Глава 23.

Ты сегодня не властен над завтрашним днем, Твои замыслы завтра развеются сном! Ты сегодня живи, если ты не безумен. Ты — не вечен, как все в этом мире земном.

Омар Хайям.

Открыв глаза, я первым делом вижу небо. Голубое, без единого облака, яркое и бесконечно равнодушное. Солнечные лучи мягко скользят по коже, но я не ощущаю тепла. Я просто лежу, разглядывая новый день, словно наблюдатель, отделённый от жизни невидимой стеной. Говорят, страдания меняют людей. Но, кажется, трагедии ожесточают больше, чем смягчают. Они высушивают изнутри, оставляя пустоту, которую ничто уже не может заполнить. Ты начинаешь видеть в ней что-то вроде защиты — стены, отделяющей тебя от остального мира. Ты привыкаешь к ней, как привыкают к шрамам — сначала они болят, но со временем становятся просто частью твоей кожи, твоей сути. И самое страшное — ты начинаешь думать, что это нормально. Что так и должно быть. Откинув с себя одеяло, я замечаю, что меня переодели. Теперь я в мягкой ночной рубашке. Я тихо спускаюсь вниз по лестнице. Когда дохожу до гостиной, передо мной открывается картина: Теодор спит, развалившись на диване. Его лицо выглядит спокойным, но напряжение, накопленное за последние сутки, всё ещё заметно. Одна его рука свесилась с дивана, словно он пытался удержать бдительность даже во сне. Теодор был похож на сторожевую собаку, готовую в любой момент сорваться с места, чтобы защитить. Я смотрю на него какое-то время, прежде чем тихо возвращаюсь наверх. С кровати я беру плед, мягкий и тёплый, и спускаюсь с ним обратно. Когда снова оказываюсь в гостиной, то осторожно накрываю его спящее тело. Он, наверное, не проснулся бы даже от звука грохота поезда. Но это не умаляет его поступка. Он остался здесь, в доме, который совсем не его. Остался ради меня. Пройдя мимо спящего Теодора, я иду к камину, будто ведомая невидимой силой. В голове пульсирует только одна мысль, требующая всего меня, без остатка. Она гложет, терзает, и это единственное, что сейчас имеет значение. Я произношу адрес, и через мгновение оказываюсь в квартире, которая когда-то казалась мне концом. Любезно подаренная Драко, она теперь больше напоминает музей воспоминаний, холодный и пустой. Медленно подхожу к окну, за которым раскинулся целый город. Вид всё ещё прекрасен, каким он всегда был. Воспоминания накатывают одно за другим, как волны, не оставляя шанса уйти от них. Я вижу нас с ним, сидящих прямо на полу этой гостиной. Как мы часами смотрели в это окно, наблюдая за городом. Иногда мы встречали рассветы, и его бледный свет ложился на нас. Я помню, как с трепетом снимала с него пиджак, ощущая тепло его кожи сквозь ткань. Помню, как он тянул меня к себе, крепко обнимал. Его тихий голос, едва слышное дыхание у моего уха. Но теперь этот вид больше не даёт утешения. Сил на слёзы не осталось. Взгляд пустой, словно направленный в бесконечность, но на самом деле — в никуда. Комната вокруг кажется чужой, хотя я знаю здесь каждый уголок. Даже воздух другой — тяжёлый, неподвижный. Без него всё здесь потеряло смысл. Я стою, окружённая воспоминаниями, которые словно сотканы из невидимых нитей, но они душат, не дают дышать. И я здесь, среди этой вечной жизни, чувствуя, как внутри меня всё останавливается. Как время для меня больше не течёт. Когда наступает то самое смирение? В мой измотанный событиями мозг медленно начинают пробиваться звуки. Шорохи. Тихие, но настойчивые. Шаги. Реакция у меня настолько замедлена, что это похоже на сцены из фильмов: всё размыто, звук приглушён, как будто я смотрю на реальность сквозь толстое стекло. Разум отказывается принимать происходящее, цепляется за хаотичные обрывки мыслей, не в силах соединить их во что-то цельное. Шок не просто поглотил меня, он словно унесся куда-то далеко, улетая в стратосферу. И всё же следующая картина возвращает меня к жизни резко, как удар хлыста. Весь мир сжимается в одну точку — в ту, что стоит у камина. Драко. Он едва вышел из зелёного пламени, как будто сам вынырнул из глубины воспоминаний. На нём небрежно расстёгнутая рубашка, открывающая бинт, туго затянутый вокруг живота, рукав закатан, правая рука перебинтована почти до локтя. Я не могу двигаться, только смотрю на него, на его растрёпанные волосы, на бинты, которые он даже не пытается скрыть. Он смотрит на меня и тяжело вздыхает, подхватывает пачку сигарет с барной стойки, не торопясь достает одну, зажимает между пальцами и подносит к губам. Щелчок зажигалки разрывает тишину, крошечный огонек вспыхивает, озаряя его лицо на миг, прежде чем исчезнуть. Он затягивается, выдыхая облако дыма, которое растворяется в воздухе. Слегка щурясь от едкого дыма, который поднимается в воздух, он садится на подлокотник дивана. — Ты свободна, — произносит он наконец, без предисловий, без эмоций. Эти слова повисают в воздухе, как дым от сигареты, плотные и удушающие. Я смотрю на него. На него живого. Пусть его вид немного потрепанный, пусть ледяной, пусть злой, с уязвленным самолюбием, но он здесь. Его присутствие заполняет комнату, вытесняя остатки хаоса из моей головы. Слова, что он говорит, будто не имеют значения. Они просто звуки. Важно другое. Я вижу его. Я вижу, как его грудь вздымается, как в его глазах мелькает жизнь, даже если она сжата в кулак. Сердце, которое до этого билось в мрачной тишине, словно отзывается на его присутствие. Оно оживает, постепенно находя свой прежний ритм. Не тревожный, не угасающий, а живой. — Ты ведь хотела уйти. Вот теперь ты можешь, — он говорит ровным, почти механическим голосом, делая глубокую затяжку. Серый дым лениво струится из его губ и растворяется в воздухе. — Уходи, Гермиона. До этого я видела только картинку: его осунувшееся лицо, блеклые глаза, растрепанные волосы, рубашку, заляпанную чем-то, что я не хочу разглядывать. Но вот теперь слова долетают до меня, одно за другим, точно холодный ветер, от которого сбивает дыхание. Сначала они просто касаются поверхности, но потом пронзают глубже, как иглы, под кожей. Мне нечем дышать. И вдруг я начинаю замечать не только слова, но и всё вокруг. Обстановка больше не кажется знакомой. Это место вдруг стало чужим, будто стерли все, что когда-то связывало нас. Словно два незнакомца, случайно оказавшихся за одним столом. Только его голос — острый, резкий — проникает прямо в кровь. Его слова словно взрываются изнутри, разлетаются по телу, сжигают все сосуды. Вдребезги. Разрывают на молекулы, дробят на атомы. Пока от меня ничего не остается. — Я думала… Я думала, что… — пытаюсь выдавить из себя хоть что-то. — Нет, ты не думаешь, — перебивает он, холодно, без паузы. — Не думаешь, прежде чем что-то сделать. Не думаешь, кому что говоришь. Не думаешь, с кем сидишь. Ты вообще не думаешь. Каждое его слово врезаются в меня, словно острые осколки стекла. — Не говори так, — прошу я, едва срываясь на шёпот. Голос хрипит, ломается, звучит так, будто вырывается из последних сил. Этот хрип — почти предсмертная агония, будто я умираю прямо сейчас, на его глазах. Драко устало проводит рукой по светлым волосам, задерживает пальцы у виска, словно пытаясь удержать мысль, которая грозит ускользнуть. Он закрывает глаза, тяжело выдыхает. Его усталость почти осязаема, словно давит на воздух между нами. Наконец он поднимается с места. Медленно, будто каждое движение даётся ему через силу. Он делает шаг вперёд, потом ещё. Теперь он так близко, что я ощущаю тепло его тела. Слышу размеренное, почти тяжёлое дыхание. Оно перекрывает даже моё собственное. Сигарета, все еще тлеющая, остается забытой в пепельнице, а ее тонкий дым извивается в воздухе. — Гермиона, это все. Уходи. — Его голос тихий, почти шепот, но от него холодеет все внутри. Слова звучат так спокойно, что от этого становится еще больнее. Они не несут угрозы, не содержат злости — только окончательность, которая режет острее любого крика. Сил больше нет. Мое тело будто сдается, и я, не думая, лбом упираюсь ему в грудь. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я чувствовала этот холод, пропитавший его до костей. Слезы, которых, казалось, больше не осталось, вдруг находят дорогу. Одиночные капли срываются с моих ресниц и впитываются в его белоснежную рубашку, оставляя едва заметные следы. — Куда? — мой голос тонет где-то между нами, как будто я не спрашиваю, а просто выдыхаю это слово. На мгновение он замирает. Не отталкивает меня, но и не обнимает. Его руки остаются по бокам, словно боятся двинуться. — Не знаю, — отвечает он, его голос почти лишён эмоций. — Лучше уезжай. И не возвращайся в Лондон. Живи как раньше. Путешествуй. Попробуй что-то новое. Вариантов много. Просто уходи. — Мне некуда идти, — упрямо твержу я. В моих словах звучит полное отрицание, и я застряла в своей фразе, в этой единственной мысли, которая кружится в голове. Я цепляюсь за это место, за этот момент, за него, как утопающий цепляется за обломок доски в бескрайнем океане. — Уходи, — повторяет Драко, его голос становится жёстче, почти отстранённым. — Не заставляй меня говорить это снова. — Я не хочу, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Мой ответ звучит так же, как и в нашу первую встречу. Точно такие же слова. Те же три коротких, почти упрямых слога: «Я не хочу». Но теперь его предложения звучат иначе. С другим смыслом. Я хватаюсь за его расстегнутую рубашку обеими руками, вцепляюсь так, будто она — единственное, что удерживает меня от падения в пропасть. Пальцы дрожат, но я сжимаю ткань сильнее, словно это сможет удержать его рядом. — Пожалуйста, — шепчу я. Мне хватило этого ужаса — вида, как книжный магазин исчезал в огне, поглощенный алыми языками пламени. Мне хватило этой бездушной, леденящей мысли, что он мертв, что его больше нет. Мне хватило того чувства потери, которое накрыло меня волной, утопило в своей тягучей, удушающей глубине. Мне хватило того, как я мысленно оплакивала его, ощущая, как с каждым вздохом внутри становится все пустее. Я больше не выдержу. Не хочу. – Мне казалось, что между нами что-то было, – наконец, выдавливаю из себя то, что давно боялась произнести вслух. Слова выходят медленно, как будто прорываются сквозь невидимую преграду. – Тебе показалось, – его голос холоден, почти равнодушен, но я замечаю, как напряглись его пальцы, как будто он борется с чем-то внутри себя. Драко кладет ладони мне на плечи, кончики пальцев осторожно сжимают ткань моей рубашки. Я чувствую, как он медленно наклоняется, его дыхание касается моей кожи – теплое, неровное. Едва ощутимый поцелуй ложится на изгиб моей шеи, настолько легкий, что он скорее напоминает дуновение ветра. Его губы едва касаются меня, но этого прикосновения хватает, чтобы в груди вспыхнуло что-то болезненно знакомое. На мгновение кажется, что мир замирает. Все – его прикосновение, его близость, его запах – притягивает меня и одновременно отталкивает, оставляя в подвешенном состоянии. Я чувствую себя птицей в клетке: одно движение – и я могу разбиться о прутья, но не двигаться еще больнее. Как получилось, что все, абсолютно все, теперь зависит от его слов? От тех самых слов, которые я меньше всего хотела бы услышать. Которые, казалось, он никогда не должен был произнести. Не он. Не мне. Я пытаюсь держать спину прямо, но внутри все рушится. Надо бы ответить что-то колкое, горькое, гордое – так, чтобы зацепить его, чтобы скрыть, как его слова задевают меня. Но правда в том, что я не хочу ничего говорить. Я хочу умолять. Я хочу просить его, чтобы он забрал эти слова назад. Чтобы передумал. Скажи он мне встать на колени. Прямо здесь, на холодный пол, у его ног. Я бы сделала это. Сию минуту, без раздумий. Я бы сжала ладонями его ноги, подняла к нему глаза и повторяла свои слова снова и снова. Как мольбу. Как молитву. Как последнюю надежду. Бесполезно. Драко ничего не просит. Он смотрит на меня с непроницаемым лицом, словно я — лишь случайный гость в его жизни, который зашел не в ту дверь. Мое сердце не останавливается. Оно стучит, как будто ничего не произошло. Мир должен был рухнуть. Но он продолжает идти, безучастный к тому, что меня разрывает изнутри. Все мои молитвы, все мои отчаянные попытки наталкиваются на холодную стену, которую он выстроил между нами. Я стою перед ним, вся оголенная болью, а он словно из камня. Когда я выхожу за дверь, в груди остается пустота, словно я забыла там свое сердце. Спиной прислоняюсь к холодной стене, но этого мало. Лбом к ней, руками к ней. Пытаюсь слиться с камнем, чтобы он поглотил мою боль, растворил её в своей холодной тишине. Я стою так, глотая соленые слезы, которые сами находят дорогу к моим губам. Слизываю их. Размазываю по щекам дрожащими пальцами. И все это лишь для того, чтобы не сорваться, не заорать, не разнести этот коридор в клочья своим криком. Я и знать не знаю, что за этой дверью он продолжает стоять. Просто стоит. Смотрит туда, где секунду назад была я. Его руки медленно сжимаются в кулаки, а потом он закрывает глаза. Плотно, словно пытаясь стереть мой образ из своей памяти. Не шевелится. Ничего не делает. Лишь дышит. И это дыхание отдается в стенах тяжелым эхом, слышным только ему. Он стоит так долго. Очень долго.