Глава XXXIII. Храни сердце твоё

Больше всего хранимого храни сердце твоё, потому что из него источники жизни.

(Притч. 4:23)

Побеседовать наедине. «Наедине» — оказалось, не фигура речи. Он взаправду приказал всем своим марионеткам оставить их только вдвоем. Освободили это скверно освещенное пространство. Темнота съедала большую его часть, но по осыпавшейся штукатурке, строительному мусору на полу, голым стенам София примерно понимала: какое-то заброшенное складское помещение. Искалеченная фантазия дорисовывала нечто более инфернальное. Глотка самой Преисподней, полная затхлости, и коптящие жаром свечи — как плавящиеся в ней желтые зубы. Не здание, а живое существо. После того клубка зверей ей всё мерещилось живым, плотоядным, желающим пережевать и проглотить. Её руки были связаны за спиной путами, неприятно стягивающими запястья. Все равно что ягненок, которому перевязали копытца. Обездвиживающее колдовство уже сняли, чтобы могла говорить, или кричать от боли, — зависело от того, как потечет беседа. Культист закрыл со зловещим скрипом железные двери. Не поворачивался к ней, так и стоял пока спиной. Нагнетал этой тишиной, не торопился, оно и ни к чему — до ритуала, если её календарь верен, ещё есть время. Во всяком случае, её хотя бы точно не убьют ещё минимум сутки. — Столько проблем от одной маленькой маглы… Искаженный холодный тембр, цепляющий внутренности крюком. Никто его и не просил за ней гоняться… все проблемы Бестиария — от его собственной зацикленности. Вслух это говорить София не стала. Не нарывалась — пока что, — но не потому что боялась. Та паника, достигнув пика, выкипела, оставила её спасительно пустой. Позволила вернуться к тому состоянию отстраненности, когда между ней и реальностью — ограда, её обычный способ справляться со всем ужасом, чтобы не сойти с ума. — Убила Мартина, убила Артура… — Видимо, тот лис? — Ранила ещё троих. Троих? София сощурилась. Перебрала все столкновения с сектантами. Ножницы в медвежью руку, пуля в козлиную ногу… И саданула статуэткой по голове шакала. Но не думала, что тогда и впрямь ранила. Вспомнив, осознала, что в этом ворохе звериных пастей только что не видела шакалью вовсе. Их было семеро — вместо восьмерых. Тот безобидный удар не мог подкосить женщину настолько серьезно, но к догадке, куда та делась, сперва нужно подвести: — Мне казалось, убийством Кроуфорда мы наоборот оказали тебе услугу. Уже другой её тон, не тот же, что в первую встречу, когда, в рамках роли, приходилось называть его господином. Тогда дрожала, тщательно обдумывала каждое слово, чтобы не оступиться, не навлечь на себя его подозрения, не испортить план. Но что уж теперь? План полетел в тартарары. Уже поймана. Говорила теперь спокойно, бесстрастно, как если бы не со своим будущим убийцей. Тем, кто охотился на неё всё это время, и тем, на кого «охотилась», через колдуна, она. Культист обернулся на неё через плечо. — Не пришлось объяснять остальным зверям, — развернула София смелое заявление, — почему вместо обещанной магии олень получил медленную смерть. Или у него было заготовлено под это какое-то свое оправдание? Страдайте, верные слуги. Ни о чем не думайте. Не бойтесь, не отрекайтесь от мук. Всё так и должно быть. Всё во славу магии, и слегка подгнивающая рука — малая плата за величие. Он шагнул к ней. Всё в ней призывало к тому, чтобы отступить, она могла бы, её ноги не связаны. Подачка — можно вдоволь метаться по всему запертому пространству, но толку, если всё равно окажется загнана в угол? Станет пятиться и упрется в стену. Поэтому она заставляла себя не двигаться, стоять ровно посреди комнаты, пока безликое существо приближалось. Храбрилась: — Той женщины в шакальей маске поэтому сегодня нет? Она убила Патрицию Майерс в мае? Если так, то она следующая после Кроуфорда. Её очередь гнить заживо. Культист смерил Софию взглядом. Основательно: сверху-вниз, снизу-вверх. Его глаз видеть она не могла, но чувствовала, как он ощупывал её тело — не сальным или липким взглядом, конечно, нет. Отстраненным, исследовательским, каким рассматривают экспонат. — И где он такую откопал? — спросил он вдруг не к теме. Он. Из-за того, что совсем никто, кроме неё, в её окружении не знал о существовании колдуна — за исключением отца, лишь единожды его заметившего в церкви, — иной раз можно бы и задуматься, не плод ли он её воображения. Порождение темной стороны души. Личный бес, склоняющий к неправильным решениям. А в итоге стоял перед ней некто, знавший этого колдуна так же хорошо, как и она. Или куда лучше. Намного дольше уж точно. — Вернее… «где», я знаю. — Кончик его палочки приподнял её челку на месте шрама. София чуть отпрянула, прядь упала обратно. — Но это всё ещё ничего не объясняет. Палочку от её лица он не убрал. Только сменил траекторию. К её виску. Ошпарившись о мысль, что может ему всё объяснить, София наконец поспешно отшатнулась. Это было неизбежно, для этого он и преследовал её так долго — найти ответы на все вопросы, — но это чересчур. Она не могла. Не могла открыть ему голову. Колдуну — да, свыклась, иначе было никак. Но не кому-то ещё. Была готова хоть сама выдать всё, что культист хочет знать, в любом случае же узнает, главное не рылся бы только в её воспоминаниях, личных, неприкосновенных. София только-только успела открыть рот, чтобы это предложить, добровольно рассказать, что они накопали на Бестиарий, да Господи, ничего они не накопали всё равно. Рука в перчатке поймала её за плечо, предотвращая дальнейшее бегство. Ни секунды на жалкую попытку переубедить, ни секунды даже на то, чтобы морально подготовиться. Миг — и её память распечатана: настежь. Прорубь, в которую София волей колдовства провалилась вместе с непрошеным гостем. Когда колдун пытался протащить её в секту, упомянул в письме, «от Кроуфорда», что летом она пережила магическое нападение. Поэтому культист сразу знал, где искать. Июль. И вот София снова на полу залитой кровью гостиной со связанными руками. А перед ней лицо. Незнакомое тогда. Наизусть выученное теперь, каждой его чертой и каждой его эмоцией. Тот ужас, завернутый в ненависть, обернулся в этот раз иным. Ужасом осознания, что София, вероятно, это лицо больше никогда не увидит. Только в своей же памяти, и это сродни предсмертному подарку ей — увидеть заново всю эту историю в деталях. Ярких, очень ярких деталях, а они ведь уже успели в её голове запылиться. Если колдун обычно смотрел недавние воспоминания, месячной давности максимум — и контраст не был так разителен, — то переживать те сцены спустя четыре месяца, всё то, что уже потускнело и отчасти забылось, — всё равно что смотреть фильм со своим участием. Вот она слетает по ступеням вниз. Судорожно рыщет по коробкам подвала в поисках оружия. Топор. Замах, который мог уже тогда всё закончить. Стать концом и для колдуна, и для неё, потому что остальные не были бы так милосердны, чтобы её отпустить. Куда же делось «не хочу гореть в Аду за убийство»? Его насмешка. Рукоять топора, придавливающая её горло. Ты не человек. И жизнь твоя ничего не стоит. Опрокинутый ей со стеллажа таз, окативший святой водой их обоих. Издевательский смех. Какая же ты забавная. Культист просматривал бегло, кромсал сцены, как киноленту, перематывал паузы и незначительные куски. Остановился подробнее на её побеге. На изумрудном сиянии черепа, зависшего над домом, и темной фигуре вдалеке, целящейся в неё, замершую, ждущую смертельного луча. Но колдун почему-то опускает руку. Дарует возможность развернуться и убежать, дарует ей жизнь, себе — увлекательную «интрижку» на осень. Темный лес сомкнулся над ней чернотой пятен, кашей следующих сцен: текли ещё быстрее, летели мимо размытым каскадом. Культист явно был намерен мотать до тех пор, пока не всплывет снова нужное ему лицо, однако притормозил на августе. Зацепился за ещё один череп со змеей в небе. Труп, оставленный им же — с распиленной головой и выуженным мозгом. Кучка волшебников, снующих по месту преступления, и это загадочное «Обливиэйт». Важный перевалочный пункт в её памяти, потому что без него не понять следующий. Церковь и её загадочный прихожанин. Я, знаете… чувствую себя потерянным. Иногда появляется чувство, будто Бог меня покинул. Ей могло почудиться, но сквозь эти густые слои прошлого ей в настоящем послышалось… фырканье? Из-под маски. Или смешок? Нечто вроде него, особенно когда колдун стал распинаться про задавленных муравьев и хамство сгоряча. Разумеется, культисту смешно. А как смешно было колдуну, это же уму непостижимо. Уж теперь, давно знающая всю правду, София тот абсурдный диалог воспринимала под совсем другим углом. «Ежедневно стараюсь замолвить словечко перед Господом, только бы невинные жертвы нашли покой и злодеям воздалось по заслугам…». Согласись она тогда на «прогулку» — и её тело, стало быть, нашли бы расчлененным. — Неужели я не внушаю доверие? — Не обижайтесь, но не очень. Белая гвоздика, протянутая растерявшемуся колдуну. И ведь принял же. Господи… Следующее воспоминания ударило больно в грудь. Потому что Фокля. Живая, сияющая щенячьим восторгом в глазах, ластящаяся к колдуну, вылизывающая ему руки и трущаяся о его штаны. Виляет хвостом на фоне, пока София протягивает для рукопожатия руку, представляясь. Руби. Его ладони демонстративно убраны в карманы. Не жму руку… женщинам. Страшная ирония, что спасла Софию тогда миссис Шарп. Вмешалась, избавила соседскую дочку от навязчивого мужчины, что спустя время накормит эту спасительницу крысиным ядом. Улица поплыла вновь туманом, смазывая декорации рябью зыбких штрихов, преобразовывая их в окрестности у церкви. Мост, на котором стоят, мирно беседуют двое. Вежливое «какие у вас проблемы на работе?» и небрежное «ходит какой-то психопат, забирает у своих жертв органы»… На этом моменте культист остановился подробнее, быть может, ожидая выудить какие-нибудь полезные ему детали. Ничего. Разговор о психопате оборван попыткой бегства — закончившейся тем, что София, тщетно брыкающаяся, утащена в канаву под мост. Под такое же, как сейчас, вскрытие черепа. Её ошарашенное «ты». Его нахальное «я». Смена кадров — и София привязана к дереву у трейлера беспомощным скотом. Тетрадь Лиссы навлекла на себя особое внимание. Культист упустил этот пункт в череде предыдущих, вернулся. Софию начало мутить. Он выдергивал беспорядочно отдельные нити из путаного клубка, уходил то вперед, то назад, чтобы соткать для себя все полотно целиком. Аттракцион памяти, где швыряет каруселью в разных направлениях. Разобравшись сполна в межличностных связях, культист повел цепочку воспоминаний ровнее. Ружье. Прицел — на колдуна, чешущего живот разлегшейся в вольере собаке. Духу-то хватит? Выстрел. Ты могла попасть в Фоклю. Змея посреди гостиной, загнавшая Софию ногами на диван. — Ты рассчитываешь, я стану помогать тебе? — А ты рассчитываешь, это вопрос «помощи»? «Фелетон», обзванивание подозреваемых. Святая вода ему в лицо. Выступ скалы над морем, чтобы подумала над своим поведением. Ты, скалолазка. Подъем. Тычок палочкой в бок. София уже устала всё это смотреть заново. И морально, и физически. Давление на виски нарастало, тошнило от каждой содранной с её личных воспоминаний пленки. А там и обход подозреваемых, и насильно влитое в глотку целительское зелье — за что она укусила колдуну палец, — и её попытки разобраться в астромагии, в которые культист всматривался особенно скрупулезно. И её записи, и её «детективная» доска. Но интересовало его всё же не только расследование. Не отказывал себе в удовольствии понаблюдать за её с колдуном взаимодействиями, никак с сектой не связанными. Револьвер, приставленный к его лицу. Палочка, приставленная к её телу. — Я выстрелю. — Так стреляй. Дом Кроуфорда. Подобрались наконец к Бестиарию. «Какая херня» сквозь истерический смех и последующее объяснение — для нее: у нас тут магловский культ. Оленья маска в её руках, захлебывающийся в крови Мартин Кроуфорд, его глазные яблоки в белом платке. Многообещающий колдунский план. — Так, значит, я приманка. — Именно. — И как я тебе сообщу, если он придет? Злополучный крестик, которого больше не существует. Объяснивший сейчас культисту, как она тогда, в ту первую встречу, почувствовала его присутствие. Саму встречу с культистом он пропустил, зато посмаковал последствия. Её пребывание в доме колдуна. И зашитую колдовством рану, и знакомство с Винки, и завтрак с колдуном за одним столом. То, как он раскошелился ей на платье. Приближался худший — переломный — момент, который видеть культисту нельзя. И стоило декорациям смениться на церковь, которую София готовила к Евхаристии, она всеми силами попыталась выпихнуть чужое присутствие из своей головы. Тупая боль усилилась. Практически дробящая до треска череп, растекалась горячей мукой от висков к затылку, пронзала даже стиснутые зубы, словно бы воспалились в них все нервы. Её сопротивление — жалкое трепетание. Культист только впился колдовством глубже, пробирался дальше своими щупальцами, шарящими по извилинам и распирающим кровью сосудам. — Что ты делаешь? — Даже не знаю, магла. Что, по-твоему, я делаю? Капля вина, стекающая по мужскому подбородку. Которую София ловит губами. Его шаг к ней. Стоило колдуну наклониться над ней, культист вдруг непонятно почему… сжалился? Обрезал сцену — весь поцелуй — и промотал до следующей, сразу к магазину и встрече с его сектой. Что это, брезгливость? Отвращение? Или тактичность? Почему?.. Просмотрев столкновение с сектантами от её лица — наверняка уже видел это с их перспективы, — он дошел, Господи, до ещё более тягостных событий. Исповедальня, где София, спрятавшись, плачет по Фокле. Выговаривается колдуну, смотрит на него, над ней возвышающегося. На его протянутую ей руку. Ну, пойдем узнаем. Убийство миссис Шарп. Исповедь под вермут, философствования лежа головой на его коленях, пока он… он гладил её пальцем по лицу? София и сама бы не вспомнила. Алкоголь засунул куда-то в темный угол эту деталь, сейчас вытащенную — и ей, и культисту — на обозрение. Та же не то брезгливость, не то тактичность произошла и во второй церковный раз. Изучил всё, что было «до». — Антихристу не очень понравился факт четвертого убийства. — Он… пытал тебя? София на коленях у колдуна, его лоб на её плече. Её попытка умерить тик робким массажем ладони. А «после» — расстегивается её платье, и культист снова перелистывает целую стопку кадров разом. И в трейлере. Догадался, к чему всё ведёт, как только колдун к ней придвинулся на диване. Трейлер тут же закрутился вихрем неразличимых пятен, вернувшихся к прежней скорости воспроизведения лишь в момент, когда София уже одевалась обратно. Их предшествующее тому обсуждение потенциальных планов секты на Софию, её календарь, даты, органы — интересовало культиста намного больше. Детали вроде убитого им сектанта-лиса — вместо Софии — и починенный им велосипед. Разборки с её отцом. Каникулы у колдуна. Их культист пробежал совсем поверхностно, всматриваясь лишь, не обсуждали ли за эти дни Бестиарий. Однако всё, что хоть как-либо затрагивало секту, — «вот и причина не убивать меня после того, как найдем культиста», пока жует в ночнушке намазанный джемом тост. Обмен усмешками. Уют, катастрофически разнящийся с первыми встречами. Долиставший всё до конца — до их с колдуном прощания на церковном кладбище, — культист отступил. Вернул Софию из безмятежных дней в это проклятое место. Голову разламывало напополам. Образовалась в ней тяжелая пустота, как пробурили череп насквозь и оставили полым, пульсирующим теперь одной сплошной дырой. Не то гул, не то костный скрип в ушах. Ей пришлось зажмуриться, крепко, проморгаться, повести головой, в одну и другую сторону, чтобы вытряхнуть это отвратительное чувство. Никогда такого не было. Колдун никогда не смотрел так много. Сколько это всё длилось? Час? Её ноги ныли. Зацементировались от неподвижности: и колени, и голени, и ступни. Отдавало в поясницу, но больше всего страдали плечи — из-за связанных за спиной рук. И челюсть, разумеется, из-за чересчур крепко сжатых зубов. Стоило Софии сделать вздох поглубже, чтобы прийти окончательно в себя, воздух полоснул ещё неприятнее по носоглотке. По губам поползло что-то теплое. Кровь из носа. Сосуды не выдержали. София качнулась, еле поймавшая равновесие, а культист всё стоял перед ней. Молчал. Расслабленно скрестивший руки на груди, должно быть, пытался уложить, обработать, переварить всё увиденное. Коснулся в этой задумчивости каменного подбородка, как потирают обычно лицо, но он — маску. Что-то обдумывая, беззвучно постукивал по ней пальцем. Но отнял вдруг руку — и выдал: — Это я, получается, сваха? София даже не сориентировалась, какую эмоцию тут использовать. Мимика дала сбой. Нахмурить или вскинуть брови, или округлить глаза, или как ей реагировать? Это всё, что он мог сказать? Нет, то, что он решил, счел нужным сказать, из всех возможных вариантов? Бестиаристы чтили его буквально до идолопоклонничества, и сам он строил из себя нечто возвышенное, пугающее одним лишь своим видом существо. При них. А перед ней он сейчас… шутил? Все колдуны одинаковые, у них это в сути прошито вместе с колдовством? София приподняла одно плечо, вытерла о рубашку кровь с лица. Лишь больше её размазала, но хотя бы не капала больше с подбородка. — Мне уже казалось, что Крауч до конца жизни так и останется женатым исключительно на службе, — поделился он с ней. Заговорщически. Как с какой-нибудь приятельницей, связанной общим другом. — А на деле такая трогательная история. Он наклонил голову чуть вбок. Рассматривал Софию опять — теперь уже по-новому. — Даже символично в таком случае… Что бы он ни собирался сказать, она наверняка не хотела это слышать. Но даже не могла закрыть ладонями уши, как прячущийся от правды ребенок. Неизбежно услышала: — Какая именно часть тела мне от тебя понадобится. Где-то в глубине подсознания София должна была быть к этому готова. Сама же набрасывала план возможных дат, ритуалов, должна была помнить, какой орган следующий. Всё равно подкосило. Слабым шажком назад, как если бы свалился разом на эти саднящие плечи весь груз осознания. Непонятно почему. Почему так. Ритуал уничтожит её в любом случае, вне зависимости от того, что у неё вырежут. Хоть язык, хоть почку, хоть мизинец, всё убьет её одинаково. Кристофер же мертв, а ведь без глаз можно выжить. Так какая разница?.. Почему её так оглушило? Настолько, что не заметила, как культист исчез, а вместо него появились его животные. Не чтобы истязать. Отвести её куда-то ещё — София уже даже не сопротивлялась, едва перебирала ногами, пока её волокли за локоть. Втолкнули в какую-то комнату. Её новоиспеченная камера. Путы на её запястьях сняли, заперли за ней скрипучую дверь. Четыре стены, ни одного окна. Только один тусклый настенный светильник, а в углу тонкий, продавленный матрас. Постель ей на ближайшие сутки. Очень мило с их стороны. Больше ничего не было. Ни в этой клетке, ни в мыслях. Разворотили ей голову, завтра препарируют и грудную клетку. Всё так и зависшая взглядом на пустой точке перед собой, София сложила ладони на груди. Одну поверх другой, будто пряча то, что там ещё билось. Сердце. Господи. У неё заберут сердце. *** Без ориентиров в виде часов или хотя бы окон сложно определить, сколько времени прошло. Часы? Минуты? Кожу лица стягивало коркой уже засохшей крови. Череп как обугленный изнутри, мозг оттуда выгрызли подчистую. Там всё же сохранились крупицы разума, поэтому София досконально обыскала всю свою временную клетку, этот уголок заброшенного бетонного брюха, что переварит её и выплюнет с грудной клеткой нараспашку. Лишь бы найти какой-нибудь строительный мусор, как в предыдущем зале. Куски обломков, или завалявшийся гвоздь, или что-нибудь ещё, что можно использовать как оружие. Ничего. В матрасе даже не было пружин. София тщательно его ощупала, надеясь в случае чего его выпотрошить, достать хоть что-то твердое. Если бы. Ничего ей не оставили. Учли всё. Дверь София тоже осмотрела. На всякий случай. Все язвы ржавчины на металле, замок, который, очевидно, изнутри никак не вскрыть. И никак не запереться самой, чтобы хотя бы умереть на своих условиях, а не в жертвоприношении. Ухом она прикладывалась к стенам: за той, в которую вкроена дверь, — далекие голоса, изредка шаги, к её камере не приближающиеся. За другими двумя — тишина. Зато за четвертой шумела гроза. Осень разрывалась снаружи бурей, ветер бился сквозняком в невидимые глазу щели, гнал струи дождя. Мир всё ещё жил там, за пределами её кошмара, и София подтащила матрас именно к этому безоконному окну в жизнь. Не видеть, но хотя бы слышать. Напоминать себе, что она пока ещё не в Аду — пока ещё в бренном мире, а значит есть шанс. На удивление, не терзал холод, хотя едва ли это брошенное цивилизацией место отапливалось. Согревающее колдовство? Как в трейлере? Всё равно хотелось свернуться на матрасе клубком. Моральное истощение выпило физические силы до капли. София предпочла не лежать без дела, а сесть на колени перед этой стеной, отделяющей её от внешнего мира. Молиться. Без настенного креста и без крестика на груди, всё не так, всё неправильно, но не молиться она не могла. Губы двигались сами, изливая всё, что рвалось с изнанки наружу: — Я знаю, что не заслуживаю Твоей помощи, я признаю, что заблудшая, пропащая душа, ничтожная и слабая, я оступалась, спотыкалась, из раза в раз, но я прошу Тебя… Голос сорвался в дрожь. — Я прошу Тебя — не оставляй меня. Вера — всё, что у неё есть. Всё, из чего она состоит. Её плоть, её кровь, её суть. — Отче, — вздохнула она прерывисто. — Я не стану лгать, что, если даруешь мне жизнь, я раскаюсь во всем и искуплю все грехи. И просить прощения за то, какой ты меня создал, не стану. Но я всё ещё Твое дитя, — сухие губы сжались, дрогнули, — и никогда от Тебя не отвернусь. Так пожалуйста… — Веки сомкнулись. Зажмурились. — Не отворачивайся и Ты от меня. Чем дальше, тем больше крошились слова, сыпались с губ мелким колким градом, осколками молитв. София молилась, молилась, молилась без конца, пока в гортани не стало так сухо, что пришлось перейти на беззвучный шепот. София просила у Господа если не фантастическое спасение свыше, то хотя бы укрепить силу её духа. Сохранить ясность её ума, чтобы самой найти лазейку. Нельзя ей здесь умирать. Попросту не может себе этого позволить. Больше ни шагу в ту кипящую лаву, по краю которой она прошлась, когда истекала кровью дома у колдуна. Ад не оставит на её душе ни клочка. Та станет для чертей настоящим лакомством, обглодают и раздерут пламенем останки дотла. Рано или поздно он её примет в свои объятия, невозможно бегать от смерти вечность, но ей нужно отсрочить этот момент как можно сильнее. Даже если ей и пристало бы смиренно принять уже наказание за её же поступки… Нет, это не могло быть Его наказанием. Бог жесток, однако карает по справедливости и не подобными извращениями. Отдать сердце Божьей дочери в руки культистам? Чтобы оно, до краев полное веры в Господа, служило какой-то дьявольской цели? Подобная ирония присуща скорее уж самому Дьяволу, а у него на поводу идти — последнее дело. София осознала, как долго просидела за молитвами, только когда начало клонить в сон. Приходилось его отгонять. Пусть хоть полночь, хоть рассвет, кто бы знал, неважно, ей нельзя тут засыпать. Становиться ещё беспомощнее, чем сейчас. Это было тяжело. Сон наползал, как полчище крошечных черных пауков. Облеплял конечности и голову, делая их тяжелее, пробирался под веки, склеивал их паутиной. Изредка София поддавалась. Не ложилась, а во все том же преклонном перед Богом положении, сгибалась пополам, кладя на колени локти и на них лоб. Дремала и, кажется, шептала молитвы даже сквозь дрему. Или ей снилось, что шептала? Сны мешались с реальностью: и там, и здесь — одно и то же. Пробуждаясь, оказывалась не на свободе от кошмара, а прямиком в его сердцевине, во все той же запертой комнатке. Единожды её свалило всё же на бок, в более глубокий сон, затянувшийся невесть насколько. Но очнувшись, в панике и презрении за слабость, — снова за молитву. Тягостное безвременье ожидания оборвалось в конечном счете звуком щелчка двери. София, всё так же на коленях, со сцепленными уже намертво в замок руками, даже не поворачивала к двери голову — только скосила вбок взгляд. В прямоугольнике дверного проема, из зловещей коридорной темноты, проступил кошачий силуэт. — Молится-молится, — язвительный, женский голос рыси. — Не надоело? Отвечать было пустой тратой сил. С ней София, не считая недавнего, пересекалась уже дважды: на кладбище, когда была под маской оленя, и в лесу. Тусклый, рыжевато-пятнистый мех. Кисточки на ушах напоминали грязные перья. Пасть заштопана неровно, как и у них всех, какой-то жуткой улыбочкой. Хоть та и гонялась за жертвой по лесу, лично они толком не сталкивались. Мстить Софии не за что. Чего не скажешь о медвежьей громадине и когда-то подстреленном козле, что вошли оба в комнату следом за рысью. Не только они. Ещё барсук и кабан. Заяц маячил за дверью. Практически все в сборе. Ей не хотелось знать зачем. — Нам велели тебя покормить, — поведал барсук. Черные полосы его шкуры выцвели, белые вывалялись в грязно-серый. Если у большинства маски проглатывали лица целиком, то барсучья чуть открывала скулы. Рысья — подбородок. У зайца тоже всё совсем наискось. Одинаково уродливые. Кому велика, кому мала. Ни одна не села должным образом, все ужасно, неестественно смещены. И все равно срослись уже с кожей. София не могла представить под ними людей. Живущих обычной жизнью, со своими семьями, работой. Только эти звероголовые существа, вылезшие не то опарышами, не то червями из тлена, чтобы изъедать человеческую плоть, а у самих уже сплошь обсыпана миазмами. — Для этого нужен весь ваш состав? — спросила София сипловато: по глотке как теркой прошлись, стерла язык о молитвы до рубцов. Непонятно для чего вообще её кормить. Да, желудок тянуло, ещё одним напоминанием о том, что время не остановилось, бежит часами вперед. Но им с этого что? За сутки от голода не умереть, свою долгожданную жертву до преждевременной смерти не заморят. — Ну как, разве мы можем пропустить твою трапезу? — продолжал этот пренеприятнейший фарс кабан. Голоса звучали глуховато у всех, но у него особенно — из-за толстого слоя мертвой кабаньей кожи с щетинистой шерсткой поверх. Пятак выступал далеко вперед головы, делал её непропорционально огромной. Пожалуй, одной из самых мерзких. Хотя все они… эти их поехавшие глазницы, из-под которых — белки человеческих глаз, с этим торчащим гнилым мясом… Намек на голод пропал, как и не было. — Чем кормить, господин не уточнял, — добавил козел. Воистину козел. — Поэтому не обессудь. Театрально предоставил ей на обозрение упаковку влажного собачьего корма. О, разумеется. Кабан подставил ему заранее припасенную ими жестяную миску, и козел, вскрыв упаковку, стал выдавливать содержимое. Неторопливо. Растягивал момент, с нескрываемым удовольствием и тошнотворным склизким звуком. София же устало вздохнула, с обреченностью понимая, что быстро они не наиграются. Едва не с меланхолией взглянула на миску, которую они в итоге швырнули на пол прямо перед ней. Желеобразная масса с размякшими кусочками внутри колыхнулась совсем… неаппетитно. — Я не голодна, — ответила она бесцветно. — Угощайтесь сами. Господи, София. Не провоцируй. Однако тесное общение с колдуном влияло на неё скверным образом. Она не удержалась. — Не стану же я отнимать у вас любимое блюдо. А у самой сердце начинало коротить тревогой, потому что это всего лишь прелюдия. София чувствовала. Вступление. И конечно — её дерзость вызвала смех. Неровный, разнокалиберный, у каждого свой, но общий в их звериной жестокости. Клеился эхом к стенам, чтобы донимать её и после того, как уйдут. Если уйдут, а не будут пытать до самого ритуала. — Ах, — театральничал всё козёл. — Отвергает нашу заботу. — Капризничает, — неодобрительно покачал головой барсук. Тяжелой поступью прошел вперед медведь. Перегородил массивной фигурой настенный светильник — накрыл Софию тенью. Опустился рядом на корточки. — Как неблагодарно. Это перемещение слегка прорезало стену из зверей, перекрывавшую дверной проем. Медведь ведь занимал больше всего пространства. Остальные, не считая низкорослого, но широкого кабана — более худые, узкие, если оценивать их не как людей, но как звенья в преграде. Прикинуть, сумеет ли София между ними проскользнуть, она не успела. На затылок, полностью обхватывая голову, легла увесистая лапа. Одной рукой он держал миску, чтобы не сдвинула, второй давил на голову — принудительно клоня вниз, как тыкают носом непослушного щенка. София скрипнула зубами. Как бы ни упиралась ладонями в пол, до боли в насильно гнущихся позвонках, давление сверху сильнее. Жирная масса, размазанная рябью по миске, неизбежно приближалась к её лицу. Кислый запах въелся в носоглотку сильнее. Щеку тронуло холодной слизью. Желудок скрутило. К счастью, он слишком пустой, чтобы взаправду вывернуло. Сквозь грохот своего же пульса София слышала голоса. Не различала источник — всё то же единое многоголосое существо со множеством скалящихся пастей, пережевывающих её унижение. Что, невкусно? О, у нас тут гурманка. Да жри уже. Её локти подломились. Сложились — она позволила этому случиться, перетерпела то, как густая масса ещё больше вмазалась в щеку, зато медведь, не ожидавший внезапно исчезнувшего сопротивления, ослабил хватку. Удалось вильнуть вбок. Перехватить миску за край и, вывернувшись, с размаха ударить ей в медвежью морду. Понаблюдать, как собачий корм сползает комками по бурой шкуре, — роскошь. София вскочила пружиной на ноги, не оглядываясь. Бегом к двери. Между рысью и барсуком, задев плечом второго, сразу в прореху, в спасительную черноту коридора, окружившую её только на миг. Её поймали. Конечно же, поймали. Несколько пар рук — втащили обратно, опрокинули с силой на спину. Столкновение с полом отшибло поясницу, лопатки, по ощущениям весь позвоночник, затылок: боль в нем плеснула ослепительной белизной. Сковала секундным параличом. Не увернуться, когда в бок влетел носком ботинок. Содрогнувшаяся диафрагма вытолкнула воздух из легких хрипом. Ещё один пинок, ломающий пополам. Черные точки раскидывало перед глазами сразу, а боль запаздывала. Сперва дарила тупое онемение и лишь затем под кожей расползался этот припекающий ребра костер. Волна жара уходила в сведенные судорогой мышцы, и София сжалась, ещё больше, клубочком, надеясь стать меньше, исчезнуть, раствориться на частицы и сбежать отсюда сквозь щели. Следующий удар пришелся по лицу. Зубы стукнули о зубы, разорвали слизистую щеки. Лопнула губа. Разошлась, как пергамент, обдала вкусом железа. Рот онемел, и ей пришлось языком пошарить по зубному ряду, чтобы убедиться, что все на месте. Секта над ней двоилась. Троилась. Уже не шестеро, а целая толпа окруживших её чудищ, множащихся посекундно. — Тихая она. Не вопит, не умоляет, не скулит. — Можно что-нибудь ей подпалить. Чиркнула у кого-то зажигалка. Желто-рыжеватый всполох лизнул воздух, плавя сетчатку излишней яркостью в полумраке. София отползла к стенке. — Да ладно-ладно. Господин услышит. Его внимание слишком привлекать тоже не стоит. Опираясь на стену, едва сама же не размазываясь по ней бескостной кашей, София тяжело вскарабкалась на ноги. Вытерла со щеки рукавом оставшийся липкий след от корма. — Такой трепет, — хрипло выдохнула она, — перед тем, кто использует вас как расходный материал. Губы еле слушались. Мышцы лица задеревенели. — Много ли ты знаешь, — фыркнула рысь. — Знаю, — София проглотила собравшуюся во рту кровь, — что сгниете все по очереди. — Затылком она оперлась на стену позади себя. Дышалось с трудом, слова еле выплевывались: — Олень уже. Шакал следующая. Кто из вас вытаскивал мозг и печень? Судя по вскользь брошенным на барсука и зайца взглядам… понятно. К ним София и обратилась. — Как рука? — Кончик языка пробежался по разбитой губе, собирая всё проступающую кровавую росу, чтобы не текла так сильно. — Завернете рукава? Покажете? Жаль, что невозможно видеть их лица, хоть что-нибудь понять по мимике. Безэмоциональные чучела. Помесь ничтожного отребья и трупов, гордо натянутых до ушей. Показывать разлагающуюся конечность никто не спешил. — Он предупреждал об этом, — твердо заявил барсук, — говорил, что это переходный этап. Метаморфозы в теле. Без них магия не приживется. — Да-а… — выдохнула София смешком. Угадала, значит. Вот чем он их успокаивал. Её губы дрогнули в уголках, растянулись, обнажая окровавленные зубы. — Да. Конечно. — Что вы с ней разговариваете? Нашли кого слушать. Ворчанием кабан их слегка отрезвил. София прикрыла свинцовые веки. Без толку. Их вера в магию почти так же крепка, как её вера в Бога. Тяга к тому, что не способен познать человеческий разум. Культист основательно перекроил им мозг — вероятно, месяцами этим предварительно занимался, если она верно понимала механизмы создания сект. Её дернули за руку, затаскивая обратно из мнимо безопасного уголка в гущу зверей. Кабан надавил на её щеки толстыми пальцами одной руки, раны во рту вспыхнули новой болью, будто присыпали солью. — Язык тебе, может, просто вырезать? В ритуале он не нужен. — Не, — встрял козел. — Язык ей пока оставь. Зачем? София хотела было повернуть к козлу голову. Не дали. Хлестнули очередным ударом по лицу, к которому тут же подлетел пол. Опять сшибли с ног. На этот раз в уши ввинтился издевательский, отвратный свист. Практически улюлюканье. Через силу приподняв себя на локте, София повела тяжелой головой, всмотрелась в причину веселья. Её юбка от падения, оказалось, задралась к бедрам, скомкалась, оголив ноги почти полностью. Подбитая координация мешала сразу разогнуться из горизонтального положения, и София проклинала себя, черт бы её побрал, зачем-то всегда ходила в церковь в юбке, платье или сарафане, кроткая богопослушная дочь преподобного. Могла просто надеть брюки и не вертеться сейчас в жалких попытках поправить одежду. Чьй-то ботинок встал между её ног. Преграда, не дающая натянуть подол ниже колен. София вскинула замутненный взгляд. Козел. Возвышался сатанинским воплощением настоящей мерзости, какую только может породить живое. Повел ногу дальше, возвращая юбку к бедрам. Единственный путь отступления — отползти назад. Голову прибило к полу: медвежья нога наступила ей на волосы, едва не выдирая их с корнями из-за её тщетных попыток сорваться хоть куда-нибудь в сторону. А София пыталась, судорожно, металась, скручиваемая нарастающей паникой. Доходило наконец, зачем козел сказал оставить ей язык. — Эй-эй-эй, что началось-то? — растерялся даже кабан. — Не думаю, что господин одобрит… — А ему-то что? Носок ботинка оказался уже между её бедер, как бы София ни выкручивалась в отчаянии. На привязи собственными прядями: не волосы, поводок — каждое движение полосовало всё новой вспышкой боли в скальпе. — Потрошить её обещали волку, но должны же и мы что-то с неё поиметь, — оправдывался козел. — Нам с медведем уж точно причитается. У меня в эту поганую грозу рана совсем паршивит. У тебя же тоже болит? — Очень болит, — кивнул медведь, демонстративно потирающий руку. — Во-от. В затылок вгрызалась уже не только боль. Откровенный ужас, сомкнувший пасть на загривке и пускающий холод по позвоночнику, от которого совсем не вовремя парализовало. Любые побои, раны, переломы или ожоги — всё можно пережить, но не это, Господи, пожалуйста… Почему, почему всё всегда ведет к этому? Какое им от этого удовольствие? От сопротивляющегося, дергающегося, истошно вопящего тела? Сама же и ответила на свой вопрос. Одна из высших граней садизма, черпать из подобного наслаждение, ощущать настолько скотскую власть над чужим телом. Неудивительно даже, что предложение поступило именно от козла. Образ похоти в культуре. Мифологический символ распутства, животного инстинкта к совокуплению. — Я в этом не участвую, — поднял кабан руки, делая шаг к двери. — Ну и проваливай. София вцепилась отчаянными, умоляющими глазами в рысь. Она же женщина. Убивать — одно, но это — это совсем иное, неужели она будет стоять и смотреть, как?.. Не будет. Подтолкнув барсука к выходу, она сама развернулась тоже. И ушла. Остались трое. — Заяц? Ты с нами? — У меня на нее не встанет. — Он прислонился спиной к стене, сложил руки на груди. — Я просто понаблюдаю. Ботинок между её ног исчез. Теперь София хотя бы могла сдвинуться с места, что она и сделала, тут же перевернулась, всё ещё придавленная за волосы к полу, попыталась спихнуть с них тяжеловесную ногу. — Прошу на ложе, — джентльменским жестом указал козел на матрас, и захотелось завопить. Изодрать глотку в крике, но та сдавлена будто петлей, ни звука, ни вздоха. Медведь убрал наконец лапу, София и дернуться не успела — сгреб её, как игрушку, беспомощно брыкнувшуюся, швырнул на матрас, где уже уселся козел. — Подержи ей руки, — попросил его медвежий ублюдок. Тот с готовностью выполнил просьбу. Поймал её мечущиеся запястья, удерживая её на спине. Слабый, куда слабее медведя, но после стольких ударов, без должного сна и еды, у неё самой сил — горстка. Не хватит вырваться, её не хватит, ни на что — и уж тем более это всё вынести. — Будешь пинаться — ноги тебе переломаю, поняла? Угроза как сквозь толщу. Сквозь неё же — треск. Её рубашка распахнулась, содранные пуговицы покатились по полу. Обнажилась грудь, прикрытая только белой тканью белья. Мысли рвались кровоточащими мостами, последними звеньями к рассудку, который стремился защитить себя, обрасти коконом вокруг. Отслаивался от тела. София уже даже не дергалась. Не тратила силы. Это бессмысленно. Она одна. Их двое. В медведе силы за троих. Если она умрет мученицей, это смоет хотя бы часть её грехов? София всё смотрела отрешенно, неспособная осознать. Строила между собой и реальностью стену. Выше и выше. Надежнее. Отгородиться. За этой стеной крик запертого внутри неё голоса становился всё тише. Не трогайте меня! Гребаные выблядки, вы не можете!.. Хватит!.. Тише. Не трогайте!.. Пожалуйста… Пожалуйста, хоть кто-нибудь!.. И тише. Уроды, вы же поплатитесь!.. Клянусь Богом, поплатитесь! Тише и тише. Пока не заглох совсем. Пустота, а в её бездонной глубине — сардоническая издевка над собой. Такая ирония. Звякнул ремень мужских штанов. Пока ещё не ширинка, но скоро. Ей раздвинули ноги. София так ненавидела дьявольских отродий поначалу. Так яро ненавидела. Чтобы в конце концов её избили, изнасиловали и убили такие же, как она, люди. Никакой разницы, все они одно и то же. Как она и говорила колдуну тогда в пьяном полубреду. Чужие ладони, мясистые и влажные, лапали голую кожу. Желчь подступила к горлу. Весь мир — бестиарий. Сборник чудовищ. Одни лишь более опасны для окружающих, чем другие. Медведь навис над ней всей своей тушей. Смрад разлагающегося мяса и налипшего на шерсть собачьего корма ударил прямо в лицо. Тяжелое, возбужденное дыхание. София — такое же чудовище. Одно из бесконечного разномастного множества. Меньшее, чем сектанты. Большее, чем многие другие — нормальные — люди. Чудовище. Без когтей или клыков, колдовства или оружия. Но у неё всё ещё есть ногти и зубы. Забравшись рукой под её юбку, чтобы нашарить белье, медведь смотрел вниз и чуть вбок. Подставляя её взгляду ухо, беззащитно торчащее под черным ремешком, держащим звериную личину. Ухо не медвежье, самое обычное, человеческое. Уязвимое. Разум замурован, поэтому ни единой мысли. Никакого колебания. Выпад — быстрый, почти змеиным броском, насколько позволяло скованное по рукам положение. Зубы поймали ушную раковину. Рана на губе защипала от чужого пота, но заряд боли только полыхнул искрой по залежам горючего, что копилось, копилось и теперь вспыхнуло, животным инстинктом к выживанию. София вгрызлась мертвой хваткой. Разошлась кожа, обжигая кровью, и медведь утробно взревел, пока противная мякоть слезала с хряща. Этого недостаточно. Хрящ плотный, упругий, как резина, сопротивлялся. Медведь пытался отпихнуть её от себя, бесполезно, капкан не размыкался, — если и отдирать, то с мясом, его мясом. Челюсть ещё и свело спазмом, она едва ли ту чувствовала. Только эту пульсацию мелких сосудов под губами, ощущение сдающегося зубам хрящика, рвущегося, как у любого другого зверька поменьше, у курицы или кого-то еще. Может, лишь с большим скрежетом. И с диким воплем. У неё уже заложило уши, не слышала даже возможный звук разрыва, этот влажный и наверняка неприятный хруст. Козел пытался ему помочь, поэтому её отрывали от него две пары рук. Медведю же хуже, потому что получилось дернуть головой намного резче, чем она смогла бы сама. Медведь отдалился, отлетел назад, хватаясь за голову, из которой сбоку хлестало красным водопадом вниз по широкой шее. Маска перекосилась. Из-под неё — испуганные, огромные, кричащие не злостью, а шоком и жуткой болью глаза. София выплюнула кусок плоти, оставшийся во рту, вместе с кровью. Крови было много. Очень, очень много. Смешанная со слюной, густо стекала по подбородку, капала на порванную рубашку, ключицы и грудь. Окропила косыми брызгами щеки, запачкала волосы вокруг лица и даже кончик носа. Язык тонул в соли и меди. Адреналин ещё не пошел на спад, наоборот, спрессовывался до единого острого рвения — продолжать. Вырваться во что бы то ни стало. Козел всё ещё держал её, одной рукой, вторая отпустилась в ступоре. София зацепилась пальцами за его указательный, сомкнула вокруг него, как когда-то с колдуном, но на этот раз довела до конца. Рывком — неестественным заломом. Даже если не сломала, козел взвыл, разжал остальные пальцы. Свобода. Бежать, Господи. Бежать. Заяц не стал преградой — струсил, попятился, улизнул вперед неё, оставляя дверь открытой. Пока на крики не сбежались другие… превозмогая недовольства тела, София подорвалась с места. Тут же грохнулась обратно: козел зацепился за её щиколотку здоровой рукой, выбил пол из-под ног. Подтащил обратно к себе. — Какая же всё-таки бешеная тварь… Сипел это практически с весельем. И кто из них бешеный? Знай София что-нибудь о самообороне, могла бы выбраться из хватки, но только отпинывалась, била и ногами, и руками, пыталась повторить то же, что уже сделала с его пальцем или хотя бы попасть по уже вывернутому — не получалось. Не давался. Пинался и бил тоже, осыпая её тупой болью будущих синяков, единожды снова зарядил по лицу. Нелепая потасовка двух тел, не умеющих в драку. Медведь на фоне всё ещё не приходил в себя, София и представить не осмеливалась, сколько сосудов и нервов находится в разорванном ухе. Никогда бы не подумала, что его правда можно откусить. Отчаяние запускало какие-то совсем глубокие, немыслимые механизмы тела. И ей нельзя допускать, чтобы это было впустую. Нельзя. А козел всё никак не отлепится. Оказавшись сверху в этом клубке из конечностей, всего на миг, София схватила козлиные рога и приложила его затылком о пол. Чересчур слабо. Адреналиновый резерв не вечный. Иссякал. Она выдыхалась. Козел под ней лягнулся, норовя её опрокинуть, поменять их снова местами. Нет. Ну уж нет, черта с два она отдаст ему выдранное зубами — буквально — преимущество. Это даже не было всепоглощающей, ослепляющей яростью, пленкой перед глазами. Аффектом или бешенством. Любые чувства по-прежнему спрятаны в заколоченные подвалы рассудка, а на поверхности — холодное стремление выжить. София полностью отдавала отчет своим действиям. Тому, как оба её больших пальца нырнули в прорези для глаз. Один палец, из-за небрежно сшитой маски, соскользнул, царапнул полосой по брови. Другой нащупал. Мягкость века, рефлекторно закрывшегося, чтобы защитить слизистую. Упругая сфера глазного яблока продавливалось под нажимом. Но ускользала. Шар увиливал то в один, то в другой бок, сбегал от подушечки пальца. София скривила губы и надавила сильнее. Теперь уже не рев и не вопль. Практически визг, режущий слух всё больнее по мере того, как палец вгонял глаз дальше в череп, впивался ногтем, надеясь прорвать и веко, добраться до склеры. Причинить как можно больше боли. Громкость невыносимая — София свободной рукой захлопнула ему пасть, положила ладонь поверх козлиной шерсти примерно на месте рта. Он конвульсивно дергался под ней, цеплялся за одежду, за волосы, пытался содрать с себя, пока не стало поздно. Поздно. Из-под века прорвалась наконец вязкая субстанция. Теплая, нет, горячая. Едва не кипяток, густо обволакивающий фалангу. Руку сводило болью напряжения, мышцы натянуты в крайность. А губы, покрытые несколькими слоями крови, зашептали. Не брань, но проклятья. Из Второзакония. — И если не будешь слушать гласа Бога твоего… поразит тебя Господь сумасшествием и слепотой… — цедила она сквозь зубы, тихим рычанием, вибрирующим в груди. — И ты будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах… и никто… София наклонилась к его маске совсем низко, чувствуя едкую гниль от животной плоти. Вглядываясь во второй, здоровый, заплывший слезами взгляд. — Никто не защитит тебя. Её била дрожь. Теперь уже клокотала злость, просачивающаяся из замурованных недр, несправедливость, ледяная ненависть к этому жалкому существу, вынудившему её прибегнуть к подобному. София же твердила им — мысленно, — что они поплатятся. А клятвы пристало бы сдерживать. Воздаяние за грех. Большой палец уже настолько глубоко погрузился крюком в кровавую лунку глазницы, что уткнулся во что-то твердое на дне. Кость? Добралась до черепа? Чтобы, по ветхозаветному перечню благословений, точно его ослепить, стоило бы размозжить и второй глаз, но было ли ещё время?.. Его не было. София увлеклась. Не заметила, как к ней подобрались со спины — рывком за волосы, сильным, таким, что вздернуло на ноги, заскользившие пятками по полу. Медведь со всей дури швырнул её в стену. Бетон смял тело. Уже не просто искры перед глазами — практически раскаленная железная стружка, впившаяся в мозг. Кажется, её отключило. Буквально на пару секунд, на миг потеряла сознание, не сразу поняла, как очутилась на полу, совсем скомкавшаяся, видимо, уже сползшая по стене. Легкие еле справлялись с тем, чтобы поглощать кислород. Забитые вонью крови и гнили, сплющенные безысходностью. А где-то там же сердце, едва бьющееся. И голова совсем чугунная, пришлось прислонить её виском к стене, сама уже не держалась. Ей не то что бежать или защищаться, ей хоть сдвинуться было уже не по силам. Ни единого дюйма в теле, что не болел бы. Шмоток боли, обнимающий себя руками. Это конец. Всё напрасно: София лишь немного отсрочила неминуемое. Медведь сделает, что хотел, но теперь с ещё большей озлобленностью, если только не разорвет её попросту голыми руками. Хотелось верить, что она просто выключится прямо сейчас, уже окончательно, чтобы хотя бы не переживать это всё в сознании. — И что здесь происходит? Потусторонний, дымно-холодный голос, ещё совсем недавно ужасающий, но в этот момент выдернувший её со дна полусознательности — надеждой. Абсурдной, потому что ей, наоборот, может достаться сейчас ещё больше. За то, что София сделала с его подопечными. Он же поэтому пришел? Услышал их крики? София всмотрелась сквозь черноту перед глазами в его темную фигуру. И за ней разглядела ещё одну: женскую. Рысь. Она? Привела его? — Господин, эта погань!.. — заорал медведь прерывисто, с одышкой. — Кинулась на нас! Ухо мне отгрызла, а этому… Этому вообще глаз выдавила… Рогатый урод на полу уже не вопил и не дергался. Счастливый — первым отправился в беспамятство. Культист повернул голову к Софии, и она встретила его неразличимый взгляд своим, устало-затравленным, исподлобья. Его маска чуть наклонилась, обозначая, что и его глаза увело ниже. На её разодранную рубашку, о которой она и сама уже забыла. Неслушающимися пальцами нашла края, натянула один поверх другого, прикрыла залитую кровью грудь. Чтобы подглядеть, что здесь происходит, вслед за повелителем и рысью бесшумно крались в комнату и другие: кабан, барсук и трусливый заячий подонок. Уж он-то не при делах. На них культист не обращал внимания, обернулся снова к медведю, у которого сложно не заметить так и болтающийся расстегнутым ремень. Медведь опустил на это взгляд тоже. Растерянный. Сам не знал, как так получилось. — Господин, я… Культисту даже не понадобилось ничего говорить, чтобы его оборвать, просто устало — с тяжелым вздохом — запрокинул голову к потолку, и медведь замолк сам. Ненадолго пространство окунулось в тишину, пока София зачем-то всё же силилась хвататься за реальность, но всё уплывала потихоньку в зыбучую трясину. В чувства вернул культист — замахом руки. Заставил рефлекторно вжаться сильнее в стенку, опасаясь, что может слететь с культистской палочки. Вспышка. Знакомое ей красное колдовство. Алый цвет стеганул не по ней, по медведю невидимым хлыстом, подкосил с грохотом его тушу, и он заревел опять утробным криком, ещё более громогласным, срывающимся на беспомощный рык. Вопил и дергался, хватался лапами за воздух, за пол, выламывался, будто клеймили каленым железом само нутро, дробили кости и рвали сухожилия. Откусанное ухо наверняка показалось ему теперь не более чем досадной занозой. Увы, культист не стал затягивать наказание. Прекратил уже спустя минуты полторы, для медведя наверняка длящейся бесконечно, — смилостивился. Комната погрузилась опять в неестественное безмолвие, полное только пост-агонического медвежьего хрипа. Звери позади него жались к стенкам. Держались подальше. Как бы не стать следующими. — Мне казалось, вы мечтаете избавиться от шкур животных, а не окончательно им уподобиться. Даже Софию пробрал до костей этот страшный ледяной тон. Совсем не то же самое, каким культист предстал перед ней сразу после чтения её воспоминаний. — Вон отсюда. Негромкий приказ, но услышать должен был каждый. Никто не двигался. Не осмеливался ни шевельнуться, ни хотя бы вздохнуть. — Вон. София мелко дрогнула, и остальные ожили тоже — поспешили на выход. Едва не пригибаясь к полу, стать ниже и незаметнее, как самые настоящие звери, торопились прочь от разозленного хозяина. Медведь скорее выполз, чем вышел. — И козла заберите, — вздохнул культист снова, даже не смотря в его сторону. Пока кабан и барсук пытались выволочь его за ноги, культист поймал за локоть рысь, сказал ей что-то, слишком тихое, чтобы разобрать. Дождался кивка и лишь затем отпустил. Комната вскоре опустела. Только культист и София, свернувшаяся на полу. Пропущенная через мясорубку, по ощущениям. Нашинкованная в фарш, и пусть фактически открытая рана у неё только на губе — и, возможно, добавились ещё пару ссадин на лице — её вид в целом тому соответствовал. Кровь повсюду. И своя, и чужая. Облепила половину лица засыхающей маской, алой и кривой, замарала светлые пряди, свалявшиеся на концах в липкие красные колтуны. Вкус во рту стоял насыщенный. Ужасный. Не иначе как жевала ржавые гвозди, боль в челюсти как раз тому соответствующая. Несколько капель угодило, видимо, даже на ресницы, потому что один глаз чиркал красным каждым раз, когда она моргала. И настрадавшаяся рубашка вся в кровавых кляксах. Увидел бы её сейчас отец. Или матушка. Или колдун. А видел только другой колдун, что молчал пару мгновений. Затем — уже совсем другим тоном — произнес: — Нашел же Крауч себе девочку под стать. Что на это отвечать, она не знала. Комментарий предназначался и не ей вовсе, так, вырвался попросту вслух. Её больше озаботил её большой палец, обильно покрытый содержимым козлиного глаза. Кровь, слезы, черт знает что. Темные сгустки в алой массе. Другие четыре пальца не так запачкались, и выглядело это, будто она отрезала от красной перчатки одну только часть, нацепила, остальное выкинула. По-прежнему сражаясь с телом, желающим уже провалиться в сон, София, как в каком-то тумане, провела неловко пальцем по юбке, чтобы хоть немного его оттереть. А культист поднял вдруг снова палочку. Напряжение мгновенно вернулось, но целил он не в неё. Та злосчастная жестяная миска с собачьим кормом — стала преобразовываться. Вылепливаться в нечто большее по размерам. Нечто вроде… тазика? Нового, чистого, уже без намека на желеобразную слизь внутри. Следом этот таз, повинуясь плавному вращению палочки, наполнился до краев водой из ниоткуда. Сам по себе, тихонько плеснув содержимым, придвинулся по полу к Софии. С чего бы?.. С чего он так к ней добр? Чересчур брезглив, чтобы проводить ритуал над жертвой, выглядящей не самым приглядным образом? Предположение смазалось появлением рыси, принесшей то, что культист, оказалось, велел. София не могла оттуда разглядеть, что это, пока культист — дождавшись, когда рысь удалится, — не бросил принесенное ей. Не кинул в неё пренебрежительной подачкой, а легонько подбросил, чтобы смогла поймать. София сомкнула руки на каком-то свертке в бумажной обертке. Тёплом. Нахмурившись, аккуратно приоткрыла, и сразу обдало запахом свежего, мягкого хлеба, с сыром, ветчиной и вроде даже листом зелени между щедрыми слоями выпечки. Желудок снова требовательно заворчал. Но София только прижала пальцы к губам, сдерживая позыв тошноты, потому что ни запах, ни вкус крови на языке — с воспоминаниями о куске плоти во рту — никуда не делся. Завернув понадежнее, как было, она недоверчиво посмотрела на культиста. — Для чего? Откармливаешь, как на убой? Со скотом всё ясно — от стресса мясо становится хуже. Сухое и жесткое. Поэтому о нем действительно заботятся. Кормят, оберегают. Ведя на бойню, не дают увидеть кровь других животных, чтобы не напугать. Но Софию же тут не есть собираются. Вроде бы. А в черномагических ритуалах, кажется, всё вовсе наоборот. Не во всех, но во многих. Чем больше в жертве ужаса и отчаяния перед смертью, тем больше даст его убийство. София знала. Начиталась уже. — Можешь не верить, но я хорошо отношусь к Краучу, — заявил культист, подходя ближе. — И мучить тебя, в том числе голодом, у меня желания нет. София не ответила сразу. Моргнула, снова на долю секунды окрашивая комнату одним глазом в красный. Ей вовсе слова давались с трудом, теперь, когда жажду выбраться притушили. Наваливалась всё больше усталость вперемешку с болью, перекатывающейся в каждой мышце. В лицевых особенно. Челюсть еле размыкалась. — Но всё равно убьешь. Не обвинение даже, просто напоминание, без оттенков. Попытка понять. Культист неспешно опустился рядом с ней на корточки. — Так будет удобнее всем, — объяснял он тем же наставническим тоном, каким объяснял у магазина, как работает светящийся белым амулет. — Мне нужна жертва для ритуала, моим зверям — месть за убитых товарищей и их собственные раны. Вина за их раны лежала на культисте, что посылал их за Софией снова и снова. Не на ней. Конечно, это уже не имело никакого значения. Разбуженный хищнический азарт не уймется, пока её не убьют. — И Краучу не придется убивать тебя своими руками. София полоснула по его маске сухой наждачкой взгляда. Словно ту можно этим соскоблить. У зверинца хотя бы часть кожи видно в прорезях, а у их лидера оставалось только вглядываться в пустую черноту глазниц, без шанса представить, что там такие же человеческие, как у всех, глаза. Что они выражают? Убийца Кристофера. Убийца — косвенно — Лиссы. Наконец-то на расстоянии вытянутой руки, после всех этих месяцев. А София ничего не могла сделать. Только слушать его эхообразный, размывающийся голос: — Ты же понимаешь, что ваш небольшой роман заведомо обречен? — Понимает. — Наш «Антихрист» не слишком любит подобных тебе. Да и сам колдун — не особо-то поклонник… — Поэтому твоему благоверному немало достанется, если всё вскроется. Считай, я оказываю ему услугу. Как они — культисту, «услугу» с убийством Кроуфорда. Да, ладно. София уловила иронию. Облизнула кровавые губы. Её голос такой же спокойный, как у него, немного отстраненный и ни капли не гневный, несмотря на суть слов: — Расскажи это Барти, пока он будет ломать тебе кости. Культист же видел в её памяти, что тот сделал со Стивенсом, даже не успевшим причинить ей никакого вреда. Верно, Стивенс был маглом, стоял совсем не на том же уровне, его можно убить и за меньшее. Однако с культистом у колдуна ещё и личные счеты. Помимо убийства «интрижки» — ещё и месяцы утомительной беготни. Без последствий это не останется. — Надеюсь, что одну за другой… — продолжала София, не моргая, растягивая тихо слова, — чтобы ты не выключился сразу от болевого шока… и в полной мере ощутил всю агонию. Он помедлил. Опустил голову, кажется, усмехаясь себе под нос. Напуганным этой угрозой, конечно, ничуть не казался, но разве разберешь, что там творится под маской? — Тут уже загвоздка, — ответил он всё же. — Для этого ему придется сперва найти меня, а без тебя… — Красноречивая пауза. — Не думаю, что он сильно в этом преуспеет. Сволочь. Отвратительно жестокое существо. Ему не нужно было пытать её, трогать, угрожать или как угодно еще втаптывать в грязь. Всего лишь словами — не прилагая никаких усилий — возводил её бессилие в абсолют. Неужели он правда останется безнаказанным? Не может же Всевышний быть настолько слеп к страданиям своих детей? За время всего этого разговора София всё так и не шевелилась. Неподвижная скульптура. Совсем забыла о существовании своего тела, не ощущала его, чтобы не чувствовать каждую ушибленную точку в отдельности. Немыслимо, как оно всё же откликнулось на беглый импульс в голове. Метнуло вперед руку. Цели она не достигла, культист среагировал первее. Опять её парализовал, остановил движение на полпути. Не дал сорвать с него маску. — И что бы тебе это дало? — спросил он снисходительно, поднимаясь на ноги. — Краучу передать всё равно уже не сможешь. Так если не сможет, почему бы не дать ей увидеть? София все равно его не знала. Хотя бы в глаза его посмотреть перед смертью — уже за пределами его невообразимого к ней великодушия? Парализующее колдовство он снял, только когда отошел от неё, направился к двери. — Если я в любом случае не смогу ему передать, может, хотя бы расскажешь напоследок, ради чего это всё было нужно? Неужели она просила о слишком многом? Последняя воля. Узнать, ради чего ей умирать. Ради чего умер Кристофер и другие трое невинных жертв. Ради чего сгниют заживо его сектанты. Культист остановился прямо перед дверью. Не обернулся, но не спешил переступать через порог. Обдумывал? Неужели всё-таки?.. — Я что, какой-нибудь злодей из магловских книжек? С тем и вышел попросту из комнаты, поставил точку на разговоре щелчком замка. София фыркнула, откинув голову обратно к стене, обреченно прикрыла глаза. Ну разумеется. Было бы всё так просто. *** Не дать себе провалиться в забытье стало главной задачей. Со скрипом собственных костей София отлепила себя от стенки. Сухожилия — всё равно что несмазанные петли. Оттереть такое обилие крови лишь водой, без какой-нибудь щетки, невозможно. Розоватый слой все равно остался, да и наверняка она пропустила множество кровавых штрихов, без зеркала всё не увидеть. Хотя бы основную часть смыть удалось. Рубашку было не спасти, большая часть пуговиц выдрана. И пусть скромность должна бы волновать её в последнюю очередь, оставаться в подобном виде София не могла. Стянула с себя порванную ткань, обмотала её вокруг туловища и завязала рукавами: руки и плечи теперь были оголены, зато прикрыта грудь и живот. Пока проделывала эти манипуляции, заметила расплывшиеся уже по ребрам гематомы. Как выглядело её лицо — и представить тошно. Поверхность воды не давала цельного представления, искривляла черты. Искривлялось пространство. София понимала, что это последствия ударов головой, но не могла отделаться от навязчивого ощущения, что стены менялись. Живые. То расползались, то сдвигались и давили чрезмерной замкнутостью. Гроб со скупой обивкой. Вот-вот заколотят крышку. Но пока ей нужно поесть, как бы ни противилась. Металлический вкус захватил рот, въелся уже в язык, нёбо, щеки и десна, сколько бы раз она ни полоскала его водой, выплевывая в дальний уголок камеры. Так ещё и мысль, что где-то в стороне валялся всё ещё кусок медвежьего уха… Заставляя себя не думать об этом, София решилась всё же развернуть обертку. Ей нужны силы. Иллюзия сил, во всяком случае. От голода — или от общего состояния тела — дрожали руки, а это чревато. Сэндвич уже остыл, но всё ещё мягкий и, главное, перебивающий своим ароматом этот железный дух, стоящий вокруг неё завесой. Держа еду обеими руками, София откусывала по маленькому кусочку. Тщательно пережевывала. Еле-еле проглатывала: сухая глотка противилась, хлеб царапал стенки, но насильно пропихивался дальше по пищеводу. Разбитая губа саднила от каждого соприкосновения. На одной стороне рта жевать больно из-за подранной зубами щеки, на другой — из-за челюсти. Ныла без конца. Пару раз София ощупывала пальцами висок, пытаясь понять, не заклинил ли височно-челюстной сустав. Прежде на него не жаловалась, но уж после того, как откусываешь человеку ухо… Не человеку. Он не человек. Нелюдь. Даже не животное: те не насилуют других животных из развлечения. Только если дельфины, вроде бы? Или обезьяны. Но тогда он не угадал с маской. Все они не угадали. Крысы. Не те, что пищали прямо сейчас за стенкой: София их слышала, настоящих, если только это не галлюцинации подтачивали ей рассудок. Фольклорные крысы. Те, что пляшут под дудку Гамельнского крысолова. Без воли, без мозгов, исполняли всё, что прикажет им дьявольское отродье. Разве София лучше? Повелась на чары змея-искусителя, и куда это её привело, с этими его планами-капканами по душу культиста… София не могла его винить. Не могла злиться на него. Во-первых, виновата сама, что попалась. Во-вторых, мысли о колдуне — всё, что держало её на плаву. Не семья: о семье не думала вообще, остались в какой-то другой реальности, никак с этим кошмаром наяву не пересекающейся. А он. Моменты покоя, что он ей дарил. София окружала себя этими воспоминаниями, милосердно вытащенными культистом наружу из закромов, куталась в них, как в теплое и мягкое одеяло. Единственное светлое, что было в её жизни за эти месяцы. Окрашенное и кровью, и страхом, никуда без этого, но уж в сравнении… — Приди, — шептала она в пустоту, без сил уставившись в потолок, затылком уткнувшись в стену. Шептала уже не Богу. — Ты ведь всегда приходишь. Колдун мог даже не знать, что её схватили. Неизвестно, нагрелся ли крестик тогда. Даже если нагрелся — без него найти её, вероятно, невозможно? Но он же… Он плевать хотел на возможное и невозможное. Всегда делал всё, что ему вздумается, так легко, как играючись, ломал все правила. Змей в теле человека. А змеи же пролезут в любую забытую Богом дыру? София прикрыла веки, и под ними — вечно раздражающий образ, нарисованный сейчас фантазией как обезболивающее мозгу и телу. Невыносимая ухмылка. Эти его бесовские карие глаза — глаза совершенного маньяка. Наглый тон, развязность в каждом жесте. Мерзавец, каких поискать. — Пожалуйста, — совсем беззвучно; в горле встал ком. — Приди и забери меня. *** Забрать её из клетки пришли на этот раз не шестеро — трое. Кабан, рысь и уже излишне примелькавшийся её медвежий друг. Остатки его уха основательно перевязаны, но красный цвет просачивался даже сквозь несколько слоев бинта. Троих всё равно хватило, чтобы, как она ни сопротивлялась, ей заломали руки и связали их за спиной. — Это обязательно? Думаете, втроем со мной не справитесь? — Скажи спасибо, что намордник тебе не нашли, — ответил медведь. И уже глуше, бубнежом под маской: — Сука малолетняя. Обиделся. Конечно. Мало того, что покалечили, так ещё и прилетело сверху от любимого хозяина. На этот раз с ней совсем не церемонились, не стали даже волочить по полу — закинули вещью медведю на плечо. Его руки оттого обхватывали её ноги, и София сдерживалась, лишь бы не стошнило, в таком положении и в таком отвращении. Вырываться пыталась, разумеется, извивалась беспомощным ужом, да только у ужей даже яда нет, и у неё — тоже. Жалить нечем. Под чужими ботинками монотонно хрустел мусор и битое стекло. Освещения здесь не было, коридоры темны, хоть выколи глаз. Подсвечивались только редкими вспышками молний за продырявленными окнами. Гроза всё ещё рокотала, бесновалась там, снаружи. Не унималась, как если бы остервенело билась за её жизнь, пока саму её несли всё ближе к погибели. Для Софии весь маршрут — в перевернутом виде: захламленный пол, бетонные стены с облупившейся краской, ржавчина. Всё, что давали рассмотреть вспышки. Свешенная с плеча, она их считала, концентрировалась хоть на чем-то, впитывала это буйство погоды. Молния. Гром. Молния. Гром. Гром. Такой, что сотряслись пол и стены. — Что это было? — остановился медведь. Кабан двинул покатым плечом: — Гром? Молнии перед ним не было. — Всевышний гневается, — безучастно заметила София вниз головой. — Скоро снизойдет до вас, грешников, выжжет вам глаза и похоронит под руинами. — Да захлопнись ты уже! — одновременно прикрикнули на неё медведь с кабаном на пару, двинувшись дальше. Нервные они какие-то. Им-то о чем волноваться? Не их несут на забой. В основном — «ритуальном» — зале всё уже было для того подготовлено. Широкое, расчищенное помещение. Сразу несколько дверных проемов, даже не дверей, а просто квадратных арок, что навтыкали почти в каждой стене вместе с окнами. Как насмешка. Столько путей к бегству, но ей не убежать. Её скинули на пол, и лишь, наверное, только чудом она не переломала себе скованные руки, на которые приземлилась. Больно всё равно. София стиснула зубы, тут же перевалилась на бок, вскинула голову, оглядеться. Свечи расставлены просторным овалом в центре. Никакого алтаря, как она себе представляла, ничего, к чему её могли бы пригвоздить. Если не считать за алтарь небольшую высокую подставку, заставленную чем-то, что отсюда пока не разглядеть. У неё и ожидал культист. Он — и еще двое: заяц и волк, сегодня по большей части отсутствовавший. Уже в своем настоящем облике. Ниже ростом, чем её отец, с темными волосами и совсем другими глазами, посмотревшими на неё сквозь разрезы в волчьей плоти. — Что-то нас мало, — прокомментировал он, за локоть вздергивая Софию на ноги. — Шакала не будет, — ответила ему рысь. — А козел ещё нескоро восстановится. И поделом, пробормотала бы София, не будь слишком занята попытками вырваться из волчьей хватки, пока он тащил её к свечам. Пусть тщетно, пусть нелепо уже, дергаться, когда их много больше, когда культист совсем рядом и мог применить колдовство в любой момент. Не стоять же ей покорным агнцем на заклании. — Уймись ты, — рявкнул волк, и опять к рыси: — А барсук? Этот вопрос заинтересовал и культиста — повернул к ним голову, до этого, кажется, пребывавший глубоко в мыслях. Те трое, что её привели, озадаченно переглянулись. — Он не с нами был, — за всех сообщил кабан. Шевельнулся заяц — неловко почесал макушку прямо за стоящим торчком ухом маски. Заячье мясо, облезлое, уже совсем сходило с проволоки, наполовину висело отрепьем. Странно, что вообще держалось. У них всех. Сколько месяцев уже их разлагающимся шкурам? — Он сказал, что слышал какой-то звук внизу, — оповестил заяц. — Пошел проверить. Вспышка молнии выбелила на секунду маски зверья. Их настороженные, пересекающиеся друг с другом взгляды. Очевидное продолжение само уже повисло в воздухе, среди треска фитилей и громового раската, но заяц всё равно подытожил. — Так пока и не вернулся. Волку на барсука, кажется, до лампочки. Ему не терпелось уже. Вволок Софию в пространство между свечами, и теперь уже ей удалось рассмотреть на импровизированном алтаре изящный клинок. Блеск стали в свете пламени и гравировку рунами, ей непонятными. Рядом никакой ножовки, чтобы распилить ребра — похоже, культист поможет колдовством. Ещё емкость. Но пока закрытая. Хранилище для её сердца. — Господин… — начала рысь, взявшая на себя ношу озвучить поселившееся во всех подозрение: — Сюда же никто пробраться не может? Что в сектантах отозвалось беспокойством, в Софии проросло тоненьким ростком надежды. Которую культист сразу же выдрал с корнем: — На здании защитные чары. Облегчение, мелькнувшее в сиплом выдохе кабана, рысь не разделяла. Неуверенно переступила с ноги на ногу. — Может, послать за ним кого-нибудь?.. Да. Да, пожалуйста. Пусть кто-нибудь пойдет, поищет, заблудится к чертям, пусть это всё затянется как можно сильнее. — Нет времени, — отрезал культист и вскинул палочку. Путы на запястьях Софии разорвались. Миг свободы, прежде чем её руки невидимой силой, против воли, раскинуло в стороны. Из-под ног исчез пол, заменившись пустотой. Потолком перед глазами. Культист горизонтально подвесил её в воздухе, головой на уровне их пояса, ровно посреди шпарящих жаром свеч. Так, что в радиус видимости попадали лишь фитили, тянущиеся вверх языками пламени, и окружившие её звери, сползшиеся к ней со всех сторон, как падальщики на новое мясо. Пригвождена не к алтарю, как в её кошмарах, но так или иначе распята. Предоставлена на растерзание одичалому зверью. Волосы и юбку по-прежнему тянуло к полу, но туловище, конечности, голова — всё, Господи, всё заковано магией, рушащей законы гравитации. Волк развязал рукава, которыми София закрепила порванную рубашку. Ткань с шорохом соскользнула на пол. Очередное унижение. София и без крестика ощущала себя полностью нагой, а теперь и вовсе будто сняли кожу. Уже вскрыта, уже распорота. Обнажена до костей. Никому, кроме медведя, сполна об это обжегшегося, не было дела до её тела. Обезличенная игрушка для препарирования. Это не то, о чем стоило бы переживать. Просто ещё один штрих. Не только убить, но и растоптать сперва её дух в крошево. Ей оставалось гипнотизировать потолок, безразличный к её отчаянию. Видеть боковым зрением, как волк закатал рукав, чтобы оголить предплечье, на котором культист высекал теперь что-то неведомое. Налилось кровью сердце. Будто разбухало, заполняя собой всю грудную клетку, распирало ребра жизнью, криком о помощи. Сливалось в единый пульс с огнем вокруг неё, и ей казалось, что даже сектанты должны его слышать, своим кличем привлекало их внимание, чтобы точно знали, где резать. Самоубийца, а не сердце. Пряталось бы лучше, глупое. Где-нибудь поглубже в теле, чтобы ковырялись до устали, но так и не нашли. А секунды лихорадочно сыпались, утекали, как в песочных часах, отмеряя последние минуты. Конец приближался, конец всего, итог её бессмысленного существования на земле, за которое она ничего так и не успела. Двадцать один год затворничества в церкви, лишений и пустых, блеклых, незапоминающихся дней. Шелуха рутины. Кровь на стертых о камни коленях во время молитв, смирение и покорность во всем, чтобы теперь ровно так же покорно ждать клинок в сердце. Родители, наверное, сочтут, что снова сбежала. Будут злиться, ссориться, но всё равно искать. До тех пор, пока полиция не обнаружит здесь рано или поздно женский труп с разрезанной грудью, о котором снова напишут в новостях. Формальность. Строчка в газете. Ещё одна жертва неизвестного маньяка, но на этот раз с раздольем для творчества, для каких-нибудь безумных метафор. Журналисты бы оценили. Дочь священника без сердца. Ком, мелькнувший в горле ранее, возрос. Встал камнем, и даже не проглотить, никак не шевельнуть глоткой. Глаза нещадно жгло. София ненавидела плакать и думала, что с такой отвратительной головной болью из неё никаких слез и не выжать. Досуха изнурена. Но разум всё метался раненым напуганным зверьком, искал выход из клетки и сбегал из тела через эту соленую пленку, режущую глаза, раз уж ничем больше ей не двинуть. Зато она встретится с Богом. Увидит Его лик, Его руку, протянутую к ней — к своей дочери. Преданной Ему и преданной Им. Возможно, на Его лице отразилось бы даже сожаление, эта болезненная любовь к ней, как у неё к Нему, и горечь, что Он не вправе делать исключений. И улыбнулся бы ей успокаивающе, и бережно вложил бы её душу в черные ладони своего некогда любимого творения. Несущего свет, но сокрушенного той же любовью. Низвергнутого. А Дьявол примет с ухмылкой бесценный дар и заберет её в Бездну, где ей и место. Раскаленный воздух дрожал, уже сейчас давая представление, что её ждёт. Огонь исходился тяжелым жаром. Сверкнула его отблеском сталь, приблизившаяся к её груди. Ей читать бы мысленно слова заупокойной мессы, готовить душу к неминуемому, но всплывала в голове совсем иная молитва. Ты, Господи, щит предо мною… Глаза уже через край переполнились — по виску скатилась холодная дорожка. Затерялась где-то в волосах. Будь тело в её власти, а не во власти культиста, рыдала бы уже во всю силу легких, так, что разорвала бы сама себе слух. Гласом моим взываю к Господу… Оголодалые по насилию животные теснили всё тем же овалом. Дышащие мертвечиной. Плыли разводами из-за обилия слёз, но всё равно узнавались силуэтами. Их шерсть. Уши и пасти. Клыки. Сухие прожилки мяса по краям. Языки пламени отражались в зрачках человеческих глаз. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня. Острый кончик клинка тронул кожу между ключицами. В молитву вклинивался собственный пульс, ломал вызубренные строчки ударами сердца, вопросом, где Господь, когда так нужен. Одним и тем же: где Ты? где Ты? где Ты? И не только Он. Где ты, Барти? Ты нужен мне. Восстань, Господи, вступись, спаси меня, Боже… Надрез. ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов моих; сокрушаешь зубы нечестивых. Обожгло кожу, расступающуюся под натиском лезвия. От Господа спасение. Хлынула кровь. Не из разреза, что длиной не больше царапины. Сверху. Обрушилась на неё целым фонтаном, заливающим всё вокруг, как открыли какой-то кран, из которого била горячая жидкость, прямо ей на грудь, на ткань белья, за секунды пропитавшуюся насквозь. Тишину запоздало разодрал крик. Очевидно, не из её парализованных уст. Надрывный и рвущий перепонки, волчий крик. София не понимала. Не получалось сморгнуть пелену слез, чтобы всмотреться, что происходит, только мелькнуло в поле зрения нечто. Мясо. Обрубок, из которого и летело это красное, брызгами падая снова ей на кожу, с трудом отчищенную. На пол соскочило что-то со стальным звоном. Клинок? А то… то была рука? Отрезанная? Нависшие над ней фигуры двинулись с места, попросту свора растерянных тварей, слишком поздно уловивших чужое присутствие. Хотя бы это она могла разглядеть. Все, кроме неё, все чучела — вместе с оцепеневшим культистом — повернулись разом к одному из дверных проемов. И очень вряд ли там стоял заплутавший барсук. Рысь закричала. Не от боли — от ужаса. Что там? — Могли бы и посимпатичнее местечко выбрать. Непринужденный, беспардонно сволочной тон прорезался сквозь волчьи и рысьи стенания. И он, этот звук его голоса, вскружил мигом голову, облегчением, ворвавшимся в легкие: первый глоток воздуха после затянувшегося удушья. Что-то грузно шмякнулось в той стороне о пол. Рысь всхлипнула. Возможно, София не права, и барсук нашел все же дорогу в зал. Не на своих ногах и лишь отдельной частью своего тела, но… — Замучился эту дыру искать, честное слово. Могла бы София двинуться — рассмеялась бы вслух. Чистейшим, ни капли не благочестивым злорадством. Кажется, её отправление сектой прямиком в Ад отменяется. Ад сам пришел к секте на порог. И судя по тому, как пугливо зверье сейчас дернулось, — уже шагнул уверенно внутрь.