тряпку, чтобы быстро протереть прилавок. Делал это точно, без суеты.              Колетт следила за ним краем глаза, потом отодвинула стул, ножки которого скрипнули по полу, и поднялась, будто через силу, сохраняя спокойное выражение.              — Второй раунд, — сказала она, потянувшись, но жест вышел немного зажатым, и она едва заметно поморщилась. Свитер задрался, и она машинально пригладила его на боку. — Не расслабляйся, а то влетит от Гриффа.              Эдгар хмыкнул, но заметил: она двигалась медленно, с чуть заторможенными жестами, глаза тяжело моргали. Усталость в ней сидела глубоко, как будто не от смены, а от целого месяца.              Он бросил тряпку под прилавок.              — Это тебе надо стараться. Не я тут под надзором.              Но все же подошел ближе к прилавку. Шарф качнулся, когда он наклонился — в его движениях все еще оставалась легкая инерция усталости, но и готовность продолжать.              Наступила короткая пауза. Колетт постояла с минуту, будто что-то обдумывая, чувствуя, как грудь сжимается от напряжения, и затем вдруг произнесла, глядя в сторону витрины:              — Слушай… а не мог бы ты сегодня пойти со мной?              Эдгар вскинул бровь, чуть повернув голову.              — Зачем?              Она чуть пожала плечами, не сразу отвечая, стараясь скрыть дрожь в голосе:              — У папы завтра день рождения. Я… хотела бы, чтобы ты помог кое-что подготовить. Ну, просто… побыть рядом. А еще — ты же теперь почти свой, — попыталась она улыбнуться, но взгляд оставался серьезным, и она быстро отвела глаза.              Эдгар замолчал. Мельком глянул на ее лицо, потом опустил глаза и кивнул, будто взвешивая внутри что-то свое.              — Ладно, — сказал он тихо. — Пойду.              Она взглянула на него, коротко, почти благодарно, но ничего больше не сказала. Только слегка выдохнула — не шумно, но заметно, стараясь скрыть облегчение. А потом они снова вернулись к работе.       

***

      Следующие пару часов текли однообразно, как будто день решил застыть в бесконечной рутине. Покупатели приходили и уходили, оставляя после себя запахи улицы и короткие фразы. Колетт в ожидании клиентов доставала дневник и делала записи: о ценниках, странном покупателе, обрывках снов. Однако пальцы дрожали, мысли ускользали, не успев оформиться, и она сжимала ручку сильнее, чем нужно, чтобы не выдать слабость. Иногда она просто вертела ее в руках, уставившись в пустоту, и быстро встряхивалась, если кто-то приближался.              Эдгар молчал, словно специально избегая разговоров. Он занялся скучными делами: пересчитывал упаковки, поправлял витрину. Иногда бросал взгляд на Колетт, когда та записывала что-то в блокнот, но не произносил ни слова. В этот час они оба больше слушали: слабую музыку из колонок, скрип половиц, редкие звуки колокольчика над дверью.              Где-то между этими рутинными движениями Эдгар вышел в подсобку и на несколько минут пропал. Вернувшись, он не сказал ни слова, но в его лице появилось нечто чуть более собранное — как будто он сделал выбор и внутренне успокоился. На самом деле он просто позвонил матери. Голос ее был немного сонный, но доброжелательный. Эдгар, немного смущенно, спросил, не будет ли она против, если он останется у коллеги с ночевкой. Мама ответила просто: «Только не забудь завтра позавтракать». Он пообещал.              Постепенно магазин пустел. Посетителей становилось все меньше, разговоры стихли. Колетт проводила взглядом женщину с внуком, помогавшую подобрать фигурку, и вернулась к прилавку. Она потерла затекшую шею, чувствуя, как усталость накатывает волной, но тут же выпрямилась, не желая показывать слабость. Эдгар поднимал коробки и аккуратно расставлял их на верхней полке. Вдруг что-то блеснуло и упало. Значок звякнул об пол. Эдгар поднял его и усмехнулся, глядя на Колетт. Она закатила глаза, чувствуя легкое раздражение, смешанное с тяжестью в груди.              — Вот только не начинай, — пробормотала она, поднимая значок и ставя его на место. Движение получилось неловким, и она незаметно сжала кулак.              В это время из подсобки снова появился Грифф — с блокнотом, в пальто, с тем самым выражением лица, которое обещало ворчание.              — Опять что-то отдала просто так? — спросил он, не глядя. — Брелоки, между прочим, не бесплатные.              — Ничего не дарила, — отозвалась Колетт, даже не оборачиваясь, но голос был тише, чем обычно. — Только помогла выбрать.              Грифф хмыкнул, пересчитал монеты в кассе и кивнул Эдгару:              — По крайней мере, касса цела. С этим у тебя, кажется, порядок.              Эдгар лишь пожал плечами.              — Точно, — вдруг сказала Колетт вслух, будто что-то вспомнила. Она наклонилась, полезла под прилавок и вытащила тонкую гирлянду — с простыми теплыми лампочками. Пальцы слегка дрожали, но она начала закреплять ее над витриной, прищурившись от света ламп.              — Зима все-таки. Немного света не повредит, — пробормотала себе под нос, стараясь звучать бодро.              Эдгар подошел ближе, чтобы помочь закрепить край.              — Могла бы повесить вчерашний чек — тоже блестит, — тихо заметил он.              — Ага, а ты мог бы вообще всего себя обмотать в гирлянде — для полноты картины, — парировала Колетт, улыбнувшись уголком губ, но улыбка быстро угасла.              Он хмыкнул, но аккуратно закрепил гирлянду ровно по центру витрины.              Колетт потянулась, облокотившись на край прилавка. Спина неприятно заныла, и глаза защипало от долгой работы при тусклом освещении, но она тут же выпрямилась, сжав кулаки за спиной.              Грифф, уже собиравшийся уходить, задержался возле двери и внимательно посмотрел на нее поверх очков:              — Слушай, выглядишь ты неважно. Если сильно устала, можете закрыться сегодня пораньше.              Колетт тут же выпрямилась еще сильнее, старательно изображая бодрость, которой не ощущала:              — Да брось, все прекрасно. Я в отличной форме, — голос дрогнул, и она сглотнула, чтобы скрыть это.              Он покачал головой, явно ей не веря, но настаивать не стал.              — Как знаешь. Но если свалишься — хотя бы не на товар. Лучше на коврик, он дешевле, — буркнул он и вышел на улицу, хлопнув дверью.              Поток покупателей понемногу замедлялся, когда в магазин вошла пожилая женщина. Шарф аккуратно обмотан вокруг шеи, на щеках — от мороза розовые пятна. Она двигалась медленно, с достоинством, и, подойдя к прилавку, достала из сумочки очки в тонкой оправе.              Колетт сразу отметила ее — не из-за возраста, а из-за той неспешной, домашней манеры, с которой та поставила сумку на стойку. Женщина мягко улыбнулась и заглянула в глубину зала, будто приглядывалась не к товару, а к самому пространству.              — Ищу подарок. Для внука. У него через неделю день рождения, — сказала она, разглаживая пальцами сложенный листок бумаги.              — Сколько ему лет? — Колетт слегка наклонилась вперед, делая голос тише, но он все равно дрожал, и она незаметно сжала кулак под прилавком.              — Десять. Вечно что-то мастерит, разбирает, собирает... Играет, конечно. Боевики, мультики, вот это все.              Колетт кивнула и жестом пригласила ее к витринам, стараясь двигаться плавно, хотя ноги подкашивались.              — У нас есть парочка вариантов. Спайк, Ворон, Пайпер... Вот, — она подняла фигурку Ворона, но рука дрогнула, и она быстро сжала ее в кулак, прежде чем продолжить. — Мрачноватый, но его любят. Наверное, узнают себя.              Женщина рассмеялась — негромко, с легкой хрипотцой.              — Прямо в точку. Он у нас такой же: хмурый, но добрый. Давайте его.              Колетт усмехнулась и, покосившись на Эдгара, пробормотала чуть тише:              — Ну, хмурость — это вообще новый тренд. Особенно среди тех, кто работает в этом магазине.              Женщина заметила взгляд и, поймав суть, мягко улыбнулась, но ничего не сказала — только чуть сжала губы, сдерживая смешок.              Перед тем как потянуться за упаковкой, Колетт спросила:              — А на улице сильно холодно? Мы тут целый день внутри, даже не знаем, что там творится, — голос слегка дрогнул, и она сглотнула.              — Пронзает, — ответила женщина, поправляя шарф. — И ветер противный, прямо в лицо. Зимой, как всегда.              — Тогда дам вам пакет поплотнее, — кивнула Колетт, стараясь звучать уверенно. — Пусть хотя бы до дома доживет, а не развалится по пути.              — Он все равно раздерет, — женщина усмехнулась. — Но хоть начнет с дома.              Когда все было готово, она расплатилась, неторопливо пересчитала сдачу, и, задержавшись у выхода, сказала:              — У вас тут хорошо. По-настоящему. Спасибо, что не спешите.              — Приходите еще, — тихо ответила Колетт, заставляя себя улыбнуться, хотя глаза защипало от усталости.              Дверь захлопнулась, и магазин снова затих. Только гирлянда у витрины слегка покачивалась от сквозняка, отражая мягкий уличный свет.              Колетт постояла немного, глядя на пустой зал. После долгих часов шума и мельтешения такая тишина давила на грудь, и она сжала кулаки, будто пыталась удержаться на плаву. Воздух вокруг сжался, все притихло — даже музыка в колонке стала тише, словно фон к затухающему дню. Эдгар что-то перебирал за прилавком, звук его движений возвращал реальность. Она отвернулась, пряча лицо, не желая, чтобы он заметил, как ей тяжело.       

***

      Последний покупатель захлопнул за собой дверь, и магазин будто выдохнул — тишина накрыла помещение сразу, без перехода. Колокольчик еще пару секунд дрожал, звеня в пустоту.              Они не стали останавливаться сразу. Руки по инерции продолжали движение: Колетт пересматривала витрины, выравнивала упаковки, поправляла крючки на стойке с брелоками. Эдгар молча собирал чеки и убирал коробки под прилавок, его движения были размеренными, чуть замедленными — как у человека, который знает: все, что осталось, — просто доработать.              Тишина в магазине ощущалась иначе, чем в начале дня. Она стала глубже и устойчивее, словно само пространство просило о паузе.              Колетт задержалась у витрины, провела пальцами по стеклу и, обернувшись, подошла ближе к кассе. Эдгар как раз заканчивал пересчет монет, аккуратно складывая их в лоток.              — Эдгар, — тихо сказала она, остановившись рядом. — Я, наверное, все-таки закроюсь пораньше.              Он бросил на нее взгляд, короткий, но внимательный. Она не пыталась улыбнуться — не в этот раз. Руки дрожали чуть сильнее обычного, и кожа под глазами казалась тоньше, чем утром.              — Просто… день какой-то тяжелый, — продолжила она, уже тише. — Не то чтобы что-то случилось. Просто... будто сил хватает на пару часов меньше, чем нужно. Все еще не до конца отошла от того, — она кивнула неопределенно, — ты знаешь. Месяц прошел, но иногда все равно как будто тянет назад.              Он не перебивал. Слушал.              — Я справляюсь, — добавила она почти сразу, с той же поспешной интонацией, с которой люди говорят «со мной все в порядке», не желая признаться, что это не совсем так.              Эдгар медленно кивнул и закрыл крышку кассы с легким металлическим щелчком.              — Давай, — спокойно ответил он. — Уже и так достаточно сделали.              Колетт выдохнула — не шумно, но так, будто из груди ушло напряжение.              Она выключила колонку, и магазин будто приглушил дыхание. Щелчок выключателя погасил свет — сначала в зале, потом на витрине. Окна остались единственным источником слабого света: уличные фонари отражались в стекле, и магазин на несколько секунд показался им обоим совсем другим — пустым, почти хрупким.              Эдгар занес сумму в журнал Гриффа, быстро и четко, и убрал ручку обратно в ящик. Пальцы его двигались все так же уверенно, но в них чувствовалась та же усталость, что звучала в голосе Колетт. Не напряжение — именно усталость прожитого дня.              Они не торопились. Несколько минут молча бродили по залу, проверяя, не оставили ли чего-нибудь. Затем вместе направились в подсобку, где даже вдвоем было тесно. Колетт надела куртку поверх свитера. Эдгар нашел свою темную куртку и натянул капюшон. Ворчания и шуток не было, только шелест одежды, приглушенный свет и ощущение, что вечер уже давно наступил.              Они выключили последний свет, закрыли дверь и вышли на улицу. Ледяной ветер сразу ударил в лицо. Колетт плотнее закуталась в шарф, а Эдгар засунул руки в карманы. Асфальт блестел в свете фонарей. Они шли знакомым маршрутом, не торопясь. Шаги были ровными, синхронными.              Колетт вдруг остановилась и посмотрела на него.              — Слушай, — сказала она приглушенным шарфом голосом, — прежде чем пойдем ко мне, я хочу заглянуть в сувенирную лавку.              Эдгар бросил на нее косой взгляд. Под капюшоном едва заметно приподнялась бровь.              — Мы только что вышли из одной.              Колетт тихо усмехнулась. Смех повис в холодном воздухе и тут же исчез.              — Да, но не думаю, что Байрону понравится значок с физиономией кого-нибудь из Бравлеров.              Помолчала. Потом, уже тише:              — Он вообще не по части Старр Парка. Ему бы что-то... не такое детское.              Эдгар чуть кивнул — тем самым кивком, которым он соглашался, но развивать тему не собирался.              — Логично.              Они перешли улицу молча. Под подошвами ботинок легко щелкал тротуар. Машин почти не было — только редкие вспышки фар вдали.              Колетт спрятала руки в рукава и снова скосила на него взгляд.              — Знаешь, — сказала она после паузы, — ты у нас бываешь чаще, чем кажется. Даже если по факту — не так уж и часто.              Эдгар не задумался ни на секунду:              — У меня накопительная карта. Пять визитов — и твой папа разрешит жить у вас на чердаке.              Колетт фыркнула:              — Отлично. Предупрежу мышей.              Он усмехнулся краешком рта, но промолчал. Улица впереди сужалась между домами, фонари здесь светили тусклее. Голос Колетт снова стал мягче.              — Странно, как это стало… чем-то постоянным. Ты приходишь. Вечера сами собой складываются — ужин, что-то на экране...              Эдгар выдохнул. В воздухе повисло облачко пара.              — Ага. Как график.              Колетт взглянула на него, уловила его профиль под капюшоном.              — Осторожней, — сказала она, легко толкнув его плечом. — Привыкнешь еще.              Он не ответил сразу. Они шли молча, и только ветер свистел за их спинами. Эдгар смотрел прямо перед собой, его лицо было сосредоточенным. Колетт почувствовала, как напряжение между ними нарастает.              — Может, уже привык, — наконец произнес он, его голос прозвучал глухо.              Они свернули за угол, и их шаги зазвучали громче. Впереди показалась лавка с тускло светящимися окнами и едва заметной вывеской, покрытой инеем. Колетт толкнула дверь, и колокольчик над ней устало звякнул. Холодный воздух ворвался внутрь, смешивая запахи бумаги, мебельной политуры и чего-то сладкого у прилавка.              В лавке царила тишина, нарушаемая лишь негромкой инструментальной мелодией, доносившейся из динамика под потолком. Колетт остановилась у входа, ее взгляд быстро скользнул по залу.              — Так, — сказала она, обернувшись к Эдгару. — Разделимся и обойдем. Встретимся у кассы через десять минут.              Он кивнул и уже направился к боковому ряду.              — Постарайся не заблудиться.              — Мечтай, — бросила она с усмешкой и свернула в другую сторону.              Эдгар медленно шел по магазину, погруженный в свои мысли. Он задумчиво рассматривал товары, не обращая внимания на витрины. Его взгляд задержался на полке с книгами, и ему показалось, что некоторые обложки были ему знакомы. В голове крутились идеи: что выбрать? Что-то практичное или с намеком? Эдгар не был уверен, что считается хорошим вкусом, когда подарок предназначается человеку, который прожил достаточно долго, чтобы иметь шесть разных версий самого себя.              Он прошел мимо стойки с посудой, и его взгляд остановился на кружке. Глубокий зеленый цвет, гладкая глазурь, ручка, свернувшаяся в форме змеи. Она выделялась на фоне остальных — сдержанная, изящная, совсем не похожая на яркие кружки с надписями и узорами. Эдгар остановился и взял ее в руки. Она оказалась тяжелее, чем ожидалось.              — Эй, Эдгар, что там у тебя? — окликнула его Колетт из соседнего прохода. Она держала в руках блокнот и несколько свернутых открыток — видимо, нашла что-то по делу.              Эдгар обернулся, слегка удивившись ее внезапному появлению.              — Да ничего особенного, — ответил он, держа в руках кружку с изображением змеиной ручки. — Просто попалась на глаза.              Колетт подошла ближе, ее карие глаза с любопытством уставились на кружку.              — Ручка-змея? — приподняла бровь Колетт. — Интересный выбор.              Эдгар почесал затылок, слегка смутившись.              — Подумал… может, Байрону понравится. Он ведь, ну… змей любит.              Колетт хмыкнула, сделав глоток из стакана.              — Любит — это мягко сказано. Он на них помешан. Но если рассуждать так, то ему каждый второй гость дарит кружку. Ты в курсе, что половина дома уже завалена ими? Эти праздники — просто бедствие.              Эдгар задумчиво посмотрел на кружку, вертя ее в руках.              — Да, но, кажется, такой у него точно еще нет.              Колетт наклонилась, чтобы рассмотреть кружку поближе.              — Может быть, — признала она, чуть прищурившись. — Странная, но... в ней что-то есть.              Эдгар кивнул, переведя взгляд на нее.              — А ты что в итоге выбрала?              Колетт слегка поморщилась, словно сомневалась, но все же ответила:              — Я думала про книгу.              Эдгар приподнял бровь.              — Книгу? Ты хочешь подарить книгу человеку, у которого дом похож на библиотеку?              Колетт улыбнулась, но как-то грустно.              — Да. Но я подумала, что это должна быть особенная книга.              Эдгар наклонил голову, заинтересованный.              — И что за книга?              Колетт махнула рукой в сторону стеллажа, все еще держа кружку.              — Пошли покажу.              Они вместе прошли к книжному стеллажу, лавируя между сувенирами и открытками. Колетт достала книгу в твердом переплете с немного потертым корешком.              — «Однажды в бою...» — прочитала она вслух.              Эдгар посмотрел на обложку, нахмурился:              — Разве это не детская книга?              Колетт кивнула, перелистывая первые страницы.              — Была. Но это переиздание. Серьезное, взрослое. Там та же история, но без упрощений — и с гораздо большим вниманием к деталям. Стало почти как фэнтези. Настоящее и продуманное.              Она провела пальцем по полям текста.              — Я тут несколько страниц читала. Тут что-то про память, про то, как истории в нас остаются. Меня зацепило.              Эдгар смотрел, как она бережно листает дальше, чуть поддевая страницу большим пальцем.              — Ну что ж, — сказал он, слегка усмехнувшись, — похоже, у нас с тобой одинаковое чутье на сомнительные подарки.              Колетт подняла бровь. Потом в глазах мелькнул знакомый огонек — тот самый, который обычно означал, что вот-вот последует ее “гениальная” идея.              — А давай возьмем оба, — сказала она. — Я подарю книгу, а ты — кружку.              Эдгар моргнул, удивленно глядя на нее.              — Оба? — переспросил он, все еще не веря в происходящее.              — Угу, — кивнула Колетт, чуть улыбнувшись.              Эдгар нахмурился, обдумывая ее слова.              — Не думаю, что он вообще захочет что-то от меня, — пробормотал он, отводя взгляд.              Колетт остановилась и повернулась к нему.              — Не говори так, — сказала она, ее голос стал немного строже. — Это глупость.              Эдгар вздохнул и посмотрел на кружку, которую держал в руках.              — Ладно, — наконец ответил он, сдаваясь.              Они молча дошли до кассы, расплатились и разложили покупки по своим сумкам. На улице их встретил снег — пока они были в магазине, он успел начаться. Крупные хлопья медленно падали с неба, кружились в воздухе и таяли, едва коснувшись асфальта или их одежды. Колетт запрокинула голову, наблюдая за этим тихим танцем.              — Знала же, что надо было взять зонт, — пробормотала она, поправляя капюшон.              Эдгар усмехнулся:              — А зачем тебе зонт зимой?              Она взглянула на него, как на человека, который только что сказал что-то вопиюще нелепое.              — Чтобы от снега укрываться! Или что, думаешь, он будет вокруг тебя вежливо кружиться?              Он хмыкнул, и лицо у него стало немного мягче.              — Хорошо. Допустим, ты права, — сказал он, поправляя шарф.              Колетт чуть улыбнулась и, прижав лямку рюкзака к плечу, мягко толкнула его локтем.              — Давай поторопимся, — сказала она.              Они двинулись вперед. Под подошвами глухо шлепал влажный асфальт. Снег постепенно редел, но все еще напоминал — декабрь, как ни крути.              Они шли молча, не торопясь, и в этой тишине было что-то свое. Просто шаги, редкие звуки города, и легкое ощущение, что все идет как надо. Дом впереди — тот самый, который всегда казался чуть теплее, когда они возвращались туда вместе, — уже ждал их.

***

             К моменту, когда они достигли дома Байрона, снег превратился в легкую крупу, едва заметную в тусклом свете. Крыльцо тихонько скрипнуло под их шагами, припорошенные снегом доски выдавали недавнее присутствие зимы.              Колетт поднялась по ступенькам и решительно нажала на кнопку звонка. Изнутри раздался приглушенный звук, словно доносившийся из другого мира. Эдгар стоял рядом, спрятав руки в карманы, его плечи были втянуты от холода.              В доме раздались твердые шаги, затем скрипнула приоткрывающаяся дверь. На пороге появился Байрон, опираясь на трость. Его темный жилет и домашние тапочки придавали ему уютный и будничный вид. Он приподнял бровь, словно оценивая сам факт их появления.              — А вот и наша курьерская служба, — проговорил он. — Опять вы. И так быстро.              Потом взгляд скользнул к Эдгару. Повисла короткая, но ощутимая пауза.              — А этот уличный беспризорник нам сегодня зачем?              Колетт не моргнула.              — Помогает готовиться к завтрашнему приему.              Байрон хмыкнул и отступил в сторону, открывая проход в дом.              — Прием, разумеется. Это же не твой день рождения, Колетт. Мне не нужны гирлянды и пляшущие скелеты в сомбреро.              Эдгар слегка переместил вес с ноги на ногу, не зная, куда смотреть. Ворот куртки намок и прилип к шее.              Байрон бросил на него еще один острый взгляд, прищурился.              — Да заходи уж, раз пришел, — пробурчал он и махнул рукой. — Хотя, честное слово, ты всегда мокрый. Дождь, туман, снег — они что, за тобой следят?              Колетт с трудом сдержала смешок, когда Эдгар переступил порог, пробормотав что-то неразборчивое и начав расстегивать куртку. Ткань была холодной и жесткой от снега. Его ботинки оставляли на полу влажные следы.              Внутри было тепло — будто они вошли в другое время года. Воздух пах старым деревом, чуть затхлой обивкой и чем-то на плите у Байрона — насыщенным, пряным, с нотками трав и специй.              Колетт сняла куртку и бросила ее на стул в коридоре, после чего направилась в гостиную. Она села на диван с громким вздохом удовольствия.              Эдгар последовал за ней и опустился в кресло напротив, непроизвольно выдохнув сквозь зубы.              — Будто весь день на ногах, — пробормотал он, вытянув ноги и потирая шею.              Из кухни доносился все более отчетливый запах — лук, что-то печеное, возможно, розмарин. Аромат впитывался в стены, оседал в воздухе, делая его мягким и уютным.              Колетт посмотрела на него с дивана:              — Хочешь упаковать подарки, пока он занят?              Эдгар перевел взгляд на кухню, потом снова на нее.              — А он точно не увидит?              — Он готовит. Не поднимет головы еще час, — ответила она, уже вставая. — Сейчас принесу все.              Она скрылась в коридоре и вернулась через несколько минут с охапкой оберточной бумаги, скотчем и коробкой, полной лент всех цветов и размеров. Все это она вывалила между ними, села на пол по-турецки и начала резать бумагу.              Колетт развернула лист золотистой бумаги с напечатанным узором и ладонью пригладила его по полу. Мягкий шелест наполнил тишину между ними.              — Так, — сказала она, поднимая рулон скотча как трофей. — У нас примерно двадцать минут, пока он не начнет шариться. Работаем как шпионы: тихо, быстро и — без блесток.              Эдгар приподнял бровь, держа кружку обеими руками.              — Кто вообще упаковывает подарки с блестками?              — Ты бы удивился, — мрачно ответила Колетт, отрывая полоску скотча зубами. — Это почти эпидемия.              Он тихо фыркнул и потянулся за простой лентой. Пальцы двигались аккуратно: он придерживал кружку, стараясь уложить бумагу ровно, несмотря на неудобную форму.              — Ты все усложняешь, — заметила Колетт, бросив взгляд на его старания. — Это кружка, а не взрывное устройство.              — Ага, — пробормотал он. — Попробуй сама завернуть что-нибудь, у чего ручка в виде змеи.              Она пододвинулась ближе, наклонилась и легко подтолкнула его локоть, помогая прижать край бумаги.              — Вот. Командная работа.              Он посмотрел на нее чуть в сторону, с оттенком сомнения:              — Ты подозрительно хорошо в этом разбираешься.              — Я с десяти лет упаковываю ему подарки, — сказала Колетт. — Один раз сделала подарочный пакет из коробки от хлопьев. Попробуй переплюнь.              Эдгар коротко рассмеялся — негромко, но по-настоящему — и вернулся к ленте.              Из кухни, за приоткрытой дверью, Байрон стоял у плиты с деревянной ложкой в руке, медленно помешивая что-то в кастрюле. Аромат жареного чеснока и трав становился все насыщеннее. Он не вышел и не заговорил, но когда снова услышал, как Колетт смеется — открыто, без защиты — уголки его губ едва заметно дрогнули в самой редкой и по-настоящему искренней улыбке.              В гостиной Эдгар аккуратно отодвинул в сторону завернутую кружку — зеленая бумага, черная лента, завязанная слегка криво, но старательно. Он мельком посмотрел, чем занята Колетт: она склонилась над новым, прямоугольным свертком, сжав губы, язык чуть выглядывал от сосредоточенности.              — Значит, вот чем ты обычно занимаешься накануне.              — М?              — Ну… всем этим. Заворачиваешь подарки. Делаешь красиво.              — Да, — тихо отозвалась она, не поднимая головы. — Это как… остановить день, чтобы он не пролетел слишком быстро. Немного притормозить. Подумать о том, что важно.              — В принципе, у тебя все красиво получается, — заметил он после паузы. — Учитывая, что ты скрапбукингом занимаешься, неудивительно.              Она усмехнулась краешком губ, но не ответила сразу. Лишь продолжила резать бумагу, сосредоточенно, уверенно, не сбиваясь с ритма.              Он больше ничего не говорил, но в его взгляде что-то поменялось — не резко, а почти незаметно. Будто ее слова, и ее молчание, отложились у него внутри — тихо, но надолго.              Колетт завязала последнюю ленту, села на пятки и выдохнула.              — Неплохо.              — Похоже на настоящий труд, — заметил Эдгар. — Можно даже подумать, что нам не все равно.              Колетт фыркнула, легко толкнула его локтем.              — Мне и правда не все равно. — Голос у нее был спокойный, без нажима. — Раз уж делаю — хочется, чтобы было хорошо.              Из кухни сквозь тишину донесся голос Байрона — сухой, но отчетливый:              — Ну все, вы, помощники Санты. Если закончили, еда на столе. До того, как остынет.              Колетт закатила глаза, но улыбнулась.              — Иди ешь, — сказала она, собирая обрывки бумаги и ленты. — Я унесу все эти коробки к себе.              Эдгар замер, как будто не решаясь.              — Ты уверена? — спросил он, глядя на нее с сомнением.              — Абсолютно, — отрезала она, вставая и аккуратно складывая коробки. — И, кстати, ты давно должен был понять, что он безопасный. А то до сих пор шарахаешься, как в первый раз.              Эдгар усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень сомнения.              — А ты попробуй не шарахаться от него с первого раза, — парировал он.              — Тогда пошевеливайся, — бросила она, уже исчезая в коридоре. — Он, между прочим, не любит, когда его заставляют ждать.              Эдгар, выдохнув почти со смехом, направился на кухню, следуя за манящим запахом ужина и привычным звуком: Байрон уже расставлял тарелки. Войдя, он увидел накрытый стол. Ничего особенного, но уютно и по-домашнему: мягкие картофельные лепешки, запеченные бобы в маленькой керамической миске, теплые, слегка дымящиеся толстые ломти хлеба и яичница-болтунья, посыпанная зеленым луком. Рядом стоял чайник с крепким черным чаем, который Байрон наливал с той же сосредоточенностью, как и когда готовил свои зелья.              Поначалу они сидели вдвоем — Эдгар и Байрон. Тот не сказал ни слова, не сверлил его взглядом, не поджимал губы, просто ел, как будто присутствие Эдгара за столом было вполне нормальным для него. Эдгар ел медленно, сначала с легкой настороженностью, но молчаливое спокойствие Байрона действовало странно умиротворяюще. Все было просто.              Через несколько минут вернулась Колетт — уже не в свитере, а в темной футболке и домашних штанах, с собранными волосами. Она выглядела так, будто наконец-то позволила себе выдохнуть. Села за стол, потянулась за хлебом — и вечер словно стал по-настоящему домашним.              Они ели втроем, наслаждаясь уютной тишиной. Звон столовых приборов, тихий шум чайника и случайный скрип стула добавляли атмосфере тепла и спокойствия. С каждым кусочком Эдгар чувствовал, как напряжение спадает, а Колетт казалась счастливой просто быть здесь — среди привычных стен и ароматов домашней еды.              Когда Байрон доел, он поставил чашку в раковину, обернулся к ним и коротко сказал:              — Уберете за собой. Я на сегодня закончил.              Не дожидаясь ответа, он вышел из кухни и скрылся в коридоре — трость постукивала по полу, шаги были размеренными. Его уход был не резким, но совершенно окончательным — как человек, который знает, что сделал все, что хотел, и теперь может позволить себе тишину.              Колетт проводила его взглядом, потом потянулась и с тихим стоном встала, потирая шею.              — Пошли, — зевнула она. — Дай мозгам отдохнуть. Хотя бы на час.              Она щелкнула пультом, включая телевизор. На экране уже шел старый приключенческий фильм, который выглядел так, словно его время прошло, но именно это делало его уютным. Рыжеволосый мужчина в очках, явно не местный и не особенно честный, крался к затопленному храму посреди джунглей. Все шло по плану, пока на берегу не появились местные охранники. Босоногие, с копьями, они с подозрением наблюдали за происходящим. Через минуту все пошло наперекосяк: вода, крики, затопленные коридоры. Герой едва не захлебнулся, его нужно было вытаскивать.              Колетт выключила верхний свет. Комната погрузилась в мягкую синеву, которую отбрасывал телевизор, отбрасывая слабые блики на стены. Пламя свечи рядом чуть колыхалось от легкого движения воздуха. Эдгар устроился на подушках, его шарф все еще болтался на шее. Фильм шел, герои ныряли, стрелы свистели в листве, а его дыхание становилось ровнее. На середине фильма его голова с легким стуком упала на подушку рядом с ней. Он спал.              Колетт мельком взглянула на него. Лицо Эдгара было расслабленным, дыхание спокойным, волосы взъерошены. Она не стала его будить, просто подтянула колени к груди, укуталась в свитер и позволила себе улыбнуться. Это была небольшая, усталая, но настоящая улыбка.              Комната дышала размеренностью. Глухой голос диктора на фоне, мягкий свет свечи, редкий скрип пола под их весом создавали ощущение уюта. Она наслаждалась этим моментом покоя, тишиной.              Фильм продолжал гудеть. Далекий шум джунглей, всплески, приглушенные звуки погони. И вдруг резкий металлический лязг прорезал пространство, словно удар по сухому воздуху.              Эдгар дернулся, резко сел, глаза распахнулись.              — Что за черт? — хрипло спросил он, оглядываясь. Шарф сбился набок, дыхание спутанное.              Колетт вздрогнула, потянулась за пультом и погасила экран. Комната сразу провалилась в тишину. Осталась только свеча — ее пламя дрожало в такт сердцебиению.              Снизу донесся легкий шорох, будто что-то скользнуло по полу. Недостаточно громко, чтобы испугаться, но достаточно, чтобы насторожиться.              — Забей, — тихо сказала она, прислушиваясь. — Наверное, папа что-то уронил. У него вечно полки перегружены.              Но голос звучал сдержанно. Не испуганно, но без прежней легкости. Эдгар встал, потер лицо, нащупал ботинки.              — Этот звук был слишком… прямой, — пробормотал он, — как железо о плитку.              Колетт посмотрела на него, потом машинально на часы.              — Поздно уже, — произнесла она, разом став деловой. — Завтра все равно рано вставать. И тебе надо отдохнуть.              Она потянула его за руку, мягко, но уверенно, увлекая в коридор.              — Папа сам разберется со своими грохотами. Если что-то серьезное — он хотя бы позовет.              Эдгар не спорил. Он просто кивнул и пошел следом.              Колетт задержалась у прохода, окинула взглядом гостиную — остывшую, тихую, с пустыми чашками и чуть съехавшим пледом.              Она задула свечу быстрым движением. Они поднялись на второй этаж — шаги звучали глухо на деревянной лестнице. Свет наверху был мягкий, почти не тревожный, лишь намекал на конец дня. В комнате Колетт все оставалось на своих местах: стопка книг у кровати, мягкий свет от настольной лампы, немного хаоса на комоде — живой беспорядок, в котором не хотелось ничего менять.              Эдгар, как обычно, направился к подоконнику, не спрашивая. Его место. Он привычно забрался на обитую сидушку, устроился боком, подтянул колени. Колетт, стягивая с себя свитер, усмехнулась:              — Вот уж стабильность. Даже коты так не привязываются к одному месту.              — Ты должна была привыкнуть, — отозвался он, не оборачиваясь.              — А удобно хоть? — спросила она уже мягче, садясь на край кровати и бросая взгляд в его сторону. — У меня, между прочим, матрас мягкий. Почти как облако.              — Мне и так нормально, — буркнул он и устроился глубже, поправив подушку у спины.              Он солгал. После каждого вечера, проведенного у подоконника, его спина ныла от напряжения. Но он никогда не жаловался, просто принимал как данность. Потому что так было проще. Потому что это место было для него особенным.              Они замолчали. Комната погрузилась в знакомую вечернюю тишину: едва слышный гул с улицы, редкие трески половиц. Усталость окутала их, сгущая воздух.              Колетт легла, подложив руку под щеку, и через мгновение тихо сказала:              — Спокойной ночи, Эдгар.              Он не ответил сразу. Только потом, почти шепотом:              — И тебе.              Тишина потянулась еще немного. Потом она услышала, как он переворачивается, устраивается заново, как мягко хрустит дерево под его весом.              — Знаешь, — пробормотала она, уже почти сквозь сон, — если ты когда-нибудь решишь спать не на подоконнике — я обижусь.              — Не переживай, — так же тихо отозвался он. — Меня пока устраивает спать здесь.              Она улыбнулась в подушку, не открывая глаз.              В комнате воцарилась тишина — ни звука, ни света, ни лишних движений. Только двое, которым было достаточно находиться рядом.       

***

             Будильник разорвал утреннюю тишину ровно в восемь.              Колетт застонала в подушку, протянула руку, нащупала ближайшую подушку и лениво швырнула ее в сторону — не сильно, но достаточно, чтобы достичь цели.              Подушка ударила Эдгара в плечо. Он шевельнулся, тихо пробормотал что-то себе под нос и нехотя поднялся с подоконника.              — Серьезно? — хрипло спросил он, едва разлепив глаза. — Мы теперь так просыпаемся?              — Ты храпел, — отозвалась Колетт, не глядя на него. Она уже села, убирая волосы с лица. — К тому же, сработало.              Эдгар свесил ноги и потер затылок. Шарф за ночь перекрутился и съехал на плечо, футболка помялась во сне.              — В следующий раз просто ткни меня, — пробурчал он.              Колетт встала и, зевая, пересекла комнату. Натянула свободный свитшот и леггинсы с кресла у кровати, не пытаясь ничего сочетать.              — В следующий раз, — бросила она, скользнув по нему насмешливым взглядом. — Поглядим.              Эдгар промолчал, поправил футболку и вышел за ней в коридор. Их шаги глухо отдавались по деревянному полу.              На лестнице доски жалобно скрипнули. Наверх поднялась волна теплого воздуха — ваниль, сахар, что-то медленное, сладкое, печется в духовке. Из кухни доносилось тихое бульканье кофеварки и ровное гудение тепла — там уже что-то происходило.              Байрон стоял у стола, закатанные рукава, пальцы в муке, лепил тесто на доске. Кофемашина за его спиной щелкнула и зашипела.              Он поднял взгляд, когда они вошли.              Но Колетт не остановилась на пороге — она с разбегу влетела на кухню, громко и весело:              — С днем рождения, папа!              И прежде чем он успел что-то сказать, обняла его — быстро, крепко, без предупреждения, оставив на его жилете следы муки. Байрон слегка вздрогнул, но не отстранился. Только выдохнул сквозь нос и покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то теплое.              Эдгар остался у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу. Сцена, на которую он будто не был приглашен, заставила его опустить взгляд и на секунду почувствовать себя лишним.              Колетт отступила, поправила волосы и только тогда заметила, что он остался позади.              — Заходи уже, — бросила она. — Не стесняйся, тут все свои.              Только теперь они оба остановились у входа, все еще сонные, но аромат завтрака окончательно вернул их в реальность.              Байрон осмотрел их — двоих помятых, молчаливых, будто потерянных, и усмехнулся краешком рта.              — Доброе утро, — сказал он. — У вас два варианта: яйца или блинчики с сиропом. Выбирайте.              Колетт потянулась, зевая.              — Блинчики на завтрак? Это не слишком очевидно?              Эдгар поморщился от света, который пробивался сквозь занавески, и потер глаза.              — Блинчики, — произнес он, наконец, глядя на Байрона. — И чтобы с сиропом. Много сиропа.              Байрон поднял бровь и потянулся за новой миской.              — Не думал, что ты такой фанат сиропа, — заметил он. — Похоже, под этим мраком у тебя романтик прячется.              Эдгар промолчал, но его взгляд стал чуть теплее. Оба сели за стол — Эдгар ссутулился, скрестив руки, Колетт наклонилась вперед, уперевшись локтями в стол — и оба уставились на Байрона, как коты, услышавшие открывающуюся банку.              Байрон оторвался от миски, посмотрел на них и тяжело вздохнул.              — Почему вы пялитесь на меня, как цыплята? — проворчал он. — Сами по себе блинчики не испекутся. Пропылесосьте коридор, пока гости не пришли. Хотите завтрак — заработайте.              Колетт усмехнулась, уже вставая.              — Есть, шеф, — сказала она и легонько толкнула Эдгара бедром. — Пошли, сиропный мальчик.              Эдгар поморщился, оставаясь сидеть.              — Не называй меня так.              — Уже поздно, — пропела она, исчезая в коридоре.              Он поднялся нехотя, буркнув что-то невнятное, и Байрон благоразумно сделал вид, что не расслышал.              Пылесос застонал своим привычным механическим голосом, когда они пошли по коридору. Колетт вела его одной рукой, проворно обходя углы, шнур тянулся за ней, как поводок. Эдгар молча следовал за ней, изредка наклоняясь, чтобы поправить сбившийся коврик или отодвинуть ногой чей-то забытый ботинок.              — Эй, — крикнула она через плечо, перекрывая шум, — протри подоконники у входа, а то там жуть.              Эдгар не спорил. Взял тряпку из шкафа и принялся за дело — молча, с тем же невозмутимым лицом. Сквозь стекло скользил косой утренний свет, цеплялся за пыль. Он стирал ее спокойными, точными движениями.              Когда они закончили, коридор выглядел чисто, а в доме будто стало больше воздуха.              Они остановились у двери в кладовку. Колетт бросила шнур на пол и облокотилась о косяк с ухмылкой.              Эдгар взглянул на нее, потом на дверь, потом снова на нее.              — Только попробуй напомнить, — пробурчал он.              Колетт рассмеялась — легко, без всякой попытки сдержаться.              — Я тебе напомню, — сказала она. — Каждый раз буду.              Он закатил глаза, но промолчал, лишь уши его слегка покраснели. В этот момент до них донесся теплый, манящий аромат свежей выпечки: запах масла, карамельных корочек и крепкого кофе, от которого воздух становился густым.              Без слов они повесили пылесос, бросили тряпки в корзину и направились обратно на кухню. Войдя, они увидели, как Байрон ловко переворачивает блинчики на сковороде. Его движения были точными и уверенными, словно он делал это не в первый раз, а сотни раз, и в комментариях не нуждался. Кухня наполнилась ароматом подрумянившегося теста и сахара.              Завтрак прошел в тишине, но не в напряженной. Колетт ела сосредоточенно, словно выполняя важную работу. Ее внимание было таким же сосредоточенным, как и обычно, когда она занималась штопкой или работой. Эдгар, напротив, сидел, слегка ссутулившись, подперев подбородок рукой. Он смотрел на пар, поднимающийся над тарелкой, словно надеясь, что он вдохновит его на какое-то действие.              Байрон, не отвлекаясь, один раз подлил чай в заварник и снова вернулся к своим делам. Колетт, дожевывая последний кусок, предложила помощь, но Байрон лишь коротко махнул рукой, не глядя на нее:              — Без надобности. Лучше не мешай.              Она не возражала. Только слегка усмехнулась, кивнула в сторону коридора и повернулась к Эдгару:              — Пойдем? Ко мне?              Он моргнул, все еще немного сонный, но кивнул и нехотя поднялся со стула.              Они на цыпочках поднялись наверх, босиком, в носках. Когда Колетт открыла дверь в свою комнату, атмосфера сразу изменилась. Свет стал мягче, воздух — теплее. Все вокруг дышало покоем и жизнью: книги на подоконнике, недовязанный шарф, брошенный на спинку стула, куртка, свисающая с дверной ручки.              Колетт с привычной легкостью забралась на широкий подоконник, поджав под себя ноги, с телефоном в руках. Эдгар молча прошел через комнату и опустился на кровать. Матрас вздохнул под его весом. Роли поменялись: теперь она — в углу, а он — в самом удобном месте.              В его руках оставалась старая книга, которую он случайно схватил со стола, когда они проходили мимо. Обложка из потертого коричневого картона с облупившимися краями выглядела так, будто ее хранили несколько поколений. Он пролистал несколько страниц и поднял брови:              — Эта штука из сороковых или даже восемнадцатого века.              Колетт, не отрывая глаз от экрана, ответила:              — Она принадлежала прабабушке или кому-то из ее семьи. Большинство старых вещей у нас от них.              Эдгар продолжал листать страницы, но не читал. Язык книги был тяжелым, а текст — плотным и трудным для восприятия. Он позволил книге раскрыться у себя на коленях и просто смотрел в нее, словно ожидая, что нужный абзац сам найдется.              Из-под пола доносились негромкие звуки: стук дверей, ровное жужжание радио, которое, казалось, оставили включенным намеренно. Байрон, как всегда, трудился в одиночестве.              Здесь, наверху, все оставалось на своих местах. Никто не стучал, никто не вмешивался. Только редкие скрипы дома, меняющего свою позу, и тихие касания пальцев Колетт по экрану нарушали тишину. Она украдкой поглядывала на Эдгара, проверяя, скажет ли он что-нибудь, не заснул ли, заметил ли ее взгляды.              Он не реагировал или делал вид, что не замечает. Сидел, сгорбившись над книгой, медленно переворачивая страницы без видимой цели, словно ожидая, когда одна из них заговорит с ним.              За окном начал меняться свет. Тени на полу вытягивались, медленно смещаясь, как будто само время лениво тянулось вперед. Комната словно замерла, отделившись от дома, от гостей и всего остального. На какое-то время она принадлежала только им двоим.              Спустя некоторое время Эдгар тяжело выдохнул и запрокинул голову назад, закрывая книгу с тихим звуком.              — Я умираю с голоду, — признался он почти неохотно.              Колетт подняла глаза от телефона, вытянула ноги и в одно плавное движение поднялась на ноги.              — Я знала, что на одних блинчиках тебя надолго не хватит, — мягко поддела она. — Пошли, устроим рейд на кухню.              Эдгар медленно поднялся, с легким вздохом отложив книгу на покрывало, и последовал за ней в коридор. За то время, пока они были наверху, дом немного преобразился. Лампы вдоль стен мягко засветились, их теплый свет ложился уютными пятнами на деревянный пол. Снизу доносились аппетитные ароматы — дымок, масло, травы — все смешивалось в уютный букет, намекая на что-то вкусное и домашнее.              Когда они дошли до столовой, Эдгар замер на пороге. Стол был уже накрыт — аккуратно, почти торжественно: расставленные приборы, готовые тарелки. Все это казалось чужим, словно не его утро. Он замялся, плечи напряглись. Шагнуть вперед или остаться в проеме — он не знал.              Колетт бросила на него взгляд и мягко улыбнулась, нарушая тишину:              — Я схожу за коктейлями. Подожди здесь, — сказала она спокойно и направилась на кухню, оставив его одного.              Эдгар неловко переминался с ноги на ногу, глядя на сервированный стол. Он не знал, за что взяться, а к чему лучше не прикасаться. И прежде чем он успел что-то решить, чья-то рука мягко коснулась его плеча.              Он вздрогнул и резко обернулся. Позади стояла женщина — высокая, статная, с живой, уверенной осанкой. Ее темная кожа контрастировала с яркими малиновыми локонами, собранными в причудливую прическу, из которой торчал цилиндр с золотым ободком. Один глаз был скрыт под зеленой нашивкой с нарисованным крестом — будто из театрального костюма или магического ритуала. На плече висел мягкий, но остро выглядящий кукольный жезл с пуговичными глазами и широким шрамом-улыбкой. Одежда — пестрая, вычурная, с элементами карнавала и странной строгости. В ней было что-то от ведьмы и кукольницы одновременно.              Ее фигура будто сразу заполнила комнату: выразительная, собранная, уверенная в себе до последней детали.              — Ты, должно быть, Эдгар, — произнесла она прямо, без колебаний.              Он мгновенно напрягся. Ее взгляд был слишком открытым, слишком пронизывающим. Словно она уже знала, кто он и о чем думает. Его словно прибило этим вниманием к полу — в горле пересохло, язык прилип к небу.              Он даже не успел кивнуть, как в комнату вернулась Колетт с двумя высокими стаканами молочных коктейлей. Ее взгляд сразу нашел Эдгара — она мгновенно заметила, как тот напряжен. Глаза скользнули к незнакомке, потом обратно. Не теряя ни секунды, она шагнула между ними, спокойно и уверенно.              — Это Эдгар, — сказала она с ровной, почти домашней теплотой. — Мы вместе работаем в магазине.              Она улыбнулась женщине ярко и вежливо, мягко отвлекая ее внимание.              — Он помогает нам сегодня с подготовкой. Кстати... — она обернулась к Эдгару с той легкой, будничной уверенностью, с какой говорила всегда, — можешь отнести еду наверх? Я сейчас подойду.              Эдгар беззвучно выдохнул, благодарный за спасение. Он быстро взял тарелку с двумя румяными рыбными сэндвичами, которые аппетитно пахли, и подхватил оба стакана, стараясь удержать равновесие, не оборачиваясь на уходящую женщину.              Колетт вернулась через несколько минут и тихо прикрыла за собой дверь. Эдгар уже был почти на середине сэндвича, ел молча, взгляд устремлен в никуда — в точку, не имеющую никакого отношения к еде.              Она остановилась рядом, посмотрела на него внимательно. Он все еще сидел слегка сгорбившись, напряженный, как будто тело еще не поверило, что все уже закончилось. Колетт села на подоконник и мягко подтолкнула его локтем.              — Ты выглядишь так, будто только что из плена сбежал, — бросила она с легкой усмешкой, пытаясь хоть немного его разморозить.              Он поднял взгляд, уставший, но в лице что-то отпустило.              — Кто это вообще была? — спросил он, чуть тише обычного, но прямо.              Колетт фыркнула.              — Подруга отца, — сказала она, глядя в сторону. — Когда-то вроде как была его ученицей. Или стажировалась у него. Я не вдавалась. И не хочу, если честно.              Она махнула рукой, откидывая тему, и почти сразу же продолжила, уже другим тоном:              — Кстати, Пайпер сегодня придет.              — Кто? — отозвался Эдгар быстро, с интонацией, в которой слышалось не непонимание, а скорее сомнение.              Колетт хмыкнула.              — Да-да. Пайпер. Семья у нас с ее давно дружит. Она почти всегда бывает на таких вечерах. Уже привычка.              Колетт откинулась назад, уставилась в потолок и покрутила в пальцах трубочку от коктейля.              — Я думала, ты уже знаешь, — сказала она спустя паузу. — Мы ее пару раз упоминали. Но ты тогда вроде не слушал. Да и до этого были намеки.              Эдгар только коротко хмыкнул в ответ — без раздражения, просто как факт.              — Я многое не слушаю.              — Знаю, — кивнула она, но без упрека. — В этом ты предсказуем.              Он кивнул, но снова уставился на остатки сэндвича. Закончил есть в тишине, и по мере того как пища усваивалась, напряжение в его теле постепенно спадало. К тому моменту, когда Колетт допила половину коктейля, в комнате стало гораздо спокойнее, дышать стало легче.              Устроившись поудобнее, она взяла булочку и начала разворачивать обертку. Эдгар, немного повозившись с упаковкой от сэндвича, бросил взгляд в сторону — но в углу, где только что лежали подарки, было пусто.              Он напрягся, чуть привстав на локтях.              — Подожди… А где… Подарки?              Колетт даже не подняла головы.              — Я уже отнесла. У окна в гостиной. Все как положено.              Он замер, моргнул. Видно было, как на секунду в нем что-то екнуло — как будто пропустил важный момент.              — А... — выдохнул он, — мы не должны были... ну, вместе?              — Нет, — спокойно ответила она. — Мы не вручаем. Просто оставляем. Это больше как ритуал.              Плечи у него заметно опустились. Колетт это увидела, и уголки ее губ чуть дрогнули.              — Что? — спросила она мягко, слегка подтолкнув его плечом. — Думал, придется всучивать лично?              Он чуть отвернулся, смущенно кивнул.              — Ну… да. Типа того.              — Раньше так и было, — сказала она тише. — Но потом все поняли, что проще и приятнее — просто положить и уйти. Без лишних слов. Без неловкости.              Они снова замолчали. Колетт медленно жевала булочку, а Эдгар задумчиво крутил пустую тарелку.              Спустя долгую паузу Колетт подняла взгляд и тихо спросила:              — Ты сегодня останешься?              Он немного поерзал, покачал головой:              — Нет… наверное, пойду домой попозже.              Она не стала настаивать. Позволила разговору просто затихнуть, и оба на некоторое время погрузились в свои мысли. Первым тишину снова нарушил Эдгар:              — А ты почему не внизу, с гостями?              Колетт вздохнула, поставила стакан рядом.              — Скучно там. Одни и те же разговоры, одни и те же вопросы каждый год. А тут лучше. Можно поговорить с кем-то, кто не воспринимает все слишком серьезно.              Эдгар замер, уловив в ее словах намек, но ничего не сказал. Лишь слегка повернул голову, будто соглашаясь. Они снова погрузились в тишину. Эдгар смотрел куда-то вдаль, его взгляд был задумчивым. Колетт нервно вертела в руках трубочку от коктейля, ее пальцы дрожали.              Вдруг ее глаза расширились от внезапной мысли. Она резко вскочила, оставив стакан недопитым.              — Подожди! Я совсем забыла, — выкрикнула она, уже направляясь к выходу. — Сиди здесь, не двигайся. Я быстро.              Эдгар не успел и рта раскрыть, как она уже скрылась в коридоре. Ее шаги затихли где-то внизу, среди гула голосов и мягких звуков разговоров. Эдгар остался один, прислонившись к стене и выдохнув. Здесь было тихо и спокойно, вдали от вежливой суеты, продолжавшей бурлить этажом ниже.              Он медленно перевел взгляд в окно, вглядываясь в уличный свет, в редкие силуэты прохожих, отражения в лужах, мерцание фонаря. За дверью комнаты жизнь кипела, но здесь все оставалось в подвешенном, почти уютном покое.              Снизу доносился нарастающий гул: смех, приветствия, шаги. Дом наполнялся новыми голосами и лицами — легкий шум прибывающих гостей.              Через десять минут по лестнице снова раздались быстрые шаги. В дверях появилась Колетт с легким румянцем на щеках, немного сбившимся дыханием и бумажным пакетом в одной руке и дневником в другой. Она мягко прикрыла за собой дверь и села рядом с Эдгаром на кровать, положив пакет между ними.              — Пайпер принесла подарки, — сказала она как бы между делом и открыла пакет. Оттуда она достала булочки, завернутые конфеты и — самое неожиданное — два аккуратно вышитых изображения Спайка.              Эдгар взял одну из вышивок, внимательно ее разглядывая. Его пальцы медленно прошлись по нитям. Работа была точной, аккуратной, с неожиданным вниманием к деталям — в выражении Спайка было что-то почти живое.              — Хм, — тихо произнес он, переворачивая вышивку в руках. — Никогда бы не подумал, что она… занимается вышивкой.              Колетт слабо улыбнулась:              — Она вообще полна сюрпризов.              Она достала булочку из пакета, отломила кусок и протянула Эдгару, даже не глядя. Он помедлил, посмотрел на выпечку с недоверием, но все же надкусил. Глаза у него чуть расширились — вкус оказался неожиданным: теплым, сладким. Он ничего не сказал, но лицо у него заметно смягчилось.              Колетт усмехнулась, продолжая жевать. Его молчаливая реакция ее вполне устроила.              В комнате снова воцарилась привычная тишина. Они закончили трапезу, не произнеся ни слова. Остатки еды были оставлены в пакете.              Колетт откинулась на подоконник и открыла дневник. Она листала страницы, иногда делая резкие пометки. Эдгар лежал на кровати, лениво перелистывая книгу, но не читал — просто скользил взглядом по строкам, думая о чем-то своем.              Прошло некоторое время. Колетт посмотрела на телефон, вздохнула и поднялась.              — Еще один гость, — коротко сказала она.              Эдгар кивнул, даже не поднимая головы. Он привык.              Через несколько минут она вернулась. Тихо закрыв за собой дверь, она снова села на подоконник. В руках у нее была новая короткая история — что-то забавное и незначительное. Это стало рутиной: Колетт уходила, возвращалась с новым наблюдением и снова устраивалась в своем углу. Эдгар оставался, слушая шум, доносящийся снизу — смех, голоса, шаги. Он даже не смотрел в сторону лестницы. Его не тянуло. Он сидел с вышивкой в руках, медленно проводя пальцем по аккуратным стежкам. Свет на полу постепенно менялся, день уступал место вечеру.              Знакомые шаги мягко отозвались эхом в коридоре. В дверном проеме появился Байрон. Он остановился, лениво оперся плечом о косяк и с легкой насмешливой улыбкой приподнял брови, глядя на них.              — Прячетесь от гостей? — усмехнулся он, уголки его губ дрогнули.              Эдгар уже открыл рот, чтобы возразить, но Колетт опередила его.              — Он просто не любит незнакомцев, — спокойно сказала она, встречаясь с отцовским взглядом.              Байрон хмыкнул, кинул короткий взгляд на Эдгара, и в его глазах мелькнуло понимание. Он оттолкнулся от косяка и вздохнул.              — Раз уж вы так хорошо освоили искусство быть невидимыми, пущу вас в дело. В подвале, у стола, стоит деревянная коробочка. Принесите ее наверх, ладно?              Он уже собирался уходить, но остановился и обернулся через плечо.              — Тихого вам вечера. Наслаждайтесь “изгнанием”.              Когда он скрылся за углом, шаги затихли. Колетт встала, потянулась, разминая затекшие мышцы, и кивнула Эдгару.              — Пошли, — произнесла она мягко, но в ее голосе звучала решимость.              Эдгар несколько секунд медлил, затем поднялся с кровати и молча последовал за ней в коридор.              Коридор был теплым, воздух звенел от приглушенных голосов и ритмичного звона посуды. Когда они проходили мимо приоткрытой двери в гостиную, Эдгар бросил быстрый взгляд внутрь. Группа гостей собралась у стола, свет ламп освещал их улыбающиеся лица и оживленные жесты. Но не успел он отвести взгляд, как сквозь гомон голосов раздался громкий, слегка удивленный голос Гриффа:              — Серьезно? Эдгар? Ты теперь и на семейных посиделках?              Эдгар напрягся, его челюсти сжались, но он не произнес ни слова. Колетт молча взяла его за запястье и продолжила путь, бросив через плечо:              — Не обращай внимания, — сказала она чуть громче, чем обычно, и в ее голосе прозвучала отчетливая холодность.              Эдгар шагал рядом, упрямо глядя вперед.              Тепло и уют исчезли, как только они добрались до конца коридора. Тени здесь сгущались, и дверь в подвал, похожая на черный провал, казалась не особенно гостеприимной. Колетт остановилась, обернулась к нему.              — Подожди здесь, — мягко, но твердо сказала она. Голос звучал почти шепотом, растворяясь в воздухе, но в нем чувствовалась непреклонность. — Я сама. Это быстро.              Эдгар не успел ничего ответить, как она стремительно исчезла за дверью. Шаги по старым половицам стихли, оставив его одного в тишине. Напряжение нарастало, мышцы его невольно напряглись, словно в ожидании чего-то. Он всматривался в темноту, пока глаза привыкали к полумраку. Дом вдруг показался ему чужим и незнакомым. Коридор словно сузился, стены надвинулись ближе, а воздух стал тяжелым и душным.              Внезапно из столовой донесся резкий, слишком громкий в этой тишине смех — насыщенный, звонкий, знакомый, но с нотками, которых Эдгар раньше не слышал. Это был смех Байрона, но в нем проскальзывало что-то от смеха Колетт. Эдгар замер, пытаясь понять, что происходит.              Но прежде чем он успел собраться с мыслями, краем глаза заметил тень — кто-то быстро приближался сзади. Шаги становились все громче и настойчивее. Не успев осознать, что происходит, Эдгар резко развернулся и бросился вниз по лестнице, догоняя Колетт.              Спустившись в подвал, он наконец понял, куда попал. Перед ним открылось просторное, тихое помещение, лишенное тепла и уюта, которые исходили от дома наверху. Обстановка напоминала кабинет Байрона, но здесь все было иначе. Четкие линии, высокая мебель, аккуратные полки — все это было, но в каком-то сдержанном, строгом стиле, без намека на уют.              Интерьер был оформлен со вкусом, но в темных и серых тонах. Узкие стеллажи с книгами и банками, массивный стол в центре, стулья с прямыми спинками. Стены — местами голый бетон, местами небрежно окрашенные панели. Пол — шершавый, с пятнами старой краски.              На столе — аккуратные стопки бумаг, пробирки, незнакомые инструменты. Все выглядело так, будто работу прервали на мгновение. В этом порядке чувствовалась холодная сосредоточенность, как будто здесь обитало что-то неживое, лишенное тепла и эмоций. Только функциональность и ничего больше.              Эдгар остановился, не решаясь войти глубже. И в этот момент из темноты раздался голос Колетт — резкий, раздраженный:              — Эдгар! Я же сказала: жди наверху. Что ты здесь делаешь?              Он сразу не ответил. Глаза с интересом скользили по полкам, задерживаясь на странных предметах. Не глядя под ноги, он сделал шаг вперед — и внезапно зацепился за свободную доску. Споткнувшись, он ударился плечом о стеллаж, тот дрогнул, и с верхней полки упал небольшой стеклянный пузырек. Он разбился с резким звоном, и по каменному полу тут же растеклась густая зеленая жидкость, капли брызнули на шарф Эдгара.              — Эдгар! — выкрикнула Колетт, теперь уже без раздражения, только с тревогой. Папка выпала из ее рук, и она тут же бросилась к нему. Присела рядом, быстро осматривая, не поранился ли он. — Ты в порядке? Ушибся?              Он покачал головой. Щеки пылали от смущения. Он смотрел на лужу, не поднимая глаз:              — Все нормально, — пробормотал он. Голос был тихий, почти неуверенный.              Колетт только вздохнула и достала совок из-под стола. Осторожно начала собирать осколки. Эдгар молча опустился рядом, помогая ей. Его шарф висел на шее, темное пятно от жидкости расползалось по ткани. Он снял его, попробовал стереть пятно краем рукава — безуспешно.              — Оставь, — тихо сказала Колетт, заметив его раздражение. — Потом разберемся.              Она вытерла остатки жидкости с каменного пола и, осмотревшись, заметила небольшой деревянный ящик, о котором говорил Байрон. Поднялась, отряхнулась и аккуратно прижала коробку к боку.              — Пошли, — сказала она уже спокойнее, почти с извинением в голосе. — Поднимемся наверх.              Эдгар кивнул, ничего не отвечая. Он все еще сжимал испорченный шарф в руке, следуя за ней по направлению к лестнице.              Когда они вышли из подвала, Байрон уже ждал в коридоре, лениво прислонившись к стене. Он без слов взял ящик из рук Колетт, легко улыбнувшись. Его взгляд скользнул по испачканному шарфу в руке Эдгара, но он не стал ничего говорить. Только коротко кивнул, отступая в сторону, чтобы их пропустить.              Колетт двинулась по коридору первой, Эдгар шел за ней, глядя в пол. Они поднимались по лестнице молча, каждый погружен в свои мысли — неловкость все еще висела в воздухе.              Комната встретила их тихо, будто ничего не произошло. Колетт прошла к столу и начала перебирать вещи в небольшой корзине. Спустя минуту, немного помедлив, она достала оттуда аккуратно сложенный шарф — полосатый, бело-фиолетовый, точно такой же, какой всегда носил Эдгар.              Она повернулась и протянула шарф ему:              — На, возьми мой, — сказала она мягко, избегая его взгляда.              Эдгар уставился на шарф, не сразу поверив глазам.              — Ты серьезно? — наконец спросил он с легким недоверием.              Колетт нахмурилась и внимательно посмотрела на него, потом вдруг сообразила, в чем дело. Она слегка приподняла брови, удивленно глядя на его испачканный шарф.              — Подожди, — медленно произнесла она, словно ее осенило. — Ты что, все время в одном и том же ходишь? Ты его хоть стираешь?              Эдгар ощутил, как щеки слегка нагрелись. Он быстро покачал головой и пробормотал:              — Не нужен мне твой шарф.              Она коротко вздохнула и, не настаивая, снова аккуратно сложила шарф, убрав обратно в корзину.              Они молча устроились каждый на своем месте: Эдгар на широком, мягком подоконнике, Колетт растянулась на кровати.              Прошла пара минут, прежде чем Эдгар вдруг негромко спросил:              — А тебе-то зачем такой же шарф, как у меня?              Колетт не ответила, лишь пожала плечами и уткнулась в телефон, словно не услышала.       

***

             Снизу постепенно стихал гул голосов. Смех звучал все реже и тише, и вот уже стали слышны голоса у дверей — кто-то прощался, кто-то надевал пальто. Дом медленно возвращался к своему привычному покою.              Эдгар оперся лбом на холодное стекло, лениво следя взглядом за тенями на улице. Колетт лежала молча, глядя в потолок. Ни один из них не говорил — в комнате царило то редкое спокойствие, которое не требует слов.              Из коридора снизу донесся голос Байрона — негромкий, но вполне отчетливый:              — Если хотите торт — спускайтесь. Сам он себя не разрежет.              Никто не пошевелился сразу. Они еще немного посидели в тишине, словно не желая отпускать этот момент. Потом Колетт негромко вздохнула, встала и потянулась, бросив на Эдгара короткий взгляд с почти неуловимым кивком.              Он поднялся и последовал за ней вниз.              Гостиная опустела, остались только самые близкие. Грифф, устроившись в кресле с чашкой чая, выглядел расслабленным и никуда не спешил. Рядом сидела женщина, ее теплый, внимательный взгляд был устремлен на него. Пайпер, стоя у камина, обхватила кружку руками. На столе возвышался аккуратный, элегантно украшенный торт — простой, но с явной заботой. Свечи уже догорели, оставив после себя легкие струйки дыма, которые смешивались с мягким светом ламп. Атмосфера стала тихой и почти домашней.              Звучали теплые слова, сопровождаемые вежливыми аплодисментами — негромкими, но искренними поздравлениями. Байрон слушал, сдержанно кивая, но в его взгляде мелькнуло нечто редкое — почти мягкость, которую он обычно скрывал.              Колетт, шагнув вперед, аккуратно начала нарезать торт. Эдгар молча взял кусок и отошел к краю дивана, подальше от остальных. Опустившись в подушки, он сделал первый медленный укус — ваниль с сахаром — и почувствовал, как напряжение немного отпускает. Комната наполнилась уютными запахами: корицей в воздухе, расплавленным воском от свечей и свежим чаем. Эдгар глубоко вдохнул, позволяя теплу медленно разлиться по телу.              Постепенно гости начали расходиться. Грифф, пробормотав что-то про раннюю смену, махнул рукой и исчез в коридоре. Женщина последовала за ним, тепло попрощавшись и тоже выйдя. Пайпер задержалась немного дольше, перекинувшись с Байроном парой негромких фраз у камина. После короткого разговора она мягко кивнула и вышла через боковую дверь. Комната окончательно стихла.              Когда остались только трое, атмосфера изменилась. Все стало легче и свободнее, без привычной тяжести приема. Байрон, откинувшись в кресле, ослабил галстук и негромко выдохнул.              — К слову о праздниках, — начал он спокойно, бросив взгляд на Колетт, — на Рождество едем на Ледяной остров. Мистер Пи пригласил нас в свой отель.              Колетт сразу оживилась — удивление и радость вспыхнули на ее лице. Она выпрямилась, с восторгом посмотрела на Эдгара.              — Ледяной остров? Серьезно? — воскликнула она, едва сдерживая улыбку.              Байрон кивнул, затем перевел взгляд на Эдгара, спокойно, но с заметной мягкостью в голосе:              — Можешь поехать с нами, если хочешь.              Эдгар немного сдвинулся, явно застигнутый врасплох. Он замешкался, опустил глаза на наполовину съеденный кусок торта, потом негромко ответил:              — Мне… мне нужно сначала спросить у мамы.              Уголки губ Байрона чуть дернулись в насмешливой улыбке.              — А, — протянул он сухо, — маменькин сынок. Можно было догадаться.              Плечи Эдгара заметно напряглись, взгляд упал еще ниже. Неловкость была написана у него на лице. Колетт тут же вмешалась — голос был твердым, но мягким, с ноткой защиты:              — Пап, ну хватит. Это не так.              Она бросила на Эдгара короткий взгляд, в котором читалась явная поддержка.              Байрон махнул рукой, как бы отводя от себя сказанное, и лицо его немного смягчилось — он, похоже, понял, что задел неосторожной фразой.              — Конечно, — коротко сказал он, и тему больше не тронул. Его взгляд снова вернулся к камину. В комнате повисла тишина, но неловкость еще витала в воздухе.              После паузы, которая показалась дольше, чем была на самом деле, Эдгар негромко откашлялся и посмотрел на часы:              — Уже поздно, — пробормотал он, поднимаясь. — Мне, наверное, пора домой.              Колетт тут же повернулась к нему, в лице мелькнула тревога:              — Это из-за…?              — Нет, — быстро покачал головой Эдгар, мягко, но уверенно прерывая ее. — Тут ни при чем твой отец. Просто пора. Вот и все.              Байрон молча наблюдал за ним со своего места. В его взгляде не было осуждения — спокойный, сдержанный интерес, не больше. Он ничего не добавил, лишь слегка кивнул, когда Эдгар начал собирать вещи.              Колетт помедлила, потом поднялась.              — Подожди минутку. Я сейчас, — тихо сказала она и скрылась наверху.              Эдгар остался один в коридоре, неловко натягивая куртку. Та уже полностью высохла и пахла домом — теплом, выпечкой, чем-то родным. Он закинул рюкзак на плечо, машинально подтягивая лямки, пока ждал.              Колетт вернулась вскоре, в руках у нее был аккуратно сложенный бумажный пакет. Она протянула его Эдгару прежде, чем он успел что-то спросить.              — От Пайпер, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Просто подумала… так будет лучше.              Эдгар открыл рот, будто хотел что-то спросить, но Колетт мягко подняла руку, останавливая его. Он замолчал, приняв жест без слов.              Когда он уже шагнул к двери, Байрон поднялся с кресла. Его голос прозвучал неожиданно тепло:              — Береги себя, Эдгар, — сказал он, и в словах не было ни тени иронии.              Эдгар остановился на секунду, удивленно взглянул на него, затем кивнул — коротко, но с теплом, едва уловимым.              Колетт стояла у двери, провожая его взглядом, пока он проходил мимо.              — Напиши, когда дойдешь, — напомнила она тихо.              — Обязательно, — ответил он и вышел в ночную прохладу.              Мокрый снег падал медленно и беззвучно, тут же тая на тротуаре. Он не оглянулся. Ночь быстро окутала его, но тепло от дома осталось с ним — впитавшись в одежду, в движения, в воспоминание.              Позади окна еще светились, но уже тусклее, будто уходили куда-то вдаль, становясь частью чего-то другого — спокойного, тихого, уже немного изменившегося.