Глава X. Язык лживый и руки, проливающие кровь невинную

Вот шесть, что ненавидит Господь, даже семь, что мерзость душе Его: глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству…

(Притч. 16-18)

Тени от свечей плясали по шкурам неравномерно, искажая, сминая звериные морды в ещё более кривые чучела. Из полутьмы выныривали части то пастей, то сплющенных носов, то ушей или рогов, но преимущественно именно грубой, клочковатой шерсти. Разных оттенков. Волчья, медвежья, лисья, шакалья — на любой вкус. При таком освещении выглядели как настоящее зверье, собравшееся вокруг добычи. А в прорезях для глаз проклевывалось человеческое. Человеческие белки и зрачки, и в этих зрачках мерцал блеск от языков пламени, делая их глянцевыми, ещё более дикими. Ненормальными. Барти снова немного пробирало на смех, но он держался. Стоически. Очень старался, правда. Старался сохранять объективность, холодный беспристрастный ум, пока разглядывал всё повторно: пошёл на просмотр воспоминаний по второму кругу не веселья ради, а чтобы всмотреться. Отыскать нюансы, которые мог не заметить в пробный раз, когда только черпнул с поверхности основную суть и уже ей едва не подавился. Теперь листал события куда тщательнее, чтобы расположить все куски мозаики в нужном порядке и выстроить цельную картинку. Маски себе эти клоуны делали каждый сам. Не без помощи, не бегать же им по лесам за одежкой месяцами, но вспарывали глотку той дичи, у которой намеревались позаимствовать шкуру, самостоятельно. Как залог того, что, когда дойдет очередь до разделывания своих сородичей-маглов, у них не дрогнет рука. Этот момент Барти тоже подглядел. Утопающие в оленьей крови руки Кроуфорда, срезающего ножичком скальп с убитого — ещё теплого — животного. Пальцы, осторожно подлезающие под кожу и тянущие её, очень медленно, чтобы не порвать, с влажным, липким треском сопротивления плоти. Мало интересного, разглядывать чужое рукоделие, и Барти вскоре вернулся к главному. Заброшенный склад глубокой февральской ночью. Свидание этой живности при свечах. В их центре — горизонтально подвешенное в воздухе мужское тело. Ещё живое. Уже небезызвестный старина Кристофер Ходж, к которому у Барти такими темпами вот-вот разовьются приятельские чувства, особенно на фоне болванов в масках, его окружавших. Могли бы хотя бы его выключить, но вместо этого оставили в сознании, чтобы чувствовал всё. Парализованный, а глаза — ярко-зеленые, единственные в этой сцене не подернутые пленкой сумасшествия — открыты и смотрят обреченно в потолок. У его головы — алтарь, на котором выставлены пока неиспользованные приспособления. Именно с этой стороны, к алтарю, выплыла из темноты фигура. Силуэт скрывала пожирательская мантия, а лицо — пустая, безликая обсидиановая маска. Мудак, собравший свой личный бестиарий. Хотя спросить Барти — лучше бы не выпендривались, назвались бы зверинцем. Тут, конечно, заложен сакральный смысл, ему не понять всей глубины. «Зверинец» не вобрал бы в себя эту философскую подоплеку разграничения всех живых тварей на достойных и нет. Не сакцентировал бы внимание на «метаморфозах», которые претерпят эти умники в своей эволюции от животных до чего-то большего. Масками загадочный ублюдок буквально их унижал, утверждая всем чистокровным волшебникам известную истину: маглы — животные. А они терпели, глотали глубокомысленные проповеди и просили ещё, только бы соприкоснуться с магией, в нелепой вере на то, что смогут стать её частью. Всю эту гениальность Барти узнал из марафона встреч маньяка с культистами — по одиночке или всем скопом. Тот сперва вылавливал подходящие кандидатуры по одному, промывал мозг единолично, потом собирал воедино и рассказывал красивые сказки. Барти просмотрел все их сборища, надеясь, что поймет по мелочам, кто это может быть. Надеялся, что по голосу, а тот его, разумеется, искажал магией. Надеялся, что по телосложению, а одежда скрывала очертания и рост плюс-минус среднестатистический. Надеялся, что по манере речи, а ублюдок расходился в своем красноречии настолько складно, что и не прикинуть, кто бы из знакомых Барти волшебников вдруг мог удариться в подобное ораторство. Ни походка, ни палочка, ни жесты — ничто не указывало на то, кто прячется под плоским куском обсидиана на лице. Это же надо было так заморочиться. Это же надо было до этого додуматься. Использовать целую кучку маглов, настоящую свалку марионеток, и не для развлечения даже, а для какого-то грандиозного замысла, конечная цель которого от Барти пока безнадежно ускользала. Ритуал мог бы ему подсказать, поэтому нужно было сосредоточиться на деталях. Спрятанные в перчатки пальцы открыли небольшой, продолговатый ящик на алтаре. Внутри — вымазанный неизвестной дрянью клинок. Кроуфорд закатал свой рукав. Без колебаний протянул руку вперед, к безликой сволочи. Лезвие клинка, гравированное символами, забликовало под светом колышущихся, истекающих воском и задыхающихся громким треском свечей. Кончик уткнулся в голую кожу предплечья. Глубже, чтобы надрезать. Глубже и в сторону — проводя линию. Короткую черту, а за ней и другую, и следующую, всё больше раскрывающую плоть. Небольшие сочащиеся кровью полосы методично образовывали узор из знаков, ткались острием один за другим. Барти не чувствовал боли Кроуфорда, не чувствовал запахов, температуры, не слышал его мысли, мог видеть только изображение, и пока оно ему ничего не давало. Кроуфорд забубнил что-то под маской. Ровный зазубренный строй, практически молитва — не разобрать ни предлога, настолько тихо и невнятно звучал монотонный голос. Таинственный мудак, закончив с символами, передал клинок оленю, а сам ритуальное оружие заменил в своей руке палочкой — приставил её к виску мужчины, парящего над грязным складским полом. Зелёные радужки метнулись к Кроуфорду, вставшему ближе всех. Черты лица — застывшая намертво бледная глина, но глаза кричали, вопили до надрыва немой мольбой. Бессловесное не надо. Бессловесное пожалуйста, без звука, но громче и треска фитилей, и оленьего бубнежа. Пожалуйста. Начал Кроуфорд с век. Тонкий, наиболее простой слой. От одного уголка глаз к другому — не слишком глубоким надрезом, всё равно пустившим кровь. Побежала по виску. Затекая в ухо, смачивая каштановые пряди, капая на пол. Ходж и дернуться не мог. Завопить или сжать зубы. Не издал ни звука, пока ему отслаивали этот кусок мягкой кожицы, закрывавший глазное яблоко. Тот весь заволокло темно-красным, зато удобнее теперь было обхватить его пальцами, немного пролезть и оттянуть, чувствуя протест мышц, удерживающих его в черепе. Кроуфорд подлез кончиком ножа, аккуратно — чтобы не повредить глаз — надрезая плотные тяжи волокон. Неразборчивые слова, оказалось, бормотал не только олень. Глухой, искаженный голос доносился из-под обсидиановой маски тоже. Остальные наблюдали в благоговейном молчании. Учились, впитывали. Кому-нибудь из них тоже придется, через пару-тройку месяцев, взять в изрезанную руку клинок. Глаз тем временем поддавался всё больше по мере среза тканей, неохотно выпускавших орган из живого убежища. Лопались мелкие сосуды. Яблоко стало совсем уже скользким и едва не убегало из мокрых от крови пальцев. Наконец — перерезана упругая, тянущаяся нить зрительного нерва. Глаз оказался в руке со всё ещё висящими на нём ошметками мяса. Кроуфорд бережно опустил его в уже раскрытую другими культистами железную емкость, на дне заполненную какой-то жидкостью. И сразу же вернулся к делу. Опустевшую глазницу, неровную, с остатками торчащих тканей, целиком затопила кровь. Другой глаз утоплен не в крови пока, но в слезах: агония, запертая в парализованном теле — размыла зеленый ободок вокруг беспомощно мечущегося зрачка. Вопреки логике, с ним дела пошли труднее. Уже попрактиковавшаяся рука теперь дрожала больше — те символы, что вырезаны на предплечье, начинало жечь. Буквально, не болью, хотя и ей наверное, тоже, куда уж Барти знать, но по крайней мере точно отсветом, прямо из-под кожи, пламенем в тонких линиях ран. Кроуфорд, бедняга, дважды сжал и разжал кулак, чтобы превозмочь ощущения, прежде чем приставил клинок ко второму глазу. Движения резче, нервознее, слезы мешали, влажно хлюпали на каждом надрезе вместе с сочащейся кровью, разбавляя красный до розоватого. Острие углубилось по той же траектории. Расходились под упрямым натиском путы, но, когда дело дошло до финального штриха, олений бубнеж с хриплым стоном сорвался, клинок едва не резанул по белку. Вместо этого Кроуфорд одернул руки и секунду пытался пережить жжение, ставшее, должно быть, нестерпимым. Глаз из-за этого, уже наполовину вытащенный, держался только на нерве, отчаянно удерживающем беглеца. Кроуфорд пересилил себя, подхватил снова пальцами глазное яблоко, оттянул и суетливым, пилящим движением рассек всё-таки последнюю нить. Пламя в свечах взбесилось. Моментально, секунда в секунду. Поднялось намного выше, чем должно. Длинными вертикальными полосами огня, закольцевавшими и жертву, и зверье, и их лидера в кривой овал. Жертву выломало дугой. Грудная клетка изогнулась, как будто саданули по ребрам током, проламывая вдребезги наложенные чары паралича. Второй глаз шмякнулся в тот же сосуд, к первому, и одновременно с этим рухнуло и слепое тело — на пол. Мудак его отпустил. Тяжелым, теперь уже бесполезным, мертвым грузом. Огонь в свечах поутих, вернулся к исходному, умеренному потрескиванию. Клинок, с которого всё ещё капала кровь, этот олень почтительно передал своему повелителю. А вместе с тем предоставил и запекающуюся символами руку. Одно резкое, скользящее движение лезвия распороло её вдоль. Сплошной линией, перечеркивающей знаки куда более глубокой раной. Кожа разошлась в стороны, и хлынула кровь. Чёрная. Полилась в специально подставленный одним из культистов сосуд, чтобы ни унции не потратилось впустую. Мигом ослабевший Кроуфорд покачнулся, но его удержали на месте чужие лапы. Терпи. Ещё не закончили. Сознательность утекала вместе с кровью. По воспоминанию поползли темные пятна. Чернильные разводы, расширяющиеся, пожирающие всё больше кусков, прежде чем не сомкнулись сплошным черным занавесом. Следующими кадрами было уже то, как его отпаивают зельями за пределами склада, поэтому, чтобы посмотреть, что происходит сразу после — после того, как ритуал свершился, — Барти полез в майское убийство. Жертвой была женщина, и препарировала её тоже женщина, под личиной шакала. Всё то же. Ночь, свечки, алтарь, клинок, безликий ублюдок. Разрубить кости грудной клетки, чтобы открыть доступ к легким, он помог, но дальше шакалья морда должна была сама. Всё то же: и символы, и бормотание, и лёгкие в емкость. А под конец вздыбившееся пламя и чёрная кровь из продольного разреза. Шакалиха тоже провалилась в обморок, сектант с лисьей маской принялся смазывать чем-то и забинтовывать ей руку, а все остальные трудоголики-муравьи мигом разбрелись по другим обязанностям. За считанные минуты наводили порядок. Разбирали алтарь, убирали свечи, воск, если заметно накапал. И только когда всё было чисто, за исключением трупа с развороченной грудной клеткой, волшебник поднял руку с палочкой к небу. Вальяжный шаг назад — и выпустил, сволочь, Черную Метку. Знак Темного Лорда, за чьей спиной проворачивал не первый месяц всю эту клоунаду. В этом смысл Метки? Насмешка? Зверья было многовато, и с собой, трансгрессией, лидер забрал только некоторых. Остальные справились сами — поисчезали следом без его помощи. Портключами. Нет, ну какая гнида… Барти-то маглу в нюансы магии посвящает хотя бы ради благого дела. Всё равно живой не оставит, так какая разница? А что планировал этот, так навскидку и не скажешь. Выбравшись из лабиринтов оленьего мозга, Барти взглянул снова на девчонку, посмотреть, как она там, пока он тут гуляет по воспоминаниям. Никак. Сидела на кресле, уткнувшись локтями в коленки, подбородком — в ладони. Такая поникшая. Случилось что-то? — Если всё равно без дела сидишь, найди пока бумагу. И чем на ней писать. Два голубых болотца поднялись от ковра к нему, тяжело и неохотно, смотрели пару секунд, но, вместо того чтобы проворчать что-нибудь, она взаправду просто встала. Без вопросов отправилась искать. Вопрос зато остался у Барти, провожавшего взглядом её удаляющуюся привидением спину. Что вообще сейчас происходит в этой белобрысой, свято-магловской голове? Рада должна быть. Её детективная часть подходила к концу, не успев начаться. Ей копаться в убийствах больше незачем, теперь одному только Барти осталось вычислить, кто из знакомых ему придурков возглавлял этот бродячий театр. Какой мерзавец сначала облизывал Темного Лорда льстивыми речами, а потом шел и сам купался в лучах славы среди преданных ему магловских слуг. Через Кроуфорда выйти к нему напрямую затруднительно. Барти досконально переворошил всю память: культисты не знают, где ошивается в свободное время их лидер, не знают, как с ним связаться. Тот сам всегда первый выходит на контакт. Либо по одному, либо выдергивает из домов и собирает в кучу сразу всех, на внеплановые сборища, а плановых не бывало. Никакого расписания встреч или хотя бы предупредительного письмеца в духе «через неделю режем печень, не забудьте свечи». Скользкий гад позаботился, чтобы всё его общение со зверинцем было односторонним. Если им нужно было что-нибудь ему сообщить, делали это опосредованно. В определенные дни месяца собирались без него, обсуждали, если кому есть что сказать, и потом уже, когда в случайный момент волшебник мог почтить кого-нибудь из них своим присутствием, тот передавал ему всю информацию от остальных. Собственно, это и было для Барти единственной лазейкой. Хоть какие-то конкретные сведения — дни их самодеятельных встреч. Можно превратиться оборотным в Кроуфорда, завалиться на эту их вечеринку и сказать, что ему очень нужно переговорить с главарем, а там уж ждать, когда этот факт до мудака доползет. Но это ведь будет неизвестно в какой момент. И что ему, неделями безвылазно тухнуть в магловской шкуре, карауля, когда до него наконец снизойдут? Или оставить Кроуфорда в живых, чтобы тот просто сообщил, когда его властелин ступит на порог? Для этого его придется держать под Империусом. Без этого ведь будет пытаться ускользнуть как может, а если это всё займет кучу времени, то накладывать надо будет регулярно, ежедневно, возобновлять каждое утро и присматривать, как за Барти присматривала Винки. Утомительная, а главное бессмысленная морока. Можно же и не самому превратиться в Кроуфорда. Превратить и послать в культ девчонку. И пусть живет Мартином Кроуфордом в этом милом домике себе спокойно, маякнет Барти в случае чего. Её и Империусом заставлять не придется, сама же хочет злодея любой ценой отыскать. Но, опять же… Есть ли смысл? Для магловского культа превращать маглу в магла, если она и так магла? Барти ведь нужна просто причина выдернуть ублюдка из его игры в прятки. Подойдет любое событие, которое не вкладывается в его необъяснимый гениальный план, чтобы он решил объявиться: посмотреть и понять, в чем дело. А если неожиданно в устоявшийся круг лиц вторгнется новое, ещё и не по его всеведущей инициативе, явно захочет разобраться, кто она такая. Девчонка как раз принесла наконец стопку бумаги. Барти пододвинул палочкой к креслу Кроуфорда столик, чтобы ему удобнее было строчить. Сначала Империусом заставил его написать текст того заклинания, которое он бубнил. Даже если получится выведать всё о ритуале уже непосредственно из головы зачинщика, когда Барти его найдет, не будет лишним поискать информацию уже сейчас. Кроуфорд выводил каждый символ скрупулезно, тщательно, минута за минутой, и когда выпрямился наконец, бесстрастно отложив ручку — безвольный, как кукла, — Барти подобрал листок уже не в таком хорошем расположении духа. Встряхнул и всмотрелся. Ну, попытался. Ὀφθαλμόν σου ἀφαιρῶ, φῶς ζωῆς πίνω. Αἷμα ῥεέτω, ψυχή λυέσθω, δύναμις σβεννύσθω, Σκότος ἐν σαρκί, γνόφος ἐν καρδίᾳ, Θύραι ἀνέῳκται, δέχομαι δῶρον ὀλέθρου… Даже не латынь, больной он маньяк. Он это где откопал вообще? Не факт ещё, что это правда заклинание. Заклинанием стопроцентно было то, что бурчал их лидер, но вот своим болванам он мог дать любую ересь, для пущего антуража, чтобы всерьез верили, будто они на что-то влияют. Барти несколько секунд ещё помучил зрение этими закорючками, посмотрел опять в мутные, империусные глаза Кроуфорда и вздохнул. Убрал сложенный пополам лист в куртку. Нужно думать о насущном. О девчонке. О том, вернее, как наиболее аккуратно вкроить её в свой план. Чтобы клоуны не всполошились слишком уж сильно. Чтобы мудак был заинтересован, но не напуган тем, что всё летит под откос. Объяснить, как она вообще о секте узнала, а главное почему и зачем пришла, слепить версию поправдоподобнее. Гаденыш и так будет настороже, очевидно. Раз уж он — такая предусмотрительная сволочь, наверняка будет пытаться разведать о ней что-нибудь до того, как встретиться напрямую. Но главное, чтобы всё-таки встретился. Поэтому Кроуфорду должен оставить своим почерком небольшое послание, которое девчонка сможет передать. О том, что вынужден оставить свое нагретое в секте место и уступает его свежей крови, уже посвященной во все их грязные дела. Под прицелом волшебной палочки тот снова взялся за ручку. Рисовал-рисовал буквы своим каллиграфическим почерком — суицидница могла бы и поучиться, — и Барти терпеливо ждал, контролировал, стоя рядом и опираясь на спинку другого, пустующего кресла. Дождавшись, когда Кроуфорд ему протянет результат, забрал, пробежался глазами по первым же строчкам. «Я пишу вам с тяжелым сердцем…» И сразу же, с громким звуком рвущейся бумаги, разошедшейся напополам, избавился от черновика. — Давай-ка меньше драмы. Если магл и хотел возмутиться, чтобы защитить свои писательские навыки, давящий ему на мозг Империус заставил беспрекословно взяться за попытку номер два. Которая Барти тоже не понравилась. Много разглагольствований, мало по существу. И третья — тоже. Неправдоподобная. На столик снова приземлились разорванные куски. — Ну же, мистер Кроуфорд, подключайте креативное мышление. Философ ты или кто? — Что ты вообще делаешь? — встряла девчонка. — Не мешай творческому процессу. Барти к ней даже не обернулся, продолжая пытать Кроуфорда сочинительством. Заставлял переписывать до тех пор, пока не поверил результату, пытаясь смотреть на текст глазами неизвестного маньяка. Пусть Барти и не представлял, кто это, но, главное, волшебник. Пожиратель Смерти. Его сослуживец. Это уже делало Барти к ублюдку куда ближе, чем кого бы то ни было из всего этого сборища наивных кретинов. — Ладно. Пойдет, — смирился он, когда Кроуфорд наконец выдал что-то одновременно и размытое, и информативное. Обрисовал общую картину, близкую к правде: девчонка, пережившая летом нападение на свою семью, узнала таким образом о магии и нашла Кроуфорда, потому что ей уже было известно — по рассказам его же студентки, её почившей подружки, — что он несколько увлечен изучением древних оракулов, жречества и языческих культов. Девчонка способная, незаурядная, девчонке можно верить. Ей и передаёт маску, а с тем и свою роль в их зоопарке объединении. На этом откланивается. Уходит в закат, подальше от этого дурдома, влачить свое подкосившееся существование дальше в покое и уединении. Немного другими словами, конечно. Не шедевр, но достаточно, чтобы взыграть на любопытстве. А найти Кроуфорда, чтобы спросить, что за дела, у этого марионеточника уже не получится. Следовательно, в поисках ответов у него останется только одна дорога, лежащая прямиком через Барти. Но это будет потом. Всё потом. Вечер уже задался более чем, ему лишь не хватало десерта. Предвкушение которого у Барти зародилось уже в тот момент, когда он только увидел, кто убил злополучного Кристофера Ходжа. Послевкусие обрушившейся на него тогда истерики всё ещё мешалось с этой сладостью, ударяя в голову похлеще любого огневиски. Империус на Кроуфорде рассеялся. Чтобы вернулась сознательность, чтобы прочувствовал всё, ощутил каждую секунду незамутненным умом. Сперва магией отъехал столик от кресла, а следом Барти сдернул с него и несчастливца, роняя его на колени. Прямо перед девчонкой. В который раз замершей, в который раз растерявшейся из-за очередного резкого поворота событий. Смотрящей на Барти одним сплошным знаком вопроса. Акцио — в руку прилетел с кухни нож, который он поймал за лезвие. Рукоять не для него. Рукоять он протянул вперед, предлагая скромным даром, подарком за помощь. — Ты ведь хотела отомстить за подругу и её братца? Её взгляд переменился. Упал обратно к лицу стоящего на коленях Кроуфорда. Конечно, она же не знала. Никаких подробностей, только это «магловский культ» и маска. Могла бы связать одни концы с другими, но пока не могла быть на сто процентов уверена в том, что этот доброжелательный фанатик — то, что девчонка так усердно искала. — Он?.. — Именно он. Из всего культа — своими руками. Что доставляло Барти несравненное удовольствие, предоставляя щедрую возможность хорошенько раскрошить скорлупу праведности, в которой магла трусливо пряталась. Иногда он, бывало, ловил себя на мысли, что бы она сделала, если бы правда кого-то нашла. Не «дьявольское отродье», которому грезила воздать по заслугам и до которого ей не добраться, потому что тот предназначен для пыточного стола Темного Лорда, но того, на ком всё равно могла бы отыграться, и всё так удачно сложилось. Вот он, не маг, а магл, на одном с ней уровне, в её распоряжении — Барти не против поделиться, отдать ей на растерзание. И вот он нож. Держи. Режь. Всё ведь так просто. А скорлупа пока ещё даже не трещала. В девчонке — пока ещё только та потерянность, не ярость, не холод. Прохлада, он бы сказал. Отошла в себя, неглубоко, на пару шажков умом, чтобы тщательно обработать всё. Лучше бы не обрабатывала. Открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла, подумала ещё немного. И ход её мыслей затянуло в совсем другой, ненужный водоворот. — Но у них ведь, наверное… есть главный? Кто-то, кто их направлял? Кто-то из твоих? Барти закатил глаза, опуская руку. Что она за магла-то такая? — Жертв они себе выбирают сами, — сообщил он, прогуливаясь по гостиной. — И этот, — указал ножом на Кроуфорда, — прекрасно знал, кем его жертва приходится твоей подружке. Оттого ещё занимательнее выходит их диалог, который Барти успел подслушать, прежде чем показаться. Если он когда-нибудь забирал мисс Ходж из корпуса… старый плут. Девчонка явно вспомнила и подумала о том же, копаясь в Кроуфорде взглядом. А в том ни стыда, ни совести — даже страха или попыток бежать, ничего подобного, хотя он не был парализован. Смотрел спокойно. Непроницаемость во плоти, смирение с неизбежным. — Кроме того… — продолжал Барти. Расслабленно-плавным шагом забрел за спину маглы и немного наклонился, чтобы сказать на ухо: — Насколько я понимаю, изначально он рассматривал как кандидатуру не его, а её. Удовольствовавшись тем, как её кожа покрылась мурашками, Барти улыбнулся. Практически мог слышать дребезжание шестерёнок под светлыми кудрями, а где-то на фоне — хруст и так надтреснутого магловского сердца. Ломающегося от мысли, что её подружка могла бы пасть даже не от лезвия в собственных пальцах, а от лап ещё пущих безбожников. Оказаться обыкновенным сырьем для жертвоприношений. Конечно, Барти не мог прочитать тот ход кроуфордских мыслей, как книжку, но судил по той сцене, которую вытащил из памяти. Обычный зимний бесснежный денек, университетская курилка — точка пересечения студентов и преподавателей, вышедших подымить. Здесь будущая суицидница его и отловила, чтобы поговорить о какой-то статье. Барти сперва думал, что её болтовня для него — сплошной белый шум лишь потому, что в этой их магловской терминологии он ни слова не понимает, но затем заметил вдруг, что и Кроуфорд, время от времени потягивающий сигарету, не очень-то её слушает. Фокус воспоминания — на зеленых глазах. Ярких, практически неестественно цветастых. Густо обведённых вдоль ресниц чёрными линиями, ещё больше подчеркивающими эту зелень. Курила, увлеченно болтала, без умолку, но сколько бы ни распиналась, Кроуфорд в каких-то своих раздумьях зациклился на радужках и якобы просто слушал. Пока не прозвучало откуда-то издалека: — Лис! И профессор, и его студентка перебросили взгляд на источник: там, по другую от дороги сторону, припарковался мотоциклист. Оставил двигатель заведенным, но снял шлем, растрепавший каштановые волосы. Двумя пальцами постучал по часам и развел руки в стороны, недвусмысленно намекая: — А, кажется, мне пора, — спохватилась она, вдавливая бычок в ободок мусорки, чтобы затушить. — Извините… — Ничего, я понимаю. Друг, молодой человек? — Брат, — улыбка в ответ, шаг спиной назад, и на том распрощалась. А Кроуфорд стоял. Неторопливо докуривал, наблюдая, как студентка огибает кусок ухоженного газона, чтобы не топтать, перебегает дорогу и приближается к братцу, протягивающему ей запасной шлем — свой уже надел обратно. Натянула на голову, захлопнула стекло, по которому Ходж постучал костяшками, что-то ей говоря. Она в отместку стукнула его по плечу. Перекинула ногу через мотоцикл, цепляясь за брата двумя руками, пока тот убирал ботинком подножку. Увлеченный заплутавшими мыслями, Кроуфорд до последнего следил за всей этой сценкой братско-сестринских отношений: сперва проводил выруливающий на дорогу мотоцикл взглядом и только затем потушил сигарету. Непонятно, что именно творилось в его загадочной ученой голове, но уже на следующем сборище он объявил, что определился с выбором. — Почему, кстати, в итоге старшего, а не младшую? — полюбопытствовал Барти, выходя из-за спины девчонки, обратно к Кроуфорду. Это всё даже слегка напомнило день их с маглой знакомства. Опять расспросы, опять нож, опять всё та же магла, которая ни в какую не хочет пачкать кровью руки. Тогда-то хотя бы родственница была, а сейчас? Ну оказался немного не слугой «Дьявола». Хуже, если так подумать! Магл, ритуально прирезавший себе подобного, чтобы приблизиться к её любимой бесовщине. Сколько вообще на нём грешков? Если подсчитать? Не только прирезал — хотел стать выше простых смертных, а это гордыня, ещё и ложь, целыми пачками лжи, играл в неведение перед её подружкой, чем довёл до полоумия и самоубийства. Наврал ей тут и самой тоже заодно. Разве её Бог не простит ей одно безобидное убийство в таком случае? Барти надеялся, что Кроуфорд подкинет больше деталей, которые разогреют в девчонке жажду отмщения. А тот, бессовестный, молчал. Накладывать Империус для разговорчивости было бы лишним, но Барти всё равно направил на него палочку. Мягко её прокрутил в воздухе, извлекая из магла надорванный хрип. Булькающий звук — кровь брызнула изо рта, окрашивая губы и подбородок неровными красными кляксами. Кроуфорд весь тут же смялся, хватаясь за туловище дрожащими руками, беспомощно ищущими источник разрывов. Уже через секунду согнулся напополам, повалился корпусом вперед, одной ладонью упираясь в пол, тщетно пытаясь подняться, вторую безвольно зажало под телом. Кашлял, содрогался, полз, в бессмысленном побеге от боли. Ещё один взмах палочкой оборвал недолгие мучения. Воздух попытался вернуться в легкие, но в сдавленном горле всё ещё плескалось не откашлянное, и он снова задрожал всем телом в жутких спазмах. Вот он, достопочтенный профессор кафедры философии. Уважаемый человек. Размазало по полу одним проклятьем, магией, которую он так жаждал. Следующее заклинание легко перевернуло его на спину. Кожа восковая, серая, лоснящаяся от нездорового жара. Мятая, как те клочки бумаги на столе. По впалым щекам потекли к полу струйки крови, собравшейся уже совсем густым слоем на подбородке. Худая грудь поломано вздымалась, качая с перебоями воздух, как порванные мехи. Весь он сейчас — кукла с разболтанными гайками. Барти наступил ботинком на его больную руку. Ненавязчивым напоминанием, что это его выбор. Из-за которого он взревел нечеловеческим воплем. Как удачно, что ещё на пороге этой милой обители Барти решил на всякий случай выставить глушащие чары. Основательно пройдясь всем весом по давно изрезанной символами, но — вот неожиданность — незаживающей конечности, Барти всё-таки сжалился. Убрал ногу. Затихший Кроуфорд тут же притянул её к груди, жалея её, жалея себя, как ребенок. Съёжившись, стал будто бы ещё мельче в этом своём нелепом халате, уменьшился, как гриб при жарке, совсем потерялся в складках одежды. Жил бы себе спокойно. Учил бы студентов, питал бы свою самооценку за счёт них, а не за счёт глазной клептомании. Нет, захотелось острых ощущений. Величия. — И неужели никому из вас, идиотов, не приходила в голову мысль, что вас обыкновенно и безвозмездно используют? — не удержался Барти от беседы по душам. Пренебрежительно усмехнулся. — Ты уже гниешь заживо. Ещё месяц максимум — и догниешь с концами. Даже многие из темных магов не рискуют прикоснуться к ритуалам, потому что магия, которая в них черпается, не любит, когда с ней играют. Маглов так и вовсе проглатывает живьем, не подавившись. Изжеванный ею Кроуфорд посмотрел на него снизу-вверх озлобленным зверьем, каким и был. Личину благородства разорвала в клочья боль, как это всегда и происходит. Вот она — голая, не подмалеванная достоинством, вырывающаяся наружу суть. Барти опустился рядом на корточки. — Так почему, говоришь, выбрал братца, а не девчонку? Уже должен был отдохнуть, но всё равно медлил, прикрыл и приоткрыл веки, пытаясь надышаться. Сглатывал кровь и сиплые вдохи. Наконец, скривился, прежде чем всё-таки выдать: — Это и так… был… ажиотаж, — голос глухой, раздробленный хрипами, — если бы студентку… убили… как этого… — оборвал мысль, и так понятную, взял перерыв и снова закрыл глаза, чтобы начать новое предложение: — Кто же знал… что и она тоже… убье… — закашлялся, — убьется. Барти с очередной усмешкой запрокинул слегка к потолку голову. Да уж. Кто же знал. — Тебя-то её самоубийство очень огорчило. На это Кроуфорд ничего не ответил, так и продолжая лежать с зажмуренными веками, живым мертвецом, прощающимся с последними минутами бренного существования. Ещё не поднимаясь, Барти посмотрел на девчонку. Зрительнице, опять слившейся с декорациями. Стояла, обнимая себя поперек талии одной рукой и держа на ней локоть второй. Прикрывала рот ладонью, как будто мутило. Барти не удержался: — Да, к слову. — Она ведь не знает. — Ты бы видела, какое облегчение мистер Кроуфорд испытал, когда ему сообщили. Оказавшись наедине с собой в кабинете, откинулся на спинку стула, несколько секунд просидел в оцепенении и как усмехнулся, с таким блаженным пока-ещё-неверием, как если бы скинули с плеч вдруг тяжкий груз и он опасался радоваться раньше времени. Даже и не осудишь. Суицидница так ему к тому времени надоела, по-человечески его понять можно. Так на него наседала. Не появлялась на занятиях, но выискивала его во внеучебное время, чтобы пристать с вопросами — цеплялась за каждую его двусмысленную фразу, оброненную на лекции. Спрашивала, верит ли он взаправду, что магия существует. Отвечал «нет». Однажды домой к нему нагрянула — он её и за порог не пустил. Суицидница и сама на себя не была похожа, не наносила больше на лицо свой боевой раскрас, и от бледности стала тусклой, как мышь, вся зелень в глазах тоже выцвела. А те ещё краснющие, то ли заплаканные, то ли потому что не спала сутками. Собственно, именно это Кроуфорд любезно и посоветовал — «проспаться», — прежде чем закрыл перед ней дверь. Наверняка его и самого уже начали к тому моменту посещать мысли избавиться от навязчивой угрозы, так целеустремленно желающей дорваться до сути. Чего он от неё, судя по всему, изначально не ожидал? Выбирая жертвой её ближайшего родственника, облажался в своем хваленом чтении людской психологии. Думал, просто сломает? По сути-то сломало, но позднее, а заодно и — вот чудо — избавило его в конечном счете от необходимости лишний раз напрягаться. Ох, как же нравится Барти копаться в магловских перипетиях. Насыщеннее любой книжонки. Обычно на рейдах они выведывают самую верхушку айсберга, кто-кем-кому приходится, даже не успеваешь проникнуться беднягами, прежде чем выкинуть их долой со сцены. А тут — так долго уже Барти в этом всем роется, так тесно знаком с героями всего этого фарса… Только вот одна всё никак не хочет играть свою роль. Барти дёрнул Кроуфорда за плечо, чтобы поставить обратно на колени — истощенный, он поддался, как глина, разве что качнулся, норовил вот-вот снова поплыть обратно бесформенной лужей. Для этого, чтобы освободить руку, Барти пришлось убрать пока палочку. В другой руке оставил нож. Вторая попытка: — Ну так что? — протягивая снова рукоятью. Девчонка смотрела на расстоянии нескольких шагов в лицо Кроуфорда нечитаемым, совсем непонятным взглядом. Будь Барти хоть трижды колдомедиком-мозгоправом, не смог бы разобрать, что у неё на уме. А самое паскудное, что даже легилименция не даст разгадку. Для этого нужны не картинки, а целый справочник со всеми разъяснениями. Хоть Барти и стоял теперь за кроуфордовской спиной и не мог видеть его лица, уже налюбовался и понимал, что перед ней сейчас — лишь отдаленное, убогое подобие того, с кем она распивала чаи совсем недавно. И внешне, и нутром — выдрали с мясом маску человека, если маглов вообще можно этим словом заклеймить. Что тут вообще думать? Неужели ей мало? Ему нужно каждое выскобленное из памяти Кроуфорда воспоминание показать, со всеми деталями? Обнимая себя уже обеими руками, стремясь укрыться от всего, магла подняла глаза — от Кроуфорда к Барти. И, конечно. Конечно же, покачала головой. Еле заметно, не моргая и ничего не говоря, тем не менее… Ну, что ж. Нянчиться больше не будет. Утомленно вздохнул. — Как хочешь, — выдохнул безразлично. А после сразу же, чуть подкинув нож — перехватить поудобнее, — поймал его и воткнул лезвие в шею. Сбоку, но не задевая сонную артерию. Девчонка округлила мигом глаза и подалась назад: то ли испугалась, то ли не хотела перепачкаться кровью, которая вот-вот забрызжет во все стороны. Барти не сводил с её удивленного лица взгляда, пока с мокрым звуком рвущихся сухожилий делал ещё один резкий надрез, всаживая нож поглубже. Не стал проводить линию полумесяцем и рассекать этим всю шею — вытечет всё слишком быстро. Оставил рану так. Выдернул лезвие, а вместе с ним и фонтан красных брызг, и толкнул Кроуфорда вперед. Тот хотел было бессмысленно уползти, но здоровой рукой хватался за шею, пытаясь пережать поток, а в его случае тут либо одно, либо другое. Поэтому только корчился на месте, не в силах сдвинуться хотя бы на десяток дюймов, судорожно хрипел и исторгал из раны всё льющуюся и льющуюся сквозь пальцы кровь. Умирать он так будет ещё минимум несколько минут. Наполнять воздух этой песней, усладой для слуха, и заливать густой красной лужей педантически начищенный пол. Есть время пока прибрать творческий беспорядок. Барти уже даже повернулся к столику, застеленному ковром порванной бумаги, когда вдруг услышал за спиной: — Ты можешь вырвать ему глаза? Услышал и ослышался, скорее всего. Заторможенно обернулся к магле, живым недоумением, взглядом «что, прости?». — Или хотя бы один, — под хрипы на фоне уточнила она, что, конечно, совсем меняло дело. — Хочу хоть что-то отнести Ходжам на кладбище. Хоть что-то? А какие варианты? Труп целиком, голова? Короткую заминку, пока он пытался эту просьбу осмыслить, девчонка интерпретировала по-своему: — Если нет, то нет… Засмущалась, вы только поглядите. Настолько Барти опешил, что даже не раздражился, хотя имел право. Девчонка ведь не хотела сама заниматься грязной работой. Ни убивать, ни глаза вытаскивать — ничего, что запятнало бы её чистую магловскую душонку. И спихивала на Барти, которого вообще-то так яро презирала. Нехорошая ситуация. Но почему-то скулы тянуло от желания улыбнуться, и никакой злости — ни крупицы. Кроуфорд скоро потеряет сознание, а еле живого истязать не было смысла, поэтому надо было что-то решать. Побыть в кои-то веки джентльменом, например. Даже если по отношению к чудной магле. Барти перевернул его обратно на спину. Здоровая рука уже ослабла и немощно упала на пол, позволяя ране беспрепятственно выпускать кровь мелкими, теперь уже краткими струйками. Магия сильно упрощала дело, не нужно ковыряться клинком. И когда Барти сел на пол рядом, отложив ножик, достаточно было просто положить одну руку ему на глазницу и провернуть кончик палочки в другой, делая идеально ровный срез изнутри, чтобы уже через секунду глаз с хлюпаньем оказался у него в перчатке. Кровоточащая глотка издала захлебывающийся, глухой стон, чересчур слабый отзвук боли — уже не было сил ни кричать, ни дергаться. Проделав без проблем то же самое со вторым глазом, Барти оставил Кроуфорда доживать свои последние минуты с пустыми глазницами. Слепой болванкой с разодранной шеей и давно подгнивающей рукой. За это время магла уже достала откуда-то чистый светлый платок. И, когда Барти подошел к ней, развернула аккуратно в ладонях. Лицом зеленоватая, но невозмутимая до чертиков, как будто это её обычный вторник. Не смотрела вниз, нарочно, — только на Барти, вкладывающего сувенир ей в руки, которые она сразу после этого сомкнула. По белоснежной ткани моментально поползли алые пятна. Девчонка ещё и без перчаток. Чувствовала наверняка и влагу, и ещё сохранившееся тепло. — Долго же тебе придется отмаливать перед своим Богом эту вспышку кровожадности… — Тебя это правда волнует? Не слишком. Хмыкнув, он развернулся — вернулся обратно к более насущному. Нужно убраться. И дом убрать, и им самим уже отсюда, тоже, а то злоупотребляли тут нагло гостеприимством. Сперва закрыть так и оставшийся распахнутым сейф, заботливо завесить картиной. Затем избавиться от черновиков письма. Ещё и посуду из гостиной левитировал на кухню, отправил мыться, чтобы не оставить следов их недавнего пребывания. Девчонку послал найти у Кроуфорда какой-нибудь чемодан и сложить туда вещички, который магл мог бы собрать в случае отъезда. Та ещё на творческом этапе удивительно послушалась, а уж теперь, после того как Барти оказал ей услугу с подношением могилам, тем более не перечила. Ничего не спрашивала. Может, сама додумалась, что к чему. Видимость, нужна видимость, на случай, если культист решит наведаться к дурному, слинявшему подопечному. А сердце этого полутрупа, так и лежащего среди гостиной, пока они возились и бродили туда-сюда по его дому мимо него, уже остановилось. Застывшая грудная клетка, поломано раскинутые конечности, всё по стандарту, кроме глаз-стекляшек, вместо них — две пропасти с засыхающими в них темными лужицами крови. Изувеченное, смолкшее тело без проблем ликвидировалось проклятьем быстрого разложения. Обратилось в прах, а после и от этого праха — ни горстки, ни единого красного пятнышка на полу. Чемодан, конечно, Барти тоже сжег. Всё, что осталось от Мартина Кроуфорда, — два глазных яблока, но и их скоро растаскают на кусочки кладбищенские падальщики. Птицы, грызуны, насекомые. Хоть какую-то пользу принесет миру, подкормит собой голодающих. И как бы ни было велико желание Барти заставить девчонку тащиться между городами, своим ходом, с таким грузом в сумке… как минимум, в наказание за это её «не нужно меня забирать, у меня дела»… Нужно было убедиться в её добросовестности. После шоу в голове Кроуфорда? Он уже ни в чем не уверен. Лучше проследить, что глаза не уйдут куда не надо. Когда он погасил везде в доме свет и спросил адрес кладбища, она ответила, впрочем, без увиливаний. Разве что чуть удивилась, может, тоже не ожидавшая, что он решит её подбросить, но он ведь — Мерлин, упаси — не по доброте душевной. А проконтролировать. Очевидно. Наблюдал за ней немного в стороне, опираясь на покосившееся, кривое дерево, пока магла пробиралась светлым силуэтом через темноту и непролазную поросль сорняков. Прямиком к двум могильным плитам, воткнутым в землю рядом друг с другом: с разными годами рождения и одинаковым годом смерти. Участок земли неухоженный, заныканный в самый угол кладбища, без того наполовину заброшенного и опустелого, совсем бездыханного — как будто старуха с косой прошлась и иссушила не только внутренности гробов. Ни души, а ещё даже не ночь. Близилась, да, но пока ещё держался вечер, а вокруг уже ни одного больше посетителя, кроме них двоих. Возникали, соответственно, очевидные сомнения в том, что в этот уголок вообще кто-нибудь когда-нибудь нагрянет, но всё-таки, как тут промолчать… — Неужели не беспокоишься, что подумают другие маглы, если увидят такой презент у могилы? Уже присевшая на корточки девчонка к нему даже не повернулась. Ответила как само собой разумеющееся: — Что-нибудь подобное могли бы принести и приятели Лиссы из церкви Сатаны. Брови Барти вскинулись, и хоть спрашивать ничего больше он не стал, и не то чтобы это в принципе имело значение… Но как, ещё раз, эти две вообще познакомились? Всё это казалось таким сумбуром, смешным переплетением нелепых обстоятельств, но, если так подумать, без обеих фанатичек — без их знакомства друг с другом — Барти ничего бы не нашел. Насколько великодушна Фортуна, что эти две оказались знакомы. Что одна из них зацепила внимание помешанного профессора-культиста, а вторая — его собственное. И ведь главное первая вплотную подошла к разгадке, кто убил братца, всё уже было на руках, не хватало только удобной способности забираться маглам в голову. В другой жизни Барти даже мог бы взять слова об их бесполезности назад, но Барти — это Барти, поэтому просто стоял, молчал и никак не трогал девчонку, хотя та уже засиделась. Не одну уже минуту сидела и сверлила взглядом запущенную, явно не пользующуюся популярностью могилу. Барти поглядывал то на неё, то на стащенную у Кроуфорда оленью маску у себя в руке, то на запустелый безлюдный пейзаж. Уже неизвестно по какому кругу обводил его скучающим взглядом. Бурьян, накренившиеся кресты в отдалении, никаких даже дешевых оградок… Вроде тоска, а вроде не Барти критиковать. У его матери даже нет могилы, куда можно прийти. Фактически, есть, но пустая. Не в счет. Отец, разумеется, похоронил её со всеми почестями, устроил полагающуюся показуху, созвал горюющих родственников, плачущих над закрытым гробом, пока на самом деле тело матери гнило в камере Азкабана. Никто и точную дату её настоящей смерти не назовет. Барти, в общем-то, даже на этой бутафории не присутствовал. Сидел империусным овощем взаперти под присмотром Винки, хнычущей без конца. Начавшие сгущаться перед глазами воспоминания разбавило светлое пятно, вторгнувшееся в его боковое зрение. Барти перевел на него взгляд и увидел девчонку, которая уже закончила. Уже подошла. Только дождавшись, когда он её заметит, спросила: — Разве Кроуфорд не был бы тебе ещё полезен? — ни с того ни с сего. — В поисках. Вовремя она опомнилась. Барти натянул на лицо усмешку, выпрямляясь и отклеиваясь от дерева. — У меня уже есть одна магловская обуза, зачем мне ещё один? Ему никакого удовольствия не доставляло дергать за ниточки — даже эту одну, связывающую его с девчонкой, лучше бы отрезать поскорее. Она забавная, и увлекательно следить за её религиозными метаниями, из крайности в крайность, без шанса предугадать, что она выкинет в следующий раз, но… тут одно сплошное «но». Куча очевидностей, которые даже нет смысла мусолить. А она, кажется, ожидала какой-то другой ответ. Светлые брови приподнялись, ныряя под челку. — Я думала, ты собирался убить меня сразу после того, как блокнот даст всё, что может. — И тот уже, конечно, дал, в этом она права. Уже даже не нужно встречаться с шестым пунктом в списке. Барти не ответил, но она и сама пришла к неуверенному, правильному заключению: — Я тебе для чего-то ещё нужна? Барти посмотрел снова на маску у себя в руке. Провел большим пальцем по одному из въевшихся в шерсть, задубевших пятен крови, и девчонка настороженно проследила за этим взглядом. До вечера встреч культистов ещё оставался запас времени — более чем достаточно, чтобы поделиться с ней замыслом и объяснить, что именно от неё требуется. Некуда торопиться. Пусть бедная магла передохнет от потрясений. А пока довольствуется его небрежным: — Увидишь.