Глава IX. В овечьей одежде

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные

(Мф. 7:15)

Хотелось что-нибудь пнуть. Что-нибудь — или кого-нибудь — ударить, сломать, подорвать, может быть, этот самый фургон: поднять его на воздух простеньким Экспульсо. Ну так. Просто немного подлатать нервы. Потому что вернулись они к нему, естественно, ни с чем. Барти уже едва не досконально знал всё о безглазом и мог бы даже написать книжку «Житие магла Кристофера Ходжа». Кем работал, как работал, сколько зарабатывал, как носился со своей младшей сестрицей, где пропадал в свободное время, в какие кафе ходил, что он там заказывал, какой у него вкус в женщинах, какую музыку слушал… — Уже четыре из шести, — подытожил он встречу с этой Эми Роуз или как там её, когда они уже снова были в лесу. — Твоя подружка имена совсем наобум писала? Девчонка тоже была не в духе. Наверняка разочарованная, что не все маглы оказались такими милыми, приятными и дружелюбными, как первые две-три её жертвы, и эта Роуз с лихвой прошлась по незнакомке, выдернувшей её из рабочих будней непонятно для чего. Это могло бы быть даже забавно, не будь настолько бессмысленно уже в четвертый, Салазар, раз. — Никто не гарантировал, что кто-нибудь из списка окажется полезен, — ответила девчонка, замешавшая в тон и усталость, и раздражение, и безучастность, как будто ей самой до лампочки, найдут они что-то или нет. — Ты сам с чего-то решил, что блокнот тебе как-то поможет. Ещё и дерзит ему. Нет, сейчас она даже права, но это-то и бесит. Без тетрадки Барти занимался бы ровно тем же, вылавливал бы свидетелей, причем выходил бы на них долгими нудными путями, а не по удобно скомпонованному списочку, потом еще и пришлось бы подыскивать моменты их уединения, чтобы никто не помешал мозгокопательной процедуре. Но в том и загвоздка. Желая упростить себе жизнь, он вдруг оказался в ситуации, где многовато зависело не от него: свидетелей отбирал не он, время и порядок встреч с ними выбирал не он, и так легко поэтому винить в неудачах уж точно не себя. А на кого-то же нужно сцеживать и выплескивать копившийся яд. На кого ещё? Раз уж, по иронии судьбы, девчонка, не считая Темного Лорда, — единственная, кто вообще в курсе, чем он занимается. — И правда, — согласился он вдруг с ней, чем заслужил недоверчивый взгляд, скошенный в его сторону. — Как я мог — подумать, что маглы на что-то годятся? Что живая магла, что мертвая… — Катись ты уже к своим собратьям, — огрызнулась она, его осекая и направляясь теперь уже ускоренным шагом к фургону, как будто правда верила, что эта её мимолетная резкость останется без внимания. Совсем умом тронулась что ли. Если не ум, то другое что-то однозначно затронуто, а там заодно и чувство самосохранения сдвинуло, и Барти даже понимал, что и из-за чего. — О-о, — издал он вслед звук умиления. — Задели больную тему. Над живой маглой насмехаться можно, стерпит, но над мертвой — не дай Боже. Собственно. Зачем вредить и так еле дышащему фургону или ещё чему неодушевленному, если у него в распоряжении есть живое, способное забавно щетиниться и сопротивляться, но, тем не менее, всё-таки совершенно беспомощное существо? Которому давно стоило бы напомнить о разнице в их положении. Совсем зарвалась. Если так поразмыслить, даже если сломать ей конечность или две, это не то чтобы сильно скажется на поиске информации. Может, её сородичи даже её пожалеют и ещё охотнее будут идти в западню. Девчонка уже почти ускользнула внутрь, когда Барти перехватил её у самой дыры дверного проема. Развернул, так резко, что распущенные кудри хлестнули ему по плечу, и толкнул спиной к стене фургона. Неслабо, судя по глухому, жалобному стону металла. — Не трогай меня, — процедила она и попыталась оттолкнуть, двумя руками, слабая, как дитя. Он и на дюйм не сместился. Не сместилась рука, клещами прижимающая её за плечо к твердой поверхности. Во второй — предвкушала свою очередь палочка. Барти почти нежно поглаживал большим пальцем древко, пока раскладывал перед собой мысленно варианты. У девчонки кости, наверное, как птичьи, не нужна даже магия. Плечо под его ладонью, даже через пару слоев её одежды и его перчатки, нащупывалось такое худое, что сомкнуть посильнее, и раскрошится. Но учитывая большую любовь девчонки к колдовству… Грех не воспользоваться чем-нибудь, после чего она ещё сутками будет чувствовать себя прокаженной. Не сломать что-нибудь, так отрезать — тоже звучало неплохо. — Я даже дам тебе выбрать. — Так же рутинно, как если бы предлагал чай или кофе: — Руку или ногу? Барти и сам не был уверен, что всерьез, потому что их кратковременное сотрудничество ещё не закончилось, а иметь дело с несчастной калекой, владелицей культей — приятного мало. Не говоря уж о подозрительном, обрубленном внешнем виде, с каким ей придется принимать маглов из тетрадки. Но девчонка испугалась. Ещё секунду назад старавшаяся оторвать его пальцы от неё, выбраться и увильнуть, оцепенела. Уставилась на него своими голубыми льдинами, в которых беспомощная злость раскололась простым оробелым: что? Не предполагала, что за маленькую, невинную язвительность в ответ прилетит размежевание. Да, они же уже на короткой ноге. Книжки читают, сидят вместе в фургоне, зелья распивают, встречи друг дружке назначают. Отличный дуэт. Ну что поделать. Настроение у него такое. Не повезло. Уж её везение давно должно было исчерпаться, и очень вряд ли Темный Лорд призовет его именно сейчас и выручит маглу в третий раз. Магла решила спасаться сама, и когда её рука дернулась куда-то под её собственную куртку, он этого ждал. Его ладонь переметнулась быстро с её плеча на её запястье, перехватывая. Как он думал, нож. Не нож. Холод, коснувшийся его кожи, не был сосредоточен в тонком кончике лезвия, которое можно было бы от неё ожидать. Распространялся на более широкий диаметр оружия, подпиравшего его подбородок. — Отойди от меня, — размеренно потребовала она, и ещё минуту назад этот твердый тон — эта вера в то, что она может что-то требовать — прозвучал бы смешно. Сейчас тоже смешно, но пока ещё Барти не смеялся. Ещё перерабатывал, немного сдвинув брови. Из-за непреклонности твердого металла под челюстью он не мог полностью опустить голову, держал подбородок чуть приподнятым, поэтому просто скосил вниз взгляд, убеждаясь в том, что это. Уголки его губ поползли в стороны. Вау. Это… надо же. Всё его раздражение вдруг улетучилось. Эта магла, если так посмотреть, — настоящий подарок от жизни: Барти даже не мог припомнить, кто бы ещё настолько часто в его существовании превосходил его ожидания. Ждешь, что будет трястись и вопить, а она сидит, молится Богу себе под нос и потом ускользает от шестерых Пожирателей разом. Ждешь, что будет убегать, как только увидит, а она и бровью не ведет, вместо этого советует исповедаться её отцу. Ждешь, что замахнется ножом, ключом поострее или, на худой конец, всё тем же камнем. А она достает пистолет. — У тебя в карманах целые склады оружия? — Барти насмешливо приподнял бровь. — Я начинаю думать о том, чтобы досматривать тебя в начале каждой встречи. — Отойди. Её запястье всё ещё было в тисках его пальцев, и он, казалось бы, мог бы просто одернуть пистолет от себя. Уж силы бы точно хватило. Но вот незадача. Указательный палец девчонки уже на спусковом крючке и грозил вдавиться от любого его — особенно неожиданного — движения. Как и от любого намека на магию. Не то чтобы Барти не умел колдовать незаметно, и всё-таки… риск. Риск оставался. Желание ещё немного поиграться перевешивало всевозможные риски. Оказаться с простреленной черепушкой ему всё равно не хотелось, поэтому его движения не были резкими. Наоборот, преувеличенно плавными. Медленно — почти демонстративно медленно — разжал пальцы на её запястье, предоставляя ей свободу действий с этой её новой игрушкой. Медленно положил эту же ладонь на поверхность стены рядом с ней. Немного наклонил голову вбок, следя за её эмоциями, и пистолет под его подбородком от этого перемещения, конечно, никуда не делся. Примерно так же, медленно и плавно, Барти приставил кончик палочки к её животу. Не просто наставил, а нарочно коснулся, чтобы почувствовала даже через свитер под расстегнутой курткой. Почувствовала. Напряглась ещё больше, хоть и не вздрогнула — дрогнул разве что на секунду взгляд, и даже этой секунды хватило, чтобы у него самого мимолетно внутри что-то сжалось. С ума сойти. Барти давненько ничего подобного не чувствовал. Чтобы у него что-то вызывало напряжение? Заставляло бы кровь бурлить… Её испуг, даже мельчайший, мог закончиться пулей, дробящей ему череп, в любой момент, и это было восхитительно. — По-твоему, что быстрее, нажать на спуск или наколдовать заклинание? — спросила она ровно, тщательно проговаривая слова: чересчур уж старалась не пропустить хоть крохи страха. — Хочешь проверить? У Режущего — очень простая формула. Не убьет мгновенно, в отличие от выстрела, и тем же хуже для неё, потому что прежде чем она доползет, истекая кровью, до помощи, через весь лес, — оставит по дороге все свои внутренности. Прямо как её дядюшка Эдди в том коридоре. Это если целить в живот. Барти неторопливо повел кончик палочки выше: уравнять их шансы на выживаемость. Магла опустила голову, за этим наблюдая, а он не сводил взгляда с её лица — наблюдая за реакцией. За стиснутой челюстью, за сжатыми в полоску губами, за тем, как отчаянно она старалась не демонстрировать ему сбитое дыхание. Ещё немного, и задрожит. А это ведь к нему приставлен этот хитровыдуманный магловский механизм, дуло которого уже нагрелось от тепла его кожи. Соскользнет, дрогнет палец на крючке, по неосторожности, и Барти все, все мозги навылет. Когда кончик палочки достиг её тяжело — непростительно для её маскарада хладнокровия — вздымающейся груди, она не выдержала, очень щедро, великодушно его предупредила: — Я выстрелю… — Так стреляй. Его голос тянулся дразнящим, мягким, почти ласковым удовольствием. Самое в этом всём упоительное — эта ведь магла могла. Очень даже. Шансы ровно пятьдесят на пятьдесят, нажмет — не нажмет, и зависело только от неё и её тараканов в голове, а у неё их целая свора. Неприрученных, наивно отрицаемых, потому что ведь она такая правильная, такая праведная и святая, ей не положено. Своих-то Барти знал прекрасно. Мог усмирять, когда очень надо. Не сейчас. Сейчас они плескались в адреналине, текущем по венам, и наслаждались. Он наслаждался. Накал, горячий и густой, пульсирующий в сосудах, — почти как при дуэлях. Может быть, даже больший, потому что к сражениям на войне он давно привык. Не к дулу магловского пистолета, приставленного вплотную. Какая бредовая была бы — или будет — смерть. Узнал бы Темный Лорд… Палочка уже миновала её грудную клетку и теперь кончик аккуратно скользил по ямке между тонкими, ужасно хрупкими на вид ключицами. Прямиком к шее — самому открытому, уязвимому месту. Одно Диффиндо, и она покойница. Одно движение её пальца, и он покойник. Ну что, может, одновременно? Чтобы один-один? Такую околесицу в мыслях нес всего лишь опьяненный, возбужденный нездоровым азартом разум, хотя, в самом деле, не могло тут быть никакого один-один. Как минимум по тому, как девчонка трусила. Если Барти был спокоен, с ухмылкой на губах, провокацией во взгляде, и только внутри распален этим редкостным шансом умереть… то маглу с потрохами сдавала лихорадочно бьющаяся венка на шее, по которой он провел самым кончиком палочки. Её горло, содрогнувшееся от нервного глотка. Даже если и выстрелит, то от страха, от рефлекса или отчаяния, не от острого желания действительно прямо сейчас убить, а это уже совсем не то. Следить за перемещением палочки ей все равно уже было не слишком удобно, и он подцепил кончиком её подбородок, чтобы вернуть всё её внимание к нему. Нужно отдать ей должное. Трусила, но всё ещё прожигала его глазами. Надменными, цепкими — сцепившимися с его взглядом, как летом, когда она сидела на полу со связанными руками. Та же ненависть. О, как она его ненавидела. — Скажи мне, Руби… Ты всё ещё не стреляешь, потому что боишься, что я окажусь быстрее, потому что признаешь, что без меня ты бесполезна, или просто потому что не хочешь возиться с трупом? — Неужели черти после смерти не рассыпаются в пепел? — Увы. Она увиливала от темы. Барти вдавил палочку под её подбородком ещё чуть сильнее, осторожно, с той же осторожностью, с какой подступают к краю обрыва. И сам же почувствовал, как замирает собственный глупый орган в груди, хотя тот, уже вобравший в себя всевозможные за службу ощущения, должен был давно иметь иммунитет, зачерстветь и ни на что не реагировать. Даже на то, что прямо сейчас ровно так же, как он, зеркаля его же натиск, девчонка могла бы наконец вдавить палец в спуск. Как ни посмотри, это щекотало нервы. Приятно чесало остротой и жаром опасности зудящую потребность в эмоциях. Всё это было совершенно непривычной, а потому свежей и по-новому будоражащей игрой. А девчонка всё ещё не нажимала. Только немного запрокинула голову из-за давления палочки, не сводя с него немигающего, настороженного взгляда. И слегка приоткрыла губы — из-за совсем отяжелевшего дыхания. Дикость, что он вообще это заметил, и если одна половина Барти вполне довольствовалась тем объяснением, что он ведь просто выискивал любые доказательства страха, пробивающегося через её браваду… То второй половине это очень не понравилось. Потому что уже как-то слишком. Уже слишком пристально он её разглядывал, настолько, что мог во всех подробностях запомнить и количество мелких родинок на бледной коже, и легкую красноту от холода на щеках и кончике носа, и контуры шрама, выглядывающего из-под прядок челки, и блеклый оттенок синяков от недосыпания под веками, и светлые ресницы по периметру кукольных глаз. Разгоряченная кровь как будто обостряла ему зрение, цепляя и выхватывая в сузившийся фокус все бессмысленные детали. Слишком близко к ней стоял и слишком долго, в отличие от тех разов, когда он прижал её в подвале дома или когда возвращал ей память. Барти немного нахмурился и часто заморгал, сбивая пленку наваждения. Если взглянуть со стороны, это всё выглядело не так, как должно. И зажимание к стенке, и его взгляд на ней, и её жалкое трепещущееся дыхание, и его собственный разогнавшийся из-за угрозы пульс. А учитывая, что это магла, дементоры её дери, — всё та же долбанная магла, пустое и ничтожное существо, — то мелькнувшая короткой вспышкой мысль, как это выглядело, вдруг ошпарила. Одернула — и ход его суждений, и его самого. Одернула на шаг от девчонки. На один, второй, третий. Расслабленные и небрежные шаги спиной назад, будто ему просто внезапно надоело играться, и один только Мерлин в курсе, какой на самом деле разгром штормовал у него под черепом в попытке осознать, что это вообще сейчас было. Под черепом, на который девчонка всё ещё наставляла свое грозное оружие. Не выпускала Барти из-под прицела, просто теперь держала кусок металла прямой, вытянутой перед собой рукой. — Топор, ружье, теперь пистолет… — перечислил он как итог с ухмылкой, прячущей сумбур в голове. — Что дальше? — Бензопила, — буркнула она, и Барти не был уверен, что представил себе это очередное магловское творение правильно, но звучало определенно зловеще. Он вздохнул и бросил взгляд в лесную чащу — хоть куда-нибудь, чтобы вернуть мысли в нужный строй. Он даже толком к магле не притронулся, а ощущение было, будто разом опустился до уровня всех тех психов, что не брезгуют магловскими женщинами на рейдах, улетел на самое дно. Или ещё ниже. Потому что как раз и не притронулся. Ничего ей не сделал, даже легким проклятьем не царапнул ради приличия. Надо ли? Ещё же не поздно. Девчонка в поле бокового зрения так и не шевелилась, а в нем по-прежнему странным образом кипела кровь. Надо бы завязывать на сегодня. — Кто на очереди в списке? На его обычный, рутинный вопрос магла ответила не сразу. Возможно, растерянная оттого, как внезапно он отмотал всё к началу, выкинул, стер эту ненужную, не имеющую смысла сцену. Тем не менее, подстраиваясь под переменившийся тон, всё-таки слегка опустила пистолет. Ещё не полностью — всего лишь перестала метить ему в голову. Немного прокашлялась и ответила таким же, как у него, спокойным тоном: — Мартин Кроуфорд. Завтра в Барнтвуде, в семь вечера. И, — начала, но осеклась, и только когда он вопросительно поднял брови, решилась: — И не нужно меня забирать. У меня там неподалеку свои дела, так что я… сама. Встретимся уже там. Как знает. Ему-то что. Барти просто трансгрессировал, оставляя девчонку у фургона одну. Сразу на порог своего дома, пнул дверь и, пересекая гостиную, скинул с себя на кресло куртку. Уже в ванной комнате — стянул перчатки, одну и вторую, швырнул их на тумбочку у раковины. От этого звякнула на руке цепочка. Крестик, который так и обвивал запястье в несколько оборотов бессмысленной побрякушкой. Поэтому и не снимал — привычка. Даже уже и не связывал с маглой, по большей части вообще не вспоминал, у кого забрал её изначально, висела и висела. А сейчас вдруг рассмешило, сколько уже набралось в его жизни нелепостей, складировались целой грудой. Кран охладил руки ледяной водой, Барти зачерпнул её всей ладонью и, наклонившись, умыл лицо, всё ещё горячее от жара, хотя остудить не помешало бы всё тело. А пока стоял, опираясь одной рукой на край раковины. Вторая — всё ещё на лице. Пальцы, ногти вдавливались в скулу, как будто выдрать кусок плоти было бы равносильно выдрать избыток эмоций. И кто их спровоцировал? Кто? Остатки больной эйфории всё так и жарили изнутри. Мешали отрезветь, смахнуть адреналиновый эффект с концами. Поэтому неудивительно, что, когда Барти уперся второй рукой в раковину и посмотрел на себя в зеркало, — увидел в безумном отражении не только дорожки ледяной воды, стекающей по намокшим прядям у лба и распаленной коже. Не только немигающие, почти черные от освещения глаза. Но и гребаную, кривую, не слезающую с лица ухмылку. *** Это катастрофа. София не планировала, не должна была показывать ему револьвер так рано. Ещё и сутки не прошли с покупки, а она уже выкинула единственный свой козырь на его обозрение. Теперь это не будет никакой неожиданностью, теперь не сможет воспользоваться даже секундным его замешательством. Но что хуже всего. Её непонимание. Почему… Почему колдун его не забрал? Не забрал, не стер в пыль, как ружье. Мог же. Когда уже отошел от неё и отнял у нее таким образом главное преимущество, ведь с расстояния она по нему уже не попала бы, а он — да. Легко мог её парализовать, обезоружить, сделать, что хотел, руку или ногу ей отпилить, чтобы утвердить свое раздражающее превосходство. Но он просто ушел. Давно пора перестать тратить время и силы на попытки объяснить его поведение. Он просто появлялся, мучил её нервную систему и исчезал, когда ему захочется. Вместо того, чтобы думать о нём все те полтора часа дороги от Даллхема до Барнтвуда — на автобусе, на поезде и снова на автобусе, — лучше бы думала о Мартине Кроуфорде. Этот пункт лиссинного списка смущал. Немного. Потому что он ведь был связан не с Кристофером, а с Лиссой непосредственно — это её преподаватель. Откуда ему знать, что случилось с её братом? Уже стоя на окраине тихого города, у нужного дома, вылепленного из красного кирпича и не отличающегося от десятка других по соседству, София несколько раз сверилась с адресом. Та ли улица, тот ли номер дома. По указанному адресу, который София записала в блокнот, не поймешь, жилой это дом или общественное заведение, и этим она и воспользовалась. У неё не было никаких других дел. Мартин Кроуфорд и был единственным её здесь делом. Он находился на больничном, временно, по состоянию здоровья, поэтому не мог встретиться с ней где-нибудь вне дома, ни в каких публичных местах. Но если бы колдун об этом узнал, её бы с собой попросту не взял. Сам бы наведался к нему домой, прошерстил бы память, ей бы ни словом не упомянул, как всё прошло. Присутствуя, она хоть по реакции могла понимать… Ей, наверное, это аукнется? Её самодеятельность? Пожалуй, не больше, чем за револьвер, и София поволочила эту не слишком обнадеживающую мысль за собой, направляясь по дорожке к крыльцу. Короткий двойной стук дом встретила тишина. София постояла, слушая её — и любые звуки, что могли быть за дверью. Насколько он болен? Согласился ведь на встречу, значит, в состоянии хотя бы добрести до порога и… Да, вот они, шаги. Мягкий скрип половиц, а за ними — открывающейся двери. — Мистер Кроуфорд? — невинный вопрос вместе с таким же взглядом, вскарабкавшимся тут же к лицу — мужчина оказался выше. Выше, но сутулился. Не сильно, не очень гнулся к полу, а скорее будто мерз и хотел посильнее зарыться в себя. Держал руки в карманах плотного шерстяного халата, надетого поверх домашней одежды. Непонятно, был ли он худ от болезни или сам по себе, но впалые щеки на вытянутом лице, даже несмотря на твердые линии подбородка, придавали ещё пущую болезненность. На глаза та не распространялась. Смотрел на неё отнюдь не мутным, а осознанным, проницательным, немного даже тяжелым взглядом, какой и представляется обычно при общении с людьми науки. — Это я вам звонила, — объяснилась она, спохватившись. — Извините, приехала чуть раньше — немного не рассчитала время. Мелкое вранье так часто жалило язык, что София и сама уже не чувствовала его уколов. Особенно приправленная излишне виноватым тоном, даже не вызвала вопросов: — А… да, конечно. Ничего страшного. — Мистер Кроуфорд отступил в сторону. — Проходите. Слава Богу. Учтивый прием. После общения с Эммой Роуз, убежденной, что и звонок, и встреча — всё какой-то несуразный розыгрыш, София настраивала себя на худшее. Учитывая ещё, что тут она не только тратит время человека на невесть что, ещё и вторгается в чужой дом незнакомым гостем. В этом случае, впрочем, беспокоиться стоит ей. Не могло ли это всё быть, может, какой-нибудь… ловушкой… но мистер Кроуфорд взаправду выглядел достаточно нездорово, чтобы не слишком опасаться. — Заберу пальто? — предложил он, когда она встала в прихожей, не зная, куда себя девать. Честно, у неё уже кружилась голова от этого калейдоскопа совершенно разных личностей, в частности мужчин, с которыми ей довелось познакомиться за последнее время. В один день это наркоман-почти-насильник, через день — профессор, мужчина, разумеется, куда лучше знакомый с манерами. Возможно, дело и в возрасте. София посматривала на незначительную проседь в темных, опрятно причесанных волосах и не была уверена, сколько ему. Болезнь его старила, но насколько? Если стереть её следы? — Спасибо, — признательно и всё ещё немного смущенно улыбнулась она, передавая ему в руки стянутую с плеч верхнюю одежду. Осталась в водолазке, заправленной в длинную клетчатую юбку на узкой, опоясанной тонким ремнем талии. Упрямые, своевольные волосы тщательно убраны, заплетены в косичку, перевязанную на конце лентой. София всегда старалась выглядеть как можно скромнее, но в этот раз особенно, чтобы произвести на преподавателя благоприятное впечатление. И, возможно, оттого основательнее его разговорить. Одной рукой придерживала на плече лямку сумки, отягощенной револьвером на дне. Пока Кроуфорд вешал её пальто, чуть ещё помедлила и уточнила: — Вы ведь преподаете в Бирмингеме? — хоть и знала ответ, но нужно было как-то начать. — Преподаю. А вы, мисс… — Хоторн. — Вы, мисс Хоторн, надо полагать, там учитесь? Боюсь, студентов чересчур много, я не всегда запоминаю… — Нет. Нет, к сожалению, не учусь. Но, может быть, вы помните одну из ваших студенток. — Море имен, протекающих целым потоком через профессоров, наверное, запомнить сложнее, поэтому София попытала удачу иначе: — Шатенка, со светлыми концами. Одевалась немного… эксцентрично. Броский макияж, татуировки. Вряд ли же на программе философии, религии и этики такой студенткой была каждая вторая… И мистер Кроуфорд, верно, немного переменился в лице. Губы, и без того тонкие, сжались в одну понимающую черточку. — Вы, должно быть, про мисс Ходж. — София кивнула. — Мисс Ходж сложно не запомнить. — Логичнее подумать, что это он про её характер или кричащий внешний вид… но он неожиданно добавил: — Удивительные эссе. София растерянно моргнула. Удивительные… эссе? По её хаосу в блокноте и не скажешь. Колкую мысль, как и саму легкую потерянность, пришлось тут же откинуть, потому что мистер Кроуфорд вдруг немного прищурился, как будто хотел всмотреться в нее получше, спрашивая: — Простите, но разве её дело давно не закрыто? Я имею в виду… когда наша администрация делала заявление с соболезнованиями, происшествие обозначили как самоубийство. Что-то изменилось? А, так, получается, её смерть в университетских стенах освещалась. София не слишком разбиралась, как обычно это всё в таких случаях происходит, и до этого терзалась сомнениями, потому что ведь не всем учреждениям нужно такое пятно на своей истории. И кроме того — кому вообще эти соболезнования, любопытно узнать, могли выражаться? Если даже на похороны никто не пришел. София понимала, что это просто формальность, но всё равно щемяще тянуло под ребрами, стоило представить. Как распинался глава факультета о том, какая это трагедия, распинался перед безразличными студентами, которых согнали в общий зал для галочки и которые эту новость пережевывали разве что как свежее сырье для сплетен. А на кладбище — несколько человек. Если у Лиссы и были приятели из этих её сатанинских кружков, либо ещё откуда-нибудь, то все разбежались, никто не появился, чтобы почтить усопшую. Была только София и друзья Кристофера, которые и организовали похороны: больше, наверное, из чувства долга перед умершим другом — хотя бы упокоить его сестру по-человечески, — нежели от какого-нибудь подобия настоящей скорби. Их номера просто были в телефонной книжке в квартире Лиссы, им первым полиция и сообщила. Им и Софии, чей номер был тоже. Тот момент всё ещё отпечатан в памяти, несмываемой краской. Не размывался. Нечем было разбавить, некуда выплеснуть, чтобы не стояло затхлым болотом. София тогда ближе всех была к телефону в гостиной, поэтому подошла первее родителей. Как ни в чем не бывало подняла трубку, сказала одно лишь бодрое «да?» и первый же вопрос по ту сторону — кем она приходится Лиссе Ходж — скрутил ей внутренности дурным предчувствием. Тело Лиссы нашли не сразу. Прошло дней пять, прежде чем её соседи стали жаловаться на страшный, необъяснимый запах, распространившийся сначала на весь этаж, а затем и на другие. И больше полутора недели, прежде чем решились всё-таки обратиться в полицию, чтобы вскрыли квартиру и ванную комнату, где и обнаружили изгнивший труп. Все эти детали — штрихи того вида, в котором нашли Лиссу — ей, конечно, не рассказывали, чтобы не травмировать хрупкую психику, только сам факт. Но она могла представить. Мутную и темную от крови воду, перелившуюся через край. Размокшую, слезающую с костей кожу. И, может быть, даже насекомых, размножившихся в мертвых тканях. Не то, что легко выкинуть из головы, даже если вживую не видел. Ничего полезного взамен София в тот момент рассказать не могла, у неё вовсе не складывались ни слова, ни мысли, ни одной, поэтому для беседы об умершей ей назначили встречу позднее. А в тот момент она просто стояла, и стояла, и стояла на одном месте. Трубка уже опущена, но не взгляд, так и буравивший стену, прежде чем родители не подошли, не увидели и не спросили, в чем дело. Слезы из неё лились редко. Можно бы подумать, что у её сознания почему-то отсутствует эта функция, но пару-тройку раз за жизнь всё же случалось. Поэтому ни в тот день, когда она узнала, ни в день скупых похорон, когда стояла напротив могилы — ничего. И только в одну из случайных ночей, уже много недель спустя, когда она просто лежала в постели и не могла заснуть, по непонятной причине её накрыло так, что невозможно дышать. Забралась тогда с головой под одеяло, свернулась калачиком и до утра вздрагивала от непривычных спазмов в груди, которые глушила в затопленную слезами ладонь. — Нет, ничего не изменилось, — вернулась София к реальности, оттеснив секундные воспоминания обратно в пыльный склад памяти. — Я по личному вопросу. Мистер Кроуфорд наклонил голову чуть вперед, как бы говоря «так» и призывая продолжать, а сам тем временем двинулся из прихожей к кухне. София последовала за ним. Не стала скрывать: — Мы были подругами. Уже добравшийся до кухонной тумбы, он вернул взгляд к ней и прошелся им по ней ещё раз. Скептически. — Вы и мисс Ходж? — Да… — смущенно повела она плечами. — Интерес к религии сближает. Даже если диаметрально противоположные его спектры. Хотела бы Лисса, наверное, оказаться на месте Софии, пообщаться с приспешниками Дьявола… или ей своих хватает на том свете? Господи, как она там… — Я просто хотела поговорить с кем-нибудь, кто её знал. Чтобы разобраться, что всё-таки случилось весной. — Мистер Кроуфорд ставил чайник, на её слова не реагировал, слушал, поэтому София продолжала неловко-вежливо щебетать: — Я понимаю, как это странно, да, простите, но она ведь почти ни с кем не общалась, а о вас она очень хорошо отзывалась… Если за «хорошо отзывалась» можно взять те заметки напротив его имени, состоящие лишь из: лекции #2 и #5 трансценд. границ. «миф о пещере» Платона, элитизм Гераклит, Аристотель Кьеркегор, Гегель, Ницше Ещё какой-то «ялмбх» или что-то вроде, набор букв, обведенный аж в жирный чернильный круг. София не расшифровала, но подозревала, что это просто имя очередного мыслителя. Ну и собственно всё. Словно бы обычный, невероятно сжатый конспект занятия. — Что ж, почему нет? — согласился мистер Кроуфорд. — Ко мне и так нечасто забредают гости, знаете, скоро покроюсь здесь в уединении плесенью. Чай или кофе, мисс Хоторн? Ничего из этого, желательно. Не то чтобы София думала, что он мог бы её зачем-нибудь отравить… — Чай, пожалуйста. Пока он возился с чашками, почему-то только одной рукой и почти не пользуясь второй, София разрешила себе вольность пройти самостоятельно в гостиную — к целой стене, заставленной книгами. Поразглядывать названия. Надо сказать, именно те, которые и ждешь от коллекции профессора кафедры философии. Руссо, Гоббс, Хайдеггер… «Рождение трагедии» Ницше, «Психологические типы» Юнга… античная классика вроде Гомера и Овидия, причем корешок второго был сильно более изношенный, чем первого. Почему, почему Лисса вписала Кроуфорда в блокнот? Очень жаль, что София, по правде говоря, большая невежда. Все эти громкие имена для неё формировали только поверхностную, размытую картину. У неё не было денег для высшего образования и почти не было времени для самообразования, хотя второе было скорее удобным себе оправданием. Но правда такова, что она, пожалуй, лишь только недавно обнаружила, в каком же вакууме живет все эти годы, интересуясь лишь религиозными трудами и почти не покидая маршрут «дом — работа — церковь». — Вы, если я не ошибаюсь, преподавали именно этику? — уточнила она, когда заметила уже вошедшего в гостиную с чашками мистера Кроуфорда. — Не ошибаетесь. — Учение о добре и зле? И всё в этом же ключе? Он вежливо улыбнулся. — Если сильно обобщить, то, пожалуй, можно назвать и так. София села за овальный деревянный стол, на который он приглашающе указал. Он — напротив неё. Чашку она подтянула к себе, чтобы обнять её ладонями, но пить не спешила. Ей было необъяснимо тревожно, и это выходило за разумные пределы обычного дискомфорта при общении с незнакомым человеком. Мистер Кроуфорд отнюдь не выглядел кем-то, кто мог представлять угрозу. Насыпал себе ложечкой сахара, размешал, предельно аккуратно, чтобы не стучать ею по стенкам — всё по этикету. Только после этого немного отпил и поставил чашку на блюдце. Всё одной рукой. Вторую держал на колене под столом. — И что же, позвольте полюбопытствовать, мисс Ходж вам обо мне рассказывала? О, спасибо лиссиному блокноту… — Ей очень нравились ваши лекции, — тут же нашлась София с ответом. — То, как вы рассказывали о взглядах Платона… Аристотеля… Ялм… ялв… — Ямвлиха, — надавил он слегка тоном. — Да, разумеется. Извините. Ямвлиха. Мистер Кроуфорд снова улыбнулся — уголками губ, чуть-чуть, сдержанно. Стоит ли запоминать новый набор букв, чтобы потом про него почитать? Если через время и так появится колдун, который во всём разберется без всяких сторонних махинаций. Велика вероятность, что просто отметет очередной пункт, и всю эту чехарду древнегреческих имен можно будет забыть. София хотела было взглянуть на часы, но ход её мыслей, отвлекая, перехватил Кроуфорд, возобновивший тему: — Мисс Ходж и правда отличалась большой вовлеченностью. И если уж напрямоту, некоторой… навязчивостью. — Ей ли не знать. Если бы Лисса к ней тогда на церковном кладбище не пристала с вопросами, они бы и не заговорили никогда. У Софии-подростка точно не было привычки общаться с незнакомцами. — Но в хорошем смысле, безусловно. Выкрадывала у меня постоянно свободные минуты, чтобы спросить что-нибудь по своим эссе или курсовой работе. Очень похвальное рвение. София водила кончиками пальцев по граням чашки. Задумчиво, слушая ровный голос. Говорящий словно бы не об умершем человеке вовсе, это можно понять. Для преподавателя, знавшего столько жизней, каждая студенческая личность в отдельности — беглое, мелькнувшее на периферии явление, маленькая часть сплошной массы. Лисса и так вскоре исчезла бы из его существования, окончив курс. Её смерть никак его не всколыхнула. — Это было до или после февраля? — Простите? — Я имею в виду… — Так и не отнимала ни руки, ни взгляда от чашки. — Вы не помните… в какой примерно промежуток времени Лисса особенно часто к вам обращалась? Он опустил глаза и немного склонил голову, кажется, восстанавливая в ней события полугодовой давности. — По учебе — по большей части до февраля. Весной я вовсе не имел удовольствия часто видеть мисс Ходж на своих занятиях, она мало появлялась в корпусе. — Его глаза вернулись к ней, но голова в исходное положение не вернулась. — Что неудивительно, если учесть… обстоятельства. Вы ведь это подразумевали? Тот кошмар, что случился с её братом? Её пальцы на фарфоре застыли. София секунду ещё задумчиво смотрела на мягкий дым, поднимающийся от горячего чая, прежде чем перенесла внимание на Кроуфорда. — Так вы знаете? — Только то, что было в газетах, — слегка отмахнулся он ладонью. — Мисс Ходж, я полагаю, не из тех, кто стал бы сильно распространяться о своем горе. — Но лично с ним вы знакомы не были? Никогда его не видели? — Не стану утверждать точно. Иногда доводится пересечься с близкими студентов. Если он когда-нибудь забирал мисс Ходж из корпуса, может быть, я и мог видеть мельком. Но, признаться, не помню. София кивнула и отвела взгляд, подыскивая, как продолжить тему, пока рассматривала гостиную. Кресла, стены, картины. Много картин. Неожиданное замечание: — Вы так и не притронулись к чаю. Потому что согласилась-то только из любезности. Сочла, что беседа потечет неформальнее, если создать видимость чаепития. А теперь думала. На скорую руку старалась придумать оправдание. Чересчур горячий? Не пьет без молока? Или просто всё-таки отпить? Момент, ещё более неуютный, чем прежде, Кроуфорд разбил сам: — Скверный из меня хозяин, даже не предложил гостье ничего сладкого, — опомнился он вдруг. Избавляя её от необходимости врать, поднялся из-за стола. — Пойду посмотрю, есть ли у меня что-нибудь к столу. София же тем временем поднесла чашку к лицу, но остановила её, как только Кроуфорд исчез на кухне. Не коснулась губами, просто немного к себе приблизила: вдохнуть травяной, чуть терпкий аромат. От всего этого расследования у неё развивалась паранойя. Но что, Господи, у Кроуфорда с рукой? Он не прям уж стар, чтобы у него уже начались проблемы с функционированием конечностей. Чтобы рука… Рука появилась плавно в её поле зрения. Из-за её спины. Легла на стол рядом с ней. Сначала одна, затем вторая. По обе стороны от неё, нависая, заключая в ловушку. Руки в черных перчатках. Уже хорошо ей знакомых. Как и знакомы были кожаные рукава куртки, и знаком этот голос — прямо над ухом: — Так, значит, «дела неподалеку»? Кажется, София даже прекратила дышать, остановила работу легких, чтобы только не шевельнуться и не задеть случайно плечами его руки. И давно он здесь? — Не припоминаю, чтобы мне не разрешалось общаться с людьми без твоего надзора, — сдержанно ответила она, так и сжимая в ладонях теплый фарфор, так и смотря только перед собой. Колдун был слишком близко. Настолько, что её мельком касалось — или ей чудилось? — его дыхание. Зачем оно бесам вообще… — А если бы по счастливому стечению обстоятельств этот магл оказался маньяком? Он беспардонно забрал из её рук чашку и поставил её обратно на стол так, что содержимое пролилось за края. В каком-то невеселом смешке у Софии искривилась линия губ, пока она наблюдала, как растекается кляксой по столу чай. — И ты бы, конечно, очень расстроился? — Что убил её не первым, разве что. — Я ведь все равно бесполезная. Хотела звучать равнодушно, а голос сквозил напряжением, потому что, пусть он её и не трогал даже, но от этого его капкана трещали нервы. Ей хватило их вчерашнего взаимодействия. Ничего ответить колдун так и не успел, когда уже прозвучал спасительный голос: — Прошу прощения? Голову они подняли одновременно. Замерший среди гостиной мистер Кроуфорд смотрел на них в естественном недоумении, и колдун за её спиной медленно выпрямился — черные перчатки из поля зрения исчезли так же размеренно, как появились. Просто взять и оставить её в покое, переключиться на жертву и ничего напоследок ей не сделать, разумеется, он не мог, поэтому, прежде чем обойти стол, бросил: — Потом ещё поговорим, — и лёгким, коротким движением руки надавил ладонью на её затылок — дразняще подтолкнув голову чуть вниз, как провинившемуся ребенку. Она ли из них двоих ребенок? Даже не обозлиться толком, он ведь, если бы захотел, мог вложить и больше силы, запросто разбить ей лицо об стол. А так просто издевка. Всё равно что подзатыльник, даже куда более мягкая его версия. Но София все равно едва зубами не заскрипела от раздражения, так и оставив голову слегка наклоненной, пока наблюдала, что колдун будет делать. Тот не церемонился. Два взмаха палочкой. Одним прокатил по полу кресло, подбившее мистеру Кроуфорду колени и заставившее в него упасть. Вторым — парализовал, оставляя подвижными только глаза. Реакцию в них не увидеть, колдун наклонился к нему, упираясь рукой в спинку кресла и закрывая обзор. Приставил к голове палочку. Приевшийся уже этап, и София, в привычном ожидании вердикта, выскользнула всё-таки из-за стола, прошлась немного по гостиной. Пока колдун перебирал чужие мысли, она перебирала скучающим взглядом картины. Репродукции знаменитых полотен, заключенные в деревянные рамы, буря контрастных мазков: плывущая в никуда узкая лодка с гробом; человек без лица; какая-то сцена из древнегреческих сюжетов. Ей стоило прийти ещё раньше. Удалось бы, может быть, расспросить мистера Кроуфорда о живописи. О философии, об этике. После досмотра воспоминаний он уже вряд ли будет так любезен, чтобы провести ей лекцию. Хотя если колдун сотрет память… придется заново представляться. Заново объяснять причину визита. София вздохнула и обернулась, посмотреть, как обстоят дела. Колдун как раз заканчивал. Выпрямился. На его лице — не его обычное раздражение от бессмысленности всего этого действа. Он смотрел в одну точку. Кажется, впервые с момента их знакомства, был по-настоящему — настолько — задумчив, погружен куда-то глубоко в свои дебри. Попросту пытался осмыслить. Что он только что увидел. София насторожилась. Всматривалась в колдуна на расстоянии, пристально следила за его эмоциями и не могла не заметить, как дрогнули вдруг уголки его рта, сдерживающие усмешку. Несколько секунд тщетной борьбы с собой — и он всё-таки прыснул. Посмотрел обратно на сидящего в кресле мистера Кроуфорда, словно бы тот мог ему что-то рассказать склеенными колдовством губами. Но всё, что было нужно, колдун и так уже увидел. И запрокинул к потолку голову, отступая на шаг назад, разражаясь смехом. Кроуфорд ему несмешные анекдоты в своей голове рассказывал? Что происходит? Он так не смеялся даже когда она вылила на него ведро святой воды в подвале или когда наставила ружье. А София всё стояла, не двигаясь, позвоночник напряженно прямой, и к нему лип внутри ледяной комок понимания, что уж этого колдуна так рассмешить, в голос, до надрыва, могло только что-то… феерически ужасное. Через неизвестно сколько мгновений ей показалось, что он уже было начал успокаиваться, но вот он зацепил взглядом её, потерянно за ним наблюдающую и ждущую пояснений, и всё по новой. Смешок в сторону, задрожавшие снова плечи. А в ней-то что смешного? Это истерика? — Какая херня, — пробормотал он, пытаясь перевести дух и вытирая выступившие от смеха слезы в уголках глаз. София даже не помнила, выражался ли он так прежде. Наконец, он всё-таки выдохнул, покачал головой и направился куда-то. Махнул лениво палочкой — одна из картин на стене отъехала в сторону. Явила… сейф. Небольшой совсем, потайной металлический сейф. Колдун набрал поочередно выуженные из чужой памяти цифры, и нажатие каждой кнопки отвечало неприятным, давящим на нервы пиликаньем. Механический щелчок. Разблокировалась дверца, открывая доступ к чему-то, что Софии с этого ракурса было не видно, но что колдун забрал и сам секунду поразглядывал. А затем, уже развернувшись, кинул ей небрежно с таким же небрежно-ироническим: — Примеришь? — и, даже не глядя на неё, прошел мимо, обратно к Кроуфорду. София поймала его находку бездумно. О чем моментально пожалела. Пальцы коснулись чего-то некогда мягкого, но жесткого, словно бы задубевшего, чуть маслянистого на ощупь. Звериная шерсть. Натянутая на основу для маски, местами свалявшаяся и облезшая, неаккуратно обработанная по контуру — между грубыми стежками крепкой толстой нити проглядывалась липковатая плоть, изнанка шкуры. Оленьей кожи. Её рваные края, давно засохшие прожилки мяса… Рога приделаны с той же небрежностью. Теми же черными плотными нитями, которыми обмотали основания тяжелых, бледно-серых костяных дуг, отполированных до матовости, но все равно шероховатых, изрытых природными бороздками и насечками. Тянущихся вверх и расходящихся в стороны, как ветви дерева, с заостренными отростками. Коричневый, отливающий ржавчиной мех был ещё и окроплен бурыми пятнами. Кровью, и не факт, что животной. Только эта мысль вырвала её из оцепенения. София опомнилась, отшвырнула отвратительную личину на ближайшее кресло. Руки тут же захотелось отмыть, будто на пальцы успел налипнуть тяжелый запах разложения, дух этой падали, ведь это именно то, чем маска была. Буквально кусок мертвечины. Которую носил кто-то на лице. «Кто-то». София посмотрела снова на Кроуфорда, перед которым уже встал колдун. Согнулся, чтобы быть на одном уровне и заглянуть ему в лицо. — И как вас, клоунов, называть? М-м? — в издевательском любопытстве наклонил голову вбок. — Бестиаристы? Бестиарийцы? Ответом ему была только бессильная злоба в глазах. София не сомневалась, если бы Кроуфорд имел сейчас власть над своими мышцами, стиснул бы и челюсть, и безвольно лежащие руки в кулаки. Но он мог всего лишь смотреть. Терпеть. Ждать конца. Как и София. Обрывками сути, щедро брошенными колдуном, она уже относительно приближалась к пониманию, но цельная картина всё ещё была слишком для неё замутнена, ускользала из пальцев. Может быть, её рассудок просто до последнего отторгал происходящее. Осознание, что мистер Кроуфорд… вот этот человек, с которым она только что беседовала… Колдун повернул к ней голову, как будто вспомнив о зрителе, от растерянности приклеенном к полу недоумевающей фигуркой посреди гостиной. Так и остающемся без дела где-то на обочине представления. Расплылся в улыбке, широкой, оголившей зубы. Очень довольный воцарившимся абсурдом. Ему было по-настоящему… весело. — Ну что, магла, больше не получится сваливать все грехи человечества на дьявольских отродий, — заявил он, снова выпрямляясь и не сводя с неё этого колкого, катастрофически неуютного взгляда. София уже понимала, к чему он. Что он скажет. Ему было даже необязательно. Но он все равно это сказал. Растягивая, смакуя слова: — У нас тут магловский культ.