Глава 22. Часть 2.

Внутри меня тишина. Холодная, звенящая тишина. Как будто всё застыло. Мир продолжал свой хаос. А у меня внутри не было ничего. Это не похожа на обычное чувство утраты. Это как вакуум, который втягивает в себя все мои мысли, чувства, воспоминания. У меня больше нет слёз. Нет гнева. Нет слов. Мне кажется, что я больше никогда не вдохну нормально. Каждое дыхание даётся с таким трудом, будто воздух, которым я пытаюсь наполнить лёгкие, тяжёлый, как свинец. Я смотрю на обломки перед собой, на почерневшие стены, на угли, тлеющие в развалинах, и не могу поверить, что он был там. Там, где сейчас только пепел и разруха. Мой мир разрушился вместе с этими стенами. И это не красивая метафора — это реальность. Всё, что было важным, исчезло в мгновение. Я больше не знаю, кто я. Не знаю, как жить дальше. Я застряла в своём собственном аду, где нет воздуха, нет света, где есть только пустота, которая тянет меня всё глубже, не оставляя ни единого шанса выбраться. Холод пробирается ко мне, накрывая кожу, проникая внутрь, обволакивая каждый нерв. Мне нужно встать. Медленно, с трудом, я начинаю подниматься. Моё тело противится, но я заставляю его двигаться. Ладони скользят по земле, оставляя грязные следы, но я всё же встаю. Повернувшись направо, я встречаю мужчину. Не раздумывая ни секунды, хватаю его за руку. Намертво, так крепко, что мои грязные пальцы впиваются в ткань его мантии. Он вздрагивает от неожиданности, поворачивает ко мне лицо с растерянным взглядом. — Пожалуйста, — шепчу я, голос дрожит, как тонкая струна. — Аппарируйте меня в Нотт-Холл. Он замирает, смотрит на меня — на мои испачканные ладони, застывшие на его руке, на моё лицо, где уже нет ничего, кроме отчаяния. Он будто что-то понимает, делает выводы, которых я не могу знать, и молча выполняет мою просьбу. Как только мы оказываемся на месте, я моментально отрываюсь от него, почти забыв сказать спасибо. Врываюсь в дом, тяжело дыша, и сразу устремляюсь к лестнице. В голове лихорадочно вертятся мысли, один план сменяет другой. Я хватаюсь за каждую идею, жадно, как утопающий хватается за спасательный круг. Рисую схемы, просчитываю ходы, прикидываю последствия. Мои мысли стремительны, хаотичны, но я пытаюсь упорядочить их. Я не позволю этому хаосу поглотить меня. Первая остановка — комната Теодора. У Тео всегда был слабый интерес к странным и эксцентричным вещам. Он скупал их в лавках на задворках всего мира, нередко хвастаясь своими находками. Я подхожу к шкафу и раздвигаю полки. В памяти всплывает одна из его «гордостей» — вещь, которая тогда показалась мне нелепой, но сегодня она мне понадобится. Глубоко внизу я нахожу её — массивную чёрную кожаную коробку. Сажусь прямо на пол и открываю крышку. Золотой массивный ствол отливает тусклым блеском, рукоять обтянута чёрной кожей. Я поднимаю его, ощущая, как оружие ложится в руку, холодное и тяжелое. Переворачиваю, открываю магазин и проверяю содержимое. Всё на месте. Вторым делом я направляюсь к Паркинсон. Выходя из камина её дома, я оказываюсь в полутьме глухого коридора. Мои шаги гулко раздаются, как удары сердца, но внутри меня уже ничего нет. Ни гнева, ни страха, ни даже боли. Я балансирую на грани между полным отрицанием происходящего и неконтролируемой истерикой. Но сейчас, пока я держу эту хрупкую грань, я использую её в свою пользу. Входя в её гостиную, я вижу Паркинсон, как всегда безупречную и расслабленную. Она сидит, скрестив ноги, на роскошном красном бархатном диване. Её лицо — олицетворение умиротворения, словно она только что вернулась с сеанса медитации у тибетских монахов. В руках у неё стопка бумаг, которые она лениво просматривает, без малейшего намёка на интерес. Но это продлится недолго. Я сделаю так, чтобы центр её мира сместился. Навсегда. Паркинсон слышит стуки моих шагов, но её взгляд остаётся прикованным к бумагам. Только когда я подхожу ближе, она лениво поднимает голову. — О, Гермиона, ты уже пришла в себя? — произносит она с показным равнодушием. И тут же возвращается к своим бумагам, демонстрируя, что я для неё — лишь мелкая помеха. Я поднимаю руку, и дуло пистолета оказывается направлено прямо на неё. — Вставай, — говорю я твёрдо, без единой эмоции в голосе. Пэнси медленно отрывает взгляд от бумаг. На её лице появляется усталое выражение, как будто я всего лишь капризный ребёнок, которому она сейчас будет объяснять элементарные истины. В её глазах на мгновение мелькает удивление, но оно быстро сменяется насмешкой, смешанной с презрением. — Убери свою игрушку, — говорит она с лёгким вздохом, будто устала от моего поведения. — Это уже ничего не изменит. Она отворачивается, вновь концентрируясь на своих бумагах, будто пистолет в моих руках — это не угроза, а всего лишь досадное недоразумение. — Это пройдёт, — добавляет она, даже не глядя на меня. — Ты побесишься немного, но со временем всё забудешь. Её слова звучат как глухой звон, не достигая моего сознания. Всё, что сейчас заполняет мою голову, — это идеально выстроенный план. Каждый шаг прописан чётко, и я не позволю себе отклониться. Промахов не будет. Я поднимаю пистолет и целюсь в стоящую рядом вазу. Первым выстрелом промахиваюсь. Вторым тоже. Только третья пуля достигает цели, разлетая вазу на тысячи осколков. Звук грохота эхом разносится по комнате. Пэнси вздрагивает всем телом. Ее безмятежная маска трескается, и теперь её взгляд наконец полностью сосредоточен на мне. — Как видишь, стреляю я отвратительно, — мой голос холодный, будто из глубины зимы. — Но уверяю тебя, оставшихся пуль на тебя хватит. Я делаю шаг ближе, прищуриваюсь, нацеливая дуло прямо на нее. — Вставай, блядь, Паркинсон! — шиплю я сквозь стиснутые зубы, Она не отвечает, но медленно поднимается. Возможно, это голос разума. Возможно, она просто увидела, насколько близка я к краю. — Шагай, — приказываю я, жестом указывая на камин. Пэнси делает глубокий вдох, пытаясь сохранить остатки своего хладнокровия, и неохотно направляется в указанную сторону. — И куда же мы направляемся? — её голос всё ещё звучит с сарказмом. Я не удостаиваю её ответом. Молчу. Лишь следую за ней, не опуская оружия. Когда мы подходим к камину, я оказываюсь за её спиной. — Попробуй только выкинуть что-нибудь, — шепчу я тихо, — Я убью тебя на месте. Мне терять нечего. Подумай об этом. Мы выходим из камина прямо в оживлённый атриум Министерства Магии. Толпы людей снуют туда-сюда, кто-то обсуждает последние новости, кто-то листает бумаги на ходу, кто-то направляется к лифтам. Я иду вплотную за Паркинсон. Подходим к лифту. Двери открываются, и мы заходим внутрь. Я нажимаю на кнопку нужного этажа, не обращая внимания на её косой взгляд. — Ты здесь без разрешения, — спокойно замечает Паркинсон, скрещивая руки на груди. — По крайней мере, сотня сотрудников видела тебя в атриуме. Они донесут. — Мне плевать, — отвечаю я глухим тоном, не удостоив её взглядом. Она раздражённо вздыхает, но не сдаётся: — Он мёртв, Гермиона. Очнись уже. Этот спектакль тебе ни к чему. Ты сама себя погубишь. Она продолжает. Толкает целую пламенную речь. Она говорит, что Малфой — это воплощение катастрофы, тот, кто несёт разрушение и хаос, куда бы он ни ступил. Его нельзя было спасти, его нельзя было исправить. Любая попытка сделать это — бессмысленная трата сил и времени, которые в итоге обернутся лишь разочарованием. Она говорит, что единственный разумный выбор — забыть. Вычеркнуть. Стереть его из памяти, как будто его никогда не существовало. Это самый безопасный вариант. Она смотрит на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Но я молчу. Мои пальцы крепко сжимают пистолет, спрятанный под мантией, а взгляд сосредоточен на табло, показывающем, как медленно движется лифт. Мы почти на месте. Когда двери открываются, перед нами коридор, ведущий в отдел Аврората. Паркинсон резко останавливается, оглядываясь на меня с подозрением. — Зачем мы здесь? — её голос больше не саркастичен. Идя по коридорам, мимо закрытых кабинетов, я наклоняюсь ближе к Паркинсон, понизив голос: — Как только мы подойдём к кабинету Поттера, ты скажешь его секретарше, миссис Пигги, чтобы нас оставили одних. Убедительно попросишь, чтобы нас не беспокоили. Ты поняла? — произношу я холодно и твёрдо, не ожидая ответа. — Постарайся ничего мне не испортить, Паркинсон. В небольшом холле перед дверью кабинета Поттера Паркинсон практически безукоризненно выполняет мои указания. Открывая дверь, я держу Паркинсон так близко к себе, что кажется, будто мы неразлучны. Как только мы заходим, Поттер отрывает взгляд от бумаг, и его лицо тут же меняется. Сосредоточенность уступает место мягкому выражению, полному заботы. — Милая, ты не говорила, что зайдёшь, — говорит он, поднимаясь из-за стола и направляясь к нам. — Здравствуй, Гермиона, — добавляет он, кивая мне с лёгкой улыбкой. Я жду, когда он отойдёт подальше от своего стола, максимально увеличив между нами расстояние. Когда он делает ещё пару шагов, я двигаюсь. Направляю Паркинсон перед собой, держа её плотно прижатой, и начинаю двигаться к его столу. Мои глаза ни на секунду не отрываются от него. — Как настроение, Поттер? — бросаю я небрежным, почти легкомысленным тоном, подходя ближе к столу. Гарри останавливается, слегка нахмурившись, его брови едва заметно приподнимаются. — Вполне неплохо, — отвечает он, всё ещё улыбаясь, но уже с лёгким подозрением. — Что-то случилось? Я ухмыляюсь. Ну конечно, Поттер ничего не знает. Совершенно не в курсе всего, что происходило за его спиной. Наивный. Но мне всё равно. Жаль ли мне, что произойдёт дальше? Нет. Ни капли. Без лишних церемоний я хватаю его палочку, которая лежит на столе, и направляю её в спину Паркинсон. Её тело напрягается, но она молчит, боясь сделать лишнее движение. — Да, Гарри, кое-что действительно случилось, — произношу я спокойно, с холодной ясностью в голосе. — Сейчас Пэнси придётся сделать выбор. Тяжёлый выбор. Я вытаскиваю пистолет, кладу его в её дрожащую ладонь и сдавленно шепчу: — Убей его, дорогая. Но перед этим, я бросаю «Остолбеней» в сторону Поттера. Теперь он замер, неподвижный и беспомощный, как статуя. Паркинсон тяжело дышит, ее пальцы судорожно сжимают рукоятку пистолета. Она поворачивает голову ко мне, её глаза широко раскрыты от шока. — Ты с ума сошла? Я не буду этого делать! — выплёвывает она, её голос дрожит, но в нём всё ещё есть остатки возмущения. Мы стоим так близко, что ее волосы щекочут мою щёку. Сладким, едва слышным голосом, который больше напоминает шепот яда, я произношу: — Нет, сделаешь. — Нас видели, чёртова идиотка, — шипит Паркинсон сквозь зубы, её голос полон злости и страха. — Если тебе плевать на себя, то мне — нет. Её слова проходят мимо. Вместо ответа я улыбаюсь. Так широко, что скулы сводит. — Ну что ж, — произношу я медленно, словно смакуя каждое слово. — Тогда ты не оставляешь мне выбора. Если ты не сделаешь это, я решу за тебя. Но тогда ни он, ни ты не выйдете отсюда, вдыхая кислород. Она зло смотрит на меня, но я вижу, как внутри неё что-то ломается. Только сейчас она начинает понимать, что это не просто очередной всплеск эмоций, не какой-то спектакль. Это — реальность. Холодная, беспощадная, тщательно спланированная. — Гермиона, — её голос становится ниже, почти шёпотом, но в нём всё ещё слышна ярость. — Приди в себя. Улыбка медленно сходит с моего лица. Взгляд становится серьёзным, почти болезненным. Я смотрю на неё так, как смотрела когда-то, в те далёкие времена, когда нас связывало что-то большее. Но это было тогда. Сейчас всё иначе. Связь стала холодной, натянутой, словно готовой вот-вот порваться. — Я просила тебя, Пэнси. Почти умоляла, чтобы ты не вмешивалась. А что сделала ты? — говорю я, мой голос такой же ледяной, как и внутри меня. — Стреляй, Паркинсон. Не разочаровывай меня. Мои слова будто ударяют её по лицу. Она молчит, её глаза метаются в поисках выхода, зацепки, чего-то, что поможет вырваться из этой ситуации. Она ищет способ убедить меня, остановить. Как будто в её мире ещё есть шанс всё исправить. Нет. Теперь пришло время расплачиваться за свои действия. — Я не стану этого делать, — её голос дрожит, но звучит твёрдо. Она поворачивается к Поттеру. Пэнси смотрит на него, её глаза наполняются безумием, смешанным с отчаянием. Её голова медленно качается из стороны в сторону. — Нет, — шепчет она, отказываясь верить в происходящее. — Нет, я не буду этого делать! На моём лице расползается ухмылка. Паркинсон всегда нужна была веская причина, чтобы спасти свою драгоценную шкуру. — Выбирай, Пэнси. Ты или он. Это твой последний шанс, — говорю я, поднимая ее дрожащую руку с пистолетом и направляя его на Поттера. Наклоняясь ближе, шепчу ей на ухо: — Давай, ты сможешь. Стре-ляй. На мгновение всё замирает. Воздух становится густым, время тянется, словно замедленная кинолента. Но она делает это. Звук выстрела не эффектный, не драматичный, как в фильмах, которые мы с Теодором иногда смотрели. Нет ни крика, ни яркого всплеска, ни эпичного замедления времени. Всё происходит быстро, буднично и ужасающе обыденно. Тихий хлопок с глушителем, глухой стук тела, падающего на пол. Две пули оставляют следы на стене, а три попадают в Поттера. Его тело слабо вздрагивает, прежде чем рухнуть. Я наблюдаю за всем с ледяным спокойствием. Затем, медленно повернувшись к Пэнси, забираю у нее пистолет. — Молодец, Паркинсон, — говорю я, с лёгкой насмешкой в голосе. — Я и не сомневалась в тебе. Она тяжело дышит, её грудь вздымается неровно, будто она пытается вдохнуть, но не может. На её лице паника и растерянность, в глазах метание. Я наблюдаю за ней, за её отчаянием и неуверенными попытками найти выход. И вот, она делает шаг к камину, намереваясь сбежать, но я останавливаю её. — Ц-ц, не туда, — качаю головой, поднимая палочку, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Затем указываю на дверь. — Вот туда, Пэнси. Это мой прощальный подарок тебе. Она оборачивается, её взгляд пылает ненавистью. Это больше, чем злоба — это бурлящая ярость, вселенская ненависть, которая могла бы уничтожить любого одним своим жаром. Но она понимает всё, и делает шаг к двери. Уже на пороге она оборачивается, бросая в меня ядовитым голосом: — Ты полная дура, Гермиона. И ты поймёшь это в поцелуе дементоров. Её слова меня не трогают. Мне плевать. На неё, на её угрозы, на весь этот мир. Всё, что имеет значение, уже горит в моей голове, как огонь, и ничто не способно потушить его. Я наблюдаю, как она исчезает за дверью, не оборачиваясь. Её шаги затихают, и я остаюсь одна в кабинете Поттера. План, который я сшивала из осколков боли, мести и отчаяния, почти завершён. На душе — ни радости, ни удовлетворения. Лишь пустое, механическое осознание того, что я дошла до этой точки — до грани небытия. Я подхожу к телу Поттера и останавливаюсь, глядя сверху вниз. Как удивительна и в то же время жестока жизнь, не правда ли? Всё, что значило для Паркинсон так много, всё, чего она добивалась и во что вкладывала своё жалкое существование, теперь лежит у моих ног. Я наклоняюсь ближе, чтобы разглядеть его лицо, будто пытаюсь найти в нем ответ. Вся её власть, планы, мечты — всё, что она возводила годами, теперь разрушено. Всё это сосредотачивалось в одном человеке, в её священном трофее, в Поттере. И теперь он — не больше, чем бесформенная масса, безжизненно раскинувшаяся на полу. Интересно, ей было так же больно, как мне? Она почувствовала ту же самую пустоту, когда своими руками уничтожила то, что считала вершиной своей жизни? Или её боль не идет ни в какое сравнение с той бездной, которая разверзлась внутри меня? Я стою ещё несколько мгновений, прислушиваясь к своему внутреннему состоянию. Но внутри по-прежнему ничего. Ни злорадства, ни торжества, ни даже отвращения. Только холодная пустота. И, как будто в подтверждение этого, я бесстрастно перешагиваю через его тело. Я останавливаюсь у камина, касаясь его холодного камня пальцами. В голове нет ни одной мысли. Нет пути назад. Весь мой мир разделился на «до» и «после». Рука тянется к банке с порошком летучего пороха. Через мгновение меня уже не будет здесь. Авроры найдут тело Поттера через тридцать, может быть, сорок минут. Это всё время, что у меня есть. Я бросаю в камин пригоршню пороха и называю случайный адрес в Лондоне. Я выхожу в многолюдный зал и растворяюсь в людях. Максимально быстро, максимально незаметно. Становлюсь тенью, частью их повседневной суеты. Я слежу за ними, пропускаю вперёд, иногда вхожу в камин одновременно с незнакомцами, отправляясь туда, куда они сами направляются. Никаких мыслей, никаких эмоций. И вот я оказываюсь в затхлом, заброшенном переулке. Здесь стены испачканы грязью, в уголках под стенами скопился мусор, пахнет сыростью и плесенью. Я опускаюсь на землю, прижимая колени к груди, и облокачиваюсь спиной о стену. Холодный камень впивается в мои лопатки, но я даже не замечаю. Я просто сижу. Не двигаюсь. Я не знаю, сколько времени проходит, пока я сижу на холодной земле, прислонившись к грязной стене. В голове — пустота. Снова. И только звук хлопка разрывает тишину. Подняв глаза, я вижу перед собой Теодора. Он не стоит. Он сразу опускается на корточки, почти на одном уровне со мной, но всё равно чуть выше. Его лицо напряжённое, тревожное. Брови нахмурены, а в глазах читается растерянность и страх. — Что произошло, Гермиона? Я смотрю на него через опущенные ресницы. — Как ты меня нашёл? — мой голос едва слышен, словно принадлежит не мне. — Благодари Флитвика, что я хоть чему-то у него научился, — поясняет он, кивая в сторону пистолета. — На нём мои отслеживающие чары. Я молчу. — Что происходит? — его голос становится жёстче, требовательнее. — Пэнси нигде нет. Авроры ищут и её, и тебя. Все ещё молчу, не реагирую. И Теодор не выдерживает. — Гермиона! Теперь не выдерживаю я. Как будто последний бастион молчания рухнул под давлением. Я не могу больше держать это в себе. Я рассказываю ему всё. О Малфое, о том, что было между нами, о Пэнси и её разрушительном «синдроме Бога». Я говорю обо всем, что скрывала так долго, и даже не осознаю, как много из этого было скрыто от меня самой. Слова рвутся наружу беспорядочно, как лавина, обрушивающаяся на него. Я не думаю о том, как это звучит, не выбираю слов, не фильтрую свои эмоции. Гнев, боль, разочарование, отчаяние — всё это выплёскивается наружу в одном сплошном потоке. В конце концов, моё тело, измученное от переживаний, и разум, перегруженный горем, не выдерживают. Я падаю на грязную землю, и в тот же момент руки Теодора оказываются рядом, машинально подхватывая меня.