Глава XXXII. Cлово о кресте для погибающих

Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия. Ибо написано: «погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну». Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?

(1Кор. 1:18–20)

Вонь здесь стояла жуткая. Ржавчина, плесень и нечистоты. Штатный набор для темниц, ничего другого и не ждешь, но это не отменяет того, что спускаться сюда приятного мало. И всё же Барти стоял здесь, в одной из пыточных камер, с ленцой опираясь на стену со скрещенными на груди руками. Поболтать с Лестрейнджем, пока тот занят делом. Женщиной из Ордена, прицепленной к столу тугими ремешками. Уже вторая из его сегодняшних испытуемых — остатки первого успели высохнуть бурыми пятнами на свободной рубахе Рабастана, подвернутой в рукавах до локтей. Вчерашний улов. Никого особенно ценного — вроде Кингсли, Грюма, Блэка или ещё кого-нибудь из первого состава фениксовцев — так и не схватили, поэтому выуживанием информации занимались Пожиратели. Нечего Лорда озадачивать по пустякам. — Не знаешь, какая муха Причарда укусила? — опустив прелюдии, задался Барти вопросом, пока Лестрейндж выбирал себе орудие поэффективнее. Для беседы, как он это называл. Изучал инструменты, способствующие более благоприятному общению. Ещё и с таким хладнокровием. Честное слово, почти хирург, а не безумный мясник. Занимался этим без спешки. Нарочно брал жертву на измор, кормил ожиданием, что похуже самих истязаний. Не Круциатусом, потому что Круциатус разжижает мозг в кашу. Если переусердствовать, можно так и вовсе выжечь извилины подчистую, зато старые-добрые методы никогда не отказывают. — А что с ним? — в руку Рабастан взял примитивные клещи, щелкнул ими с глухим, заедающим скрипом, и бедняжка на столе умилительно вздрогнула. — Ходит какой-то загадочный, на службу жалуется. — Когда-то было иначе? — Больше обычного. Он повернул к Барти голову, посмотрел — прищуром. — Крауч, я тебя не пойму. То ты вообще своим окружением не интересуешься, то вдруг такой ко всем внимательный. — Проснулась спустя года любовь к вам, идиотам. — Рабастан закатил глаза, откладывая клещи, взвешивая вместо них в руке нож. — Ночами не сплю, думаю, не отравился ли чем наш недо-алхимик Боул, не отрубился ли Трэв где-нибудь в канаве… О Трэверсе что-то в принципе ничего не слышно с той их последней игры в карты. Куда-то запропастился. — Не знаю я, что с твоим Причардом. Последнее время все какие-то чудные. — И не говори. Ещё один взгляд. Ещё более долгий. Лестрейндж явно учуял намек, всматривался в Барти молча. Не мог не знать и не видеть, что тот невесть сколько уже роет что-то на своих любимых сослуживцев, на Рабастана в том числе, но поднимать эту тему — себя же обрекать на неудобный разговор. Если ему скрывать нечего, если он не при делах, мог бы и поднять. В лоб спросить, что происходит. Нет, предпочел поменять тему вообще. Подлый лис, знал, чем завлечь: — Как думаешь, ногти ей сперва повырывать или сразу кожу снять? — указал он ножом на женщину, округлившую в ужасе заплаканные глаза. Барти наклонил задумчиво голову вбок. Рассматривал беднягу, на глазах растерявшую все краски с лица. Задрожавшую под его взглядом до того, что заскрипел под ней уже настрадавшийся за эти годы пыточный стол. Надолго её не хватит. Вот-вот отключится. — Давай сразу кожу. *** Верхний слой отходил легко, срезаемый лезвием, послушно сдавался остро наточенной стали в руке. И слава Богу, потому что София замучилась уже чистить эту дурацкую картошку. Овощечистка сломалась, приходилось орудовать ножом. А картофеля ещё уйма, как и других овощей, которые тоже предстояло подготовить для варки, жарки или запекания: Хоторны устраивали ужин с Уитвортами. Родственники Маттиаса. Его тетушка по отцовской линии и её семья. Своего рода знакомство с потенциальными свойственниками, хотя и так уже знакомы с лихвой. Хорошо же колдунам. Ничего не нужно делать своими руками, всё колдовством, либо перекладывалось на худощавые плечи маленьких ушастых рабов. София и сама уже чувствовала себя домашним эльфом. Кому же ещё стоять у плиты, если не будущей невесте. Произвести впечатление. Умаслить, ведь туфли миссис Уитворт ей и предстоит позаимствовать на свадьбу как символ-атрибут, согласно традиции. Заодно ещё и нужно показать, какая из Софии хозяюшка. Что муж с ней не пропадет. Прости её Всемогущий, но если она и станет готовить что-нибудь в браке с Маттиасом, то разве что с добавлением того ингредиента, которым приправили салат миссис Шарп месяц назад. Это говорила в ней усталость, София понимала. Слишком она расслабилась у колдуна, а тут выбросили обратно в круговорот готовки, уборки, помощи отцу в церкви… — Я думаю, можно еще успеть сделать яблочный крамбл, — не унималась матушка, зайдя на кухню. — Не очень долго готовится, за час управимся. — А не слишком ли? София еле разогнулась, трудившаяся над раковиной. Сдунула с лица прядь, прилипшую ко лбу, и указала кончиком ножа на стол, без того заваленный заготовками для будущих блюд. — Мы, кажется, не королеву принимаем. — Уитворты придут с детьми и внучкой. Если с нами и Маттиасом — всего двенадцать человек. Этого даже мало, — оценила матушка стол тоже и вернула взгляд к Софии: — И не разговаривай с ножом в руке. Почему? Опасалась, как бы София не последовала дедушкиному примеру? Странно, как матушка вовсе не попрятала все колюще-режущие из дома, стоило дочери вернуться. Или, может быть, это уже просто зацикленность. Может быть, София зря выскребала отовсюду крупицы двусмысленности, которой изначально не закладывалось. Вдруг это материнская забота о ней? Чтобы не порезалась случайно… — Ты боишься меня? Лучше уж так, чем купаться в недомолвках. Матушка моргнула. Растерянная. Спокойный вопрос так и повис в сопровождении оркестра сковородок, что всё скворчали маслом на плите. Кроме них больше никаких звуков. Или ответа. Или хоть чего-нибудь. Только взгляд матери, не знавшей, что сказать. Конечно. Незапланированная строчка в сценарии. Выбилась из привычного отыгрыша во «всё хорошо» лишним штырем, о который матушка, видно, споткнулась. И который сгладить можно бы одним простым «ну что ты такое говоришь». Либо «за тебя, глупая, боюсь». Чем угодно в том же ключе, но не этим многозначительным молчанием, что всаживало штырь глубже. — А скоро ужин? — ворвался в немую сцену Эдвин, подобравшийся незаметно к столу. Умыкнул с него кусочек уже отваренной курицы. Матушка ожила, выплывшая из половодья мыслей, поправила и так педантично уложенные волосы. — Эдди. Не перебивай аппетит. Отчасти даже завидно, у Софии аппетита никакого. Наоборот. Тошнило уже от вида всей этой еды. Ни намека на голод не появилось и к семейному ужину непосредственно. Уже в соседнем доме — устраивали застолье там, ведь это вскоре станет домом молодоженов, — ставила на стол тарелки с жарки́м из курицы, мясным рулетом, рисовым пудингом, салатами, нарезками и этим несчастным яблочным крамблом. Пахло более чем вкусно, не отнять, но не вызывало ничего, кроме отторжения. Будто реквизит. Плоская картинка. Да весь этот вечер — низкобюджетная постановка, и в главной роли та, кто предпочла бы оставаться за ширмой вовсе, а не быть в центре внимания. Однако прозвучал неизбежный стук дверь, и на сцену шарповского дома посыпались актеры второстепенных ролей. Скопом. Один за другим, прямо как пишут обычно в начале каждой пьесы список персонажей, чтобы не запутаться в именах. Который все равно далеко не все читают, потому что и так забудут, перелистнув страницу. София все их имена, конечно, знала. И саму тетушку Маттиаса, Линду Уитворт, и её мужа Колина, и их детей, Энтони, Клэр и Джейми, и жену первого, Памелу, и их полуторагодовалую дочурку Люси… Ворох лиц, битком набивших гостиную. Ту самую, где миссис Шарп ползала в ногах у Софии, вымаливая прощение. Первый акт этого фарса оказался терпимым. Приветствия, сдержанная радость встречи, если опустить нюанс, что до вести о свадьбе Хоторны и Уитворты едва друг о друге вспоминали. Пересекались только если в церкви, либо, ещё реже, в автомастерской, где Колин работал механиком. Второй акт уже труднее. Небольшая неловкость улеглась, открылось вино для гостей, расслабившее взрослых. И началось. — Не поверите, всегда видела, что между нашими Маттиасом и Софией, ну знаете, что-то есть, — заявила миссис Уитворт. — Скромники, но искру же не скроешь. София старалась кротко исполнять отведенную ей роль. Подать, убрать, предложить что-нибудь ещё. И молчать. Ничего не говорить, если не спрашивают. Промолчала и сейчас, не выдала ни эмоцию, хотя, Господь свидетель, тут не грех и расхохотаться. Ничего. Можно простить. Линда явно пыталась создать видимость легкости, поигрывая бокалом, но сутуловатые плечи намекали на зажатость. София наслышана о её робком нраве. Наслышана, что за неё всегда вступалась миссис Шарп, когда буянил перепивший мистер Уитворт. Хотя бы за это стоит отдать последней должное. Защищала женщину, что и родной кровью ей не была: Линда же ей золовка, сестра человека, который сам приехать не удосужился. — Да, чудесная пара, — подхватила Памела. — Хорошо смотрятся вместе. Чудесная, хорошо смотрящаяся, «искрящая» пара за весь этот вечер не то что друг друга никак не касалась, как пристало бы влюбленным, — они вовсе друг на друга не смотрели, хотя посажены рядом. София предпочитала, пока велись незатейливые беседы, просто рассматривать остальных. Наблюдала, подперев ладонью подбородок. Энтони, старший сын, был длинный и худощавый, в противоположность пухленькой, невысокой жене. Его сестра Клэр — ещё подросток, не нарядилась по поводу такого события, оделась в джинсы и клетчатую рубашку, за что весь вечер получала от Линды упреки. Тыканье в сторону Софии: вот, посмотри на неё. Умница, красавица, опрятная, скромная. Бери пример! Нужен ли девочке такой пример? И ещё младший. Семилетний Джейми, с которым Эдвин и Феликс неловко пытались наладить контакт. Тот, смущаясь, всё отмалчивался, тушевался. Маленькая Люси, сидящая на коленях у Памелы, почему-то не была похожа ни на нее, ни на Энтони, но София не слишком разбиралась в играх генетики. Что бы там ни было, не ей судить других. Её лишь слегка беспокоило, как бы они не додумались взять ребенка на свадьбу. Как-то чуть неуютно в целом. Из-за понимания, что София сидит за столом, полным будущих мертвецов. Трапезничают. Строят планы. Если только не отменить свадьбу… А сумела бы она? Выкинуть что-нибудь, что смутило бы гостей? Была ли у них, такая власть, всё оборвать? При её отце они не прям уж заискивали, не открыто, но чувствовался его… авторитет. Простой священник, а поддакивали всему, что бы он ни говорил. Высказывая что-нибудь, посматривали в его сторону, проверяли реакцию и лишь затем продолжали. Притом не исключено, что за спиной после будут сетовать, какой он всё-таки невыносимо чопорный, этот преподобный Бенедикт. София назвала бы это цирком, полным карикатурных лиц, артистов, но слишком хорошо она знала одного шута в своей жизни, чтобы раздавать подобные звания тем, кто до него явно сильно не дотягивал. А тем временем вступал уже третий акт, пронизанный раздумьями, что бы такое выдать наконец, лишь бы посеять в Уитвортах зерно сомнения. Не переходя грань, без лишнего эпатажа, чтобы не выглядело фальшивой, а потому очевидной попыткой устроить скандал. Ей подсказал своим появлением мистер Уитворт, вернувшийся со старшим сыном: отходили перекурить. — Ну, свежим воздухом подышали, вроде даже место под десерт освободилось, — уселся он за стол, практически с кряхтением, свойственным людям крупного телосложения. Пусть толстым он не был, однако дряблым. Лицо одутловатое, а отеки — эта обрюзглость — всегда добавляли визуально лишний вес. Иными словами, совсем не как сидящий напротив него Бен Хоторн, сухой, осанистый, выстроганный в совершенном аскетизме. Этот контраст и навел на мысль. Особенно когда мистер Уитворт потянулся к бутылке вина. Уже не первой. Если его жена, сын и Маттиас налили себе из приличия по бокалу и потягивали малыми глотками весь вечер, то остальной удар взял на себя именно Колин. Родители Софии, разумеется, к вину даже не притронулись. Улучив момент тишины, чтобы никого не перебить, она выпрямилась и впервые за весь ужин первая непринужденно заговорила: — Отец, — повернула она к нему голову, — не утолишь мое любопытство? Под стеклами его очков сверкнул предупредительный взгляд. Насквозь её, казалось, видел. Но что он сделает, накажет? — О чем же? — Мне всегда было интересно. Разве пристрастие к курению и спиртному не приравнивается по тяжести к греху самоубийства? — София, — осекла её, надо же, матушка, а не отец. Её попытки стегануть тоном, по сравнению с отцовским, — попросту лепет. Ничуть Софию не тронувший. — Я имею в виду, — продолжала она как ни в чем не бывало, — все мы и так знаем, что злоупотребление подобным — в любом случае грех чревоугодия наряду с обжорством… Маттиас, поперхнувшись, закашлялся в кулак. Феликс прыснул себе под нос, и Эдди, куда лучше державший лицо, ткнул его локтем в бок. София не смутилась. Что ей до приземленных неловкостей, когда на кону кровавая свадьба? Стыдно пусть будет родителям. Их же идея окольцевать дочь, которая, стало быть, в своем возрасте даже не научилась отличать, что уместно за столом, а что нет? — …за который, разумеется, в любом случае придется поплатиться если не на Небесах, то при жизни — онкологией, нагрузкой на сосуды, циррозом печени… — София, ради всего святого, — цедила матушка сквозь зубы. Обычно это не её дело. София не лезла в чужие жизни, не умничала, никого никогда не упрекала, если это никак не затрагивало её саму. Бывало, могла немного поворчать на этот счет с Лиссой, но лишь потому что за неё и переживала: как бы ни претило лезть с нравоучениями, всё-таки горько наблюдать, как твоя подруга травит себя с юности. И недавно, верно, завела эту же пластинку с колдуном. Что объяснить себе уже сложнее — сама не представляла, что на нее нашло. Так или иначе, сейчас — совсем иной случай. — Однако и сигареты, и алкоголь — это ведь, если так подумать, сознательное сокращение своей жизни на плюс-минус десять лет. Чем не самоубийство, растянутое на годы? И все равно не считается таким же непростительным грехом? Маттиас рядом уже просто подпер лоб ребром ладони, пряча лицо. Его кузина жевала губы в очевидном старании не рассмеяться, её старший брат и его жена попросту переглядывались. Линда Уитворт стала на тон бледнее. Прекрасно знавшая характер своего мужа. Раздался детский плач. Едва ли в свои полтора года Люси могла всерьез что-нибудь из сказанного понять, но ребенку и не нужно многого, чтобы уловить явно изменившееся настроение среди взрослых. София с видом абсолютной невинности взглянула на мистера Уитворта: он побагровел. То ли из-за количества вина в крови, то ли из-за злости. Если он взорвется сейчас… отец извинится за Софию или вступится за неё? Матушка лишила её удовольствия узнать. — Извините её, ради Бога, — сердечно защебетала она, пока Памела пыталась успокоить хнычущую дочку, — София много за этот год пережила, порой… случается. — Удобно-то как. — Я потому и думаю, как славно было бы, стань они с Маттиасом друг другой поддержкой… Опять с начала. Да что же это такое! Мистер Уитворт сдержанно кивнул: ну конечно, матери удалось сгладить углы. Оставили эту краткую поломку в атмосфере позади, не без осадка, и тем не менее… София сжала зубы, перевела взгляд на отца, что, словно бы её отражение, стискивал челюсть тоже. И кулак, лежащий свободно на столе. Изо всех сил, видно, сдерживался, чтобы не подумать о том, как бы накинуть на заболтавшуюся дочь обет молчания. Уже знавший, чем — какой болью — это грозит. А жаль. Может, если бы отца подкосило мукой Божьей кары прямо посреди премилого застолья, Уитворты и уверились бы, что Хоторны — не та семья, с которой следовало бы заводить родство. *** — Это же надо было додуматься! Матушка всё причитала по пути домой. И о том, какой это позор, и как ей стыдно, и что они, о Боже, теперь о ней подумают? Отец ни слова не сказал. Одарил Софию только утомленным, тяжелым взглядом, полным какого-то не то чтобы понимания, но чего-то к тому приближенного. Разумеется, осознавал, к чему это было. Отчаяние утопленницы. Никаких, однако, нотаций, к которым София морально готовилась. Счел, вероятно, что толку в них нет, уже поздно пытаться перекрутить гайки в голове дочери. Дико, что, как бы ни поворачивали события, отец по-прежнему оставался человеком, в наибольшей степени понимающим, что хотя бы примерно творится у неё на уме. Оставался куда ближе матери и ближе братьев, во всяком случае. И в то же время, очевидно, всё ещё бесконечно от неё далек. К чему вовсе нотации, если её маленькая выходка ни на что не повлияла? Ничуть не сказалось на последующих буднях, на всё той же подготовке. Магазины, списки гостей, заполнение пригласительных от руки. И как отдушина — церковь. Как и всегда. София пряталась в ней каждый раз, когда матушка отпускала её из этого предсвадебного рабства. Единственное спасение. Очутиться под высокими сводами, трудиться над чистотой Господнего дома, молиться, беспрестанно плавать в своих мыслях. Последнее можно бы делать и дома, что тоже происходило часто: закрыться у себя в комнате и сидеть часами в кресле, в одном положении, смотреть в одну точку. Но там был велик риск, что в любой момент может постучаться матушка с ещё каким угодно поручением. В церкви только отец, но и он уходил после вечерних служб, по обыкновению оставлявший ей ключи. — Ты уверена, что тебя не подвезти? Отец задержался перед уходом, уже снявший богослужебное облачение, стоял перед ней в брюках и свитере. Другие работники тоже разбредались. — На горизонте уже гремит, — добавил он. — Вероятно, скоро доберется и до нас. — Уверена. Не переживай. В крайнем случае переночую в сакристии, на диване там я вполне помещаюсь. Неодобрение в его глазах почти осязаемое, но он решил не настаивать. Оставил её. Стал невообразимо терпелив к её незначительным капризам после её четырехдневного исчезновения. Быть может, осознавал — если переборщить, надавить больше обычного, дочь ускользнет снова и больше не вернется. Пока ещё держались на шаткой грани. Вот уже восемь дней. Щепотка времени, проведенная в бесконечных хлопотах, а тянулась всё равно тугой резиной. Каждый Божий день — дольше, мучительнее предыдущего. Эта мука ожидания. Неизвестности. София взглянула на постепенно опустевшую церковь с тоской, гадая, не появится ли колдун хотя бы сегодня. Нет, разумеется, она не скучала по нему, но просто… Или все-таки? Скучала? Если перестать уже обманывать себя? Скучала по нему или по сопричастности к дьявольскому миру, который всё дальше от неё с каждыми прожитыми без него сутками, словно всё было сном? Нет, едва ли по второму. Потусторонняя изнанка, бывало, взаправду завораживала своей безграничностью возможностей, чем-то настолько выбивающимся из знакомого, привычного мирка. Ужасала и поражала ум. Но думала ведь София за эти дни чаще всего не о ней. О нем. Вспоминала. Его прикосновения, его руки на ней. Тяжесть его веса, когда он положил на неё голову. Мягкость волос, непреклонную твердость тела, узоры жил на предплечье, которые она обводила пальцами. Произошедшее в ванной. И произошедшее после. Порой ночами, когда не могла заснуть, она вспоминала, как спала в его постели — в его объятии. Подолгу лежала вот так в темноте и представляла, каково было бы, окажись он снова рядом, притяни к себе, её спиной к его груди, как тогда. Несуразица сродни грезам маленькой девочки. Но засыпалось легче. София гадала по несколько раз за день, где он сейчас, чем занят. Не спивается ли опять. Или опять убивает? Гадала, что бы он сказал — как пошутил бы, — будь поблизости в особенно абсурдные моменты всей этой свадебной вереницы. Гадала, какой будет следующая встреча. И будет ли вовсе. Тревожилась, что не будет, хотя это противоречило логике — она же всё ещё ему нужна как приманка. Как бы себя в этом ни убеждала, всё не удавалось избавиться от засевшего в груди червя, аккуратно выедающего в ней прореху за прорехой этой неуверенностью. Это и называется «скучать»? Опять непонятные ей концепции. Не было никакой гарантии, что София цеплялась за колдуна не как за единственный источник ярких эмоций в жизни. И эти чувства у неё тогда не к нему как к мужчине, а к самой идее что-то чувствовать. Быть значимой, желанной. А ещё свободной — в каждом своем шаге, действии или слове. София устало вздохнула: подобные рассуждения всегда истощали, — и ступила ближе к высоким церковным окнам. Витражи плакали дождевыми каплями. Где-то вдалеке разносилось эхо глухих раскатов. Как отец и заверил: гроза скоро придет в Даллхем. Но пока — лишь эти капли, барабанящие по стеклу, треск фитилей, скрип пола под её ботинками и её собственное дыхание. Затишье. София не отказалась бы взаправду остаться, заночевать здесь. Может, даже и не в сакристии, а прямо на неудобных лавках, под присмотром Господа. Чреватое решение, она понимала. Колдун в сентябре накладывал на её дом защиту не для того, чтобы она допускала такую беспечность со своей стороны. Если культист придет сюда невидимкой, пока она бодрствует — она хотя бы узнает, благодаря кресту на шее. Если придет, пока она спит… Лучше уж добрести всё же попозже — пусть и под ливнем — до дома, обратно под крыло той бесовщины. Охотится ли за ней Бестиарий всё ещё? Или бросили затею, не задающуюся из раза в раз? Никаких упоминаний в газетах за то время, что она была у колдуна, и никаких после. А прошло уже больше месяца от убийства юноши с вырезанной печенью. Множество дат, отмеченных в лунном календаре, себя так и не оправдали. Следующая ближайшая — послезавтра. Одинаково и хотелось, и не хотелось, чтобы секта дала о себе знать. Не хотелось понятно почему. А хотелось… Всяко лучше ожидания. Кроме того, подарило бы вескую причину призвать колдуна. Только вот нападут, призовет его, и что потом? Если наконец получится отловить кого-то из сектантов, а там, может, удастся выйти и на лидера? Что дальше? Что их ждёт, когда они оба достигнут наконец желаемого? София обещала себе убить его. Отомстить и за все погубленные им жизни, и за изуверские игры над ней, и попросту отправить чудовище в Преисподнюю. Как и он — наверняка себе обещал то же самое на её счёт, это уж точно. У кого из них двоих поднялась бы рука? Должна бы у него, он ведь из них маньяк. Но за все эти месяцы калечила его чаще она. А если у нее… если каким-то немыслимым образом хватило бы сил и моральных, и физических… Она снова останется одна. И казалось бы, должна грезить о поимке культиста, только бы над ней перестал уже висеть этот Дамоклов меч, эта постоянная угроза жизни, слежка, мишень на лбу. Однако это означало бы конец расследованию. Конец всей этой безумной истории, который счастливым для неё быть не может. Да и заслужила ли? После всего, что натворила… Мелькнула вспышка — молния. За тяжелым занавесом мыслей о будущем София совсем потеряла счет времени. Буря уже успела добраться до церкви. Пора бы собираться потихоньку, если не хотела бесславно скончаться от удара молнией по пути домой. Зная её невезение — или везение? — всё могло быть. Обычная рутина: навести порядок, проверить, всё ли закрыто, собрать дотлевшие огарки и потушить те свечи, что можно — те, что зажжены прихожанами за здравие, упокой или в личных прошениях, очевидно, должны догореть сами. В конечном счете остались лишь они да масляная лампада перед алтарем, которую никогда не гасят вовсе: символизировала вечное присутствие Христа. Недостаточный источник света, чтобы охватить весь неф, однако достаточный, чтобы не блуждать тут в кромешной тьме. И без того жутко. Из-за воя ветра за окнами, из-за скрежета сухих ветвей по наружным стенам — мерещилось, что она в церкви не одна. Акустика ещё и усиливала любой шорох. Собственные тихие шаги навевали тревогу, желание беспрестанно оборачиваться, только бы убедиться, что за спиной никого нет. София уже планировала одеваться и идти. Сидя на ступенях перед алтарем, просунула одну руку в рукав куртки, когда услышала звук. Который ни ветром, ни деревьями не оправдать. Протяжный скрип. Тяжелый, жалобный — скрип медленно открывающейся двери. Входной. София застыла. Между внешними дверьми и входом непосредственно в неф пролегало небольшое пространство, подобие вестибюля или скорее уж, по размерам, коридора. Поэтому увидеть вошедшего сразу невозможно. Только слышать. Шаги. София бесшумно положила обратно куртку. Вместо неё потянулась к рюкзаку. Не сводя пристального взгляда с приоткрытых дверей, ведущих сюда, в неф и алтарную часть, просунула руку до самого дна, чтобы нащупать там револьвер. Пока не вытаскивала его наружу, просто стиснула покрепче пальцы на рукояти. Считала удары сердца. Ждала. Дверной проем — что зияющая чернотой дыра. Из которой неспешно возникла на пороге, под очередную вспышку молнии, высокая фигура в темном облачении. София дрогнула. Напрасно. Это не колдун. И не её колдун, и не культист. — Отец? Очки, светлые волосы. Даже издалека, в полумраке, не спутаешь. То, что почудилось сперва мантией, оказалось всего-навсего черной сутаной. София выдохнула. В облегчении прикрыла глаза и убрала револьвер поглубже, положила рюкзак, на него сверху — куртку, для надежности, спрятать оружие от всегда чересчур внимательных глаз. Поднявшись со ступеней, шагнула к отцу. — На улице погода совсем безумствует, — сообщил он, проходя глубже, в более освещенную часть, разгоняя остатки глупо набежавшего на неё страха. И сама София — ему навстречу, в проход между рядами лавок, чтобы не разговаривать через весь неф: — И ты решил вернуться за мной? — Не могу же я тебя так здесь оставить. Подтверждением моргнула ещё одна молния. Что ж. Так и впрямь удобнее, чем спасаться от непогоды лишь зонтом, который вывернется наизнанку в первые же минуты и скорее уж унесет её дальше от дома, чем к нему. София не спорила. Поджав губы, кивнула и сделала шажок, чтобы вернуться к алтарю, забрать куртку с рюкзаком. Этот разворот так и не докрутила: что-то её остановило на полуобороте. Взгляд прошелся ещё раз по церковному облачению отца. Зацепился, как за шероховатость. Нескладно торчащий шип, кольнувший что-то в подсознании. Её брови сдвинулись — не сразу получилось сложить, что именно её гложет. Успел уже отзвучать гром, догнавший ту вспышку, а София всё стояла неподвижно, пока наконец не выудила из головы причину своего же замешательства. — Ты разве уже не переодевался? Из сутаны в повседневное. Когда уходил — всплыла сейчас в памяти эта картина всего-то часовой давности. Отец нахмурился тоже. — Нет? — Он опустил глаза на свое же одеяние, и пробежало в этой интонации что-то чужеродное, не стыкующееся. Нелепость. Что и с чем могло не стыковаться? — Её не помешало бы освежить, полагал переодеться уже дома, но забрать тебя всё же было первостепенным. Объяснение более чем укладывающееся, он и правда так поступал изредка. Нет смысла лишний раз переодеваться, если все равно везти домой. В такую погоду? Позволил бы себе отец, всегда трепетно относящийся к духовному сану, собирать длинными полами всю дождевую грязь? Да, стирать в любом случае, и все же… София настолько уже запуталась в днях? Видела в церкви отца без служебного облачения не сегодня — вчера, позавчера? — Может, ты что-то перепутала? — обеспокоенно предположил он это же, заметив её смятение. — Последние дни выдались суетными. — Может, — отрешенно согласилась она. А с места всё ещё не двигалась. Оставались друг напротив друга, на расстоянии, оставался этот обмен взглядами, который случался не раз. Только вот где… где та тяжесть? Глубина голубых глаз? Нет, София понимала, как это звучит, бред сумасшедшей, окончательно уже помешалась, просто что-то… что-то не давало покоя. Так могла действовать атмосфера. Темень, преувеличенное спокойствие здесь, внутри, на контрасте с грозой, что и впрямь безумствовала снаружи. Озаряла пространство редкими всполохами, выхватывала лицо отца, в остальные минуты подсвеченное только далекими свечами. Тени бегали по его чертам, таким знакомым, но София их не узнавала. Какая-то несуразица. Сама себе объяснить не могла, что не так, нечто на совсем другом, интуитивном уровне. Отец перед ней — абсолютно такой же, как и всегда. Но и абсолютно другой. Его глаза, но не его взгляд. Его голос, но не его тон. Разве такое возможно? За последние четыре месяца стоило бы уже принять, что в этом мире возможно всё. И мыслимое, и немыслимое. София тронула цепочку, пока ещё не крестик. Не призывом. Обыкновенной нервозностью. Вдруг это просто её паранойя? Пустая мнительность. Да, вряд ли она за неё поплатится, вряд ли колдун переломает ей пальцы… но он мог быть где угодно, с кем угодно, ей вызывать его пристало бы только в самом крайнем случае, однозначно связанном с сектой, а нынешняя ситуация пока не критическая. Вроде бы. Глупые игры её рассудка. — Пойдем, София, — поторапливал отец, делая ещё один шаг к ней. Осторожный, будто не хотел, как она и думала недавно, излишне надавить. Или спугнуть. — Я оставил машину заведенной, не думаю, что она съест много бензина, но надолго её так оставлять тоже не стоит. Ещё шаг. Пол тихо скрипел под его ботинками, и сердце заходилось всё больше — уже не притупленной тревогой. Непонятной, закупоренной в недвижимом теле паникой. В голове продолжала крутиться всё та же заевшая пленка. Перебор непонятностей. Одежда. Тон. Взгляд. — Конечно, — поддалась она, всё той же отчужденностью. Её глаза даже не моргали, лишь бы ни на секунду не смыкать веки. Одежда, тон, взгляд… — Только заберу вещи. Не выпуская отца из поля зрения, она чуть повернула голову, мимолетно взглянуть через плечо, как далеко она оставила рюкзак с револьвером. Отец проследил тоже. Одежда-тон-взгляд-одежда-тон… Господи, взгляд! Утратил фальшивое беспокойство, эту участливость. Мигом. Всё исчезло из отцовских глаз. Ещё шаг. На этот раз она шагнула тоже. Назад. Не поворачивалась к нему спиной. А он наступал. Шаг — быстрее. София назад, он к ней. Быстрее. И быстрее, и быстрее. Расстояние между ними не увеличивалось. Сокращалось, как бы ни отступала. Подобно сну, кошмару, где сколько ни убегай… Аж настолько далеко она успела отойти от алтаря? Идиотка! Поверила, потеряла бдительность, угодила… во что? Что это всё значит? Что сейчас перед ней? Кто? Очередная вспышка молнии как триггер. Сигнал: сорваться с места, развернуться, броситься уже бегом. Рюкзак совсем близко, совсем немного, уже протянула к нему руку, на бегу, и все равно не сумела даже тронуть. На плече сомкнулась хватка, и просто безумие, насколько знакомая, словно уже ловили её — именно так. Именно той же хищнической лапой. В тот раз удалось вырваться. В этот раз и секунды не было на попытку, всё затянуло чернотой прежде, чем София успела бы что-то предпринять. Рывок, падение в никуда. Напоследок сотрясший церковь гром проводил её прямиком в водоворот темных пятен. Кружащаяся тьма стиснула со всех сторон. Один полумрак попросту заменился на другой. Гуще, чем церковный. София только-только почувствовала ногами твердый пол, выпутавшаяся из этого омута перемещения, сразу же часто заморгала, сгоняя точки перед глазами. Дезориентированная, попыталась понять, где она, но прямо перед ней — только всё то же отцовское лицо. Расплывшееся медленно в очень широкой, такой не свойственной ему, триумфальной улыбке. Сняв очки-подделку, он надел протянутую ему кем-то из темноты маску. Одна поверх другой. Маска волка поверх маски отца. И хоть София уже окончательно убедилась, что это не её отец, прошибло дрожью. Сама картина… подобный кошмар даже её жестокое подсознание не выдумало бы. Уши серого цвета рвано топорщились над светлым оттенком родных волос. Оскал криво сшитой пасти. Пропасти глазниц, со свалявшейся вокруг шерстью, разлагающейся плотью по периметру, а в центре — отцовские глаза. Чистейше голубые, как у неё. А та черная сутана. Сутана, конечно, всё ещё на нем. Одухотворенный образ, навевающий сердцу покой. Священник с волчьей головой. Мертвизна. Гниль, переплетающаяся с тем, что для неё священно. София вцепилась в это широко распахнутыми в ужасе глазами, даже не в том ужасе, что родственен страху, а глубже, на грани потери рассудка. Рассудок драло с громким треском. Её качнуло на ослабевших ногах — попятилась заторможенным отступлением. Тут же врезалась спиной. Обернулась мигом, чтобы оказаться лицом к лицу, нет, к морде, вытянутой, с торчащими в стороны ушами и изогнутыми рогами. Козлиный лик. Олицетворение дьявольщины. Дернувшись и от него, София нашла непослушными пальцами цепочку. Не добралась до самого крестика — запястье перехватили, со спины. Обе её руки. Обхватили дрожащее тело массивными лапами в капкан, как в дружеское объятие. София узнала. Эту ладонь, в которую всадила однажды ножницы. Ещё раньше почувствовала, как макушку тронул сплющенный звериный нос, и услышала над собой басовитый голос: — Как, соскучилась по нам? Запах гнилого мяса вбился в легкие. Кружилась голова. София запрокинула её всё равно, до протеста в шее, чтобы увидеть нависающую прямо над ней медвежью рожу. Её передернуло — и от вида грубого меха с проплешинами, в которых виднелись куски засохшего сала, и от самого соприкосновения с этой громадиной всем телом. Проглотив немой крик, она вывернулась из пут — он и не старался её удержать. Знал, что из одних рук её встретят другие. Судорожно забегавший взгляд напарывался на звероподобные силуэты. Со всех сторон. Проступали мифическими очертаниями. Тучный кабан, скалящийся двумя заостренными клыками. София практически влетела в него, пытаясь выбраться, он не поймал — толкнул её. Прямо на рысь, подхватившую её за локти, чтобы сразу швырнуть на зайца, чьи уши стояли лишь благодаря грубо скрученной в несколько слоев проволоке, держащей вертикально обтрепанные лохмотья. Тот залился тонким, звонким смехом. Они все смеялись. Единым, многоликим — безликим — существом, с обилием рук, пастей, глаз, блестящих в свете фитилей, которые урывками выхватывал её взгляд. Кусками мертвой плоти, шкур и гниющих клыков, выныривающих из черноты. Дикий хохот окружал петлей не хуже самого этого кольца из зверей, тянущих к ней лапы, чтобы схватить, тронуть, как новую игрушку, толкнуть, дернуть, не дать вцепиться в крест. Кто-то вовсе цапнул за цепочку, не соприкасаясь с крестиком, только рванул сильно, резко, чтобы звенья больно впились в шею, а сама она с жалким всхлипом едва не повалилась на пол. А стервятники не прекращали наседать. Забавлялись. Упивались превосходством над пойманной спустя месяцы жертвой, беспомощным, мечущимся в панике ягненком. Разве что только не драли когтями, не клевали и не жалили, а чувство, что всё разом. Сон, это всё сон, сон, это не может быть реальностью, не может, просто не может, пожалуйста, Господи, умоляю тебя, прекрати это, прекратите! Как в бреду, сквозь туман, пальцы нашарили крестик. Сжались, до боли. — Ну, ну… — упреком, псевдо-сочувствием. — Зачем нам звать кого-то ещё? Уже не человеческий голос. Тот самый. Просачивающийся в голову, словно бы дым, оседающий там тяжестью, холодом, жутью неизвестности, потому что совершенно неопределимый. Не мужчина и не женщина, не человек и не зверь. Прозвучал негромко, но его услышали. Все. Замолкли. И эта тишина — Боже, эта тишина страшнее того ужасного смеха. Власть этого голоса приструнила даже веселье этих в край одичавших животных, всех до единого. Расступились перед ним, как гиены. Благоговели перед вожаком. Из теней плавно выплыла темная фигура, та, которую не забудешь. Вспоровшая ей однажды туловище, подтолкнувшая к Адскому огню. Та же колдунская мантия, та же маска, прячущая лицо однотонным материалом. София хотела отступить. Жаждала вновь попятиться, потому что он уже приблизился, в одно мгновение возник прямо перед ней. Тело её не послушалось. Паралич. Буквально. Парализовало не страхом — колдовством. Невидимые силки, мигом сковавшие, и не только по рукам и ногам: каждую жилу. Как ни напрягай мышцы, не получалось сдвинуться хоть на дюйм. Или вздохнуть поглубже, только ломало паникой, до сколов, клетку её ребер. Господи, София еле могла дышать. И ничего — совсем ничего, никак — не могла сделать, когда цепочка на шее расстегнулась сама по себе. Её поймали сразу же пальцы в перчатке. Потянули. Крестик, царапнув углами ладонь, выскользнул из крепко стиснутого кулака, что так и остался прижат бесполезно к сердцу. Надлом в груди пошел глубже. А священный атрибут, легким мановением колдовства, взмыл вверх — на уровень её глаз. — Такая возможность… — продолжал бесполый голос-дым, от которого холодела, густела всё больше сокрушением кровь. Одно лишь движение палочки. Последний штрих. Цепочка с крестиком, завораживающе плавающая в воздухе, обратилась черным маревом, закрутившимся дымкой ещё на секунду перед глазами. Следом и та растворилась. Единственная её надежда. Исчезла. Ни револьвера. Ни креста. Ни колдуна. Всё просто рухнуло под ребрами. Окончательно обвалилось. Кусками, пеплом, поражением, не осталось ничего. Не было сил убеждать себя в том, что крестик успел нагреться, что колдун придет и вытащит её. Никакой — хотя бы слабо тлеющей — веры во спасение. Сердце, до этого лихорадочно колотившееся, кажется, перестало биться тоже. Культист повернул медленно к ней свое безликое лицо. Пустыми глазницами взглянул на это отчаяние, закованное в скульптуру неподвижного тела, и всё же завершил фразу, театрально растянутую паузой. Чтобы звучало весомее. Точкой — и неизбежным концом: — Наконец-то можем побеседовать с тобой наедине. *** И что это сейчас было? Даже за порог дома выйти не успел, как жар в кресте, вспыхнувший призывом, взял и потух. Минуты не прошло, Барти готов был поклясться. Обуться, накинуть мантию — всё за несчастные секунды, только бы хоть в этот раз не опоздать. А в итоге? Как это понимать? Случайно нагрела? Барти и раньше что-то такое учитывал, крестик по сути мог нагреваться от чего угодно, необязательно из цели позвать. Но магла всегда — видимо, принявшая тогда слишком всерьез его угрозу про пальцы — аккуратничала. Ни разу не давала сигнал по неуклюжести. Проверить всё равно лишним не будет, он и так планировал заглянуть. Больше недели уже прошло — нудных, утомительных восемь дней поисков информации. Конечно же, безрезультатных. Всё как всегда. Девчонка хоть разбавила бы эту возню. Только понять бы, где её сейчас искать. Местоположение крестика можно выследить, когда он активирован. Как Черная Метка — даже делать ничего не нужно, просто трансгрессируешь, и протеевы чары сами тебя вышвыривают куда надо. Поэтому сейчас маршрут такой же, как и когда он просто наносил ей визиты без причины. Время позднее, начать логичнее с жилища. Под дезиллюминационными чарами проник в дом, в её спальню: пусто. Только малышня на втором этаже, на первом — родители. — Куда это ты? — перемывая посуду, заметила её мать своего муженька, надевавшего куртку поверх свитера. — Поеду всё же заберу Софию. — Она же тебе сказала, что не надо. — Выключив воду, она оперлась спиной на тумбу, принялась вытирать до скрипа намытые тарелки. — Куда ты сейчас поедешь? Дорогу едва видно. — Вот именно. Ей как в такую погоду добираться? — Взрослая девочка, сама разберется. Преподобный строго посмотрел на жену. Для пущей убедительности выдержал мгновение-другое тишины и только затем сухо заметил: — Еще полгода назад ты говорила иначе. — Полгода назад она вела себя иначе. — Возня тряпкой по тарелке стала нервознее. — Если София в своем этапе запоздалого подросткового бунта — пусть. — «Бунта», — повторил он неверящим смешком. Надо же. Это воплощенное благонравие и усмехаться умеет. А казалось-то, что у того лицевые мышцы давно зацементированы. — Да. Бунта. Не хочешь наконец обсудить ту её попытку саботировать свадьбу? У Уитвортов? — Саботировать чем, любопытством? — Ну уж нет, Бен, ты знаешь, что это было не любопытство! Адекватные люди за столом при детях смертные грехи не обсуждают! Перспектива остаться и послушать, что ещё они тут наговорят, более чем заманчивая, но найти девчонку всё-таки поважнее. Если он правильно понял, она сейчас у себя в церквушке. Прямиком туда, к высоким дверям, Барти и трансгрессировал. Открытые. Магла же вряд ли оставила бы церковь нараспашку? Значит, должна быть внутри. Внутри темно. И нагнетающе тихо. Только дождь вливал снаружи, громыхало раскатами. Никаких признаков чьего-то присутствия. Барти резким взмахом руки запустил с порога Гоменум Ревелио, чтобы свечение, тут же вырвавшееся из палочки, ткнуло, куда магла здесь могла заныкаться. Может, в служебных помещениях, может, в той коробке исповедальни, где он её отыскал после смерти собаки… Свечение рассеялось, не пролетев и ярда. Ткнувшее не в девчонку, а его — в очевидный факт. Здесь никого. Ни здесь, ни около церкви. Где тогда? Весь городок перерывать, все окрестности? Ничего другого не оставалось, этим Барти и вознамерился заняться, сделал уже шаг, чтобы развернуться и уйти. Остановился боком, приметив что-то вдалеке. На широких ступеньках, ведущих к возвышению. Куртка? Нахмурившись, он неуверенно повернулся обратно к алтарю всем телом. С секунду постоял, обдумывая — или наоборот, отказываясь думать, — и направился к нему. Быстрым, напряженным шагом пересек всю церковь, вдоль прохода между рядами скамей, пока не оказался у ступеней. Подобрал с них находку. Её. Очевидно, её куртка. Уже это било тревожным звоном в мозг, но дальше — хуже. Дальше был рюкзак, лежавший рядом. Отшвырнув куртку, Барти подхватил его, второй рукой торопливо, раздраженно переворошил содержимое. И нашел. То, что опасался найти. Замер. Да ладно?.. Пистолет? Барти вытащил его наружу. Отрешенно смотрел на него, но не верил тому, что видит и чувствует в руке. Потому что не могло этого быть. Девчонка со своим грозным оружием даже во сне не расстается, в обнимку спит, из рук не выпускает. Никогда. Не оставила бы всё так. И церковь, и куртку, и пистолет, не могла она… Рюкзак, окончательно выпавший из внимания, просто выскользнул, грохнулся с эхом, разнесшимся по всему пространству. Да ну нет. Нет. Нет-нет-нет… Нет, не-а. Нет. Бред это всё. Просто бред. Пистолет в руке, всё гипнотизируемый взглядом, унизительно растерянным, весить вдруг стал под тонну. Барти отступил назад. Практически пошатнулся, Мерлин, даже не помнил, когда последний раз вообще пожирала такая скотская, глобальная потерянность, с которой он оглянулся, осмотрел ещё раз пустую церковь. Как будто всё шутка, и магла всё-таки была где-то здесь. Мстила ему за месяцы издевок бездарным розыгрышем. Что угодно, только бы не принимать эту отвратную правду, хлещущую не то пощечинами, не то плевком в лицо. Что, опять, по своей тупости?.. Опять. По всем фронтам. Облажался. Да блядство, Крауч, возьми себя в руки. Это ещё ничего не значит. Забрали, да, но это же ещё не конец? Наоборот — могло быть удачей, привести Барти прямо к ублюдку. Без промежуточных звеньев. Девчонке достаточно просто ещё раз нагреть крест, и всё. Извернуться там как-нибудь, подобрать момент, да справится же. Всегда справлялась. Ну же, магла, ты же сообразительная. Умная, черт бы тебя побрал, явно умнее Барти. Гребаная любимица Фортуны, столько раз вляпывалась в неприятности и столько же раз выкручивалась. Давай, ещё разок. Последний раз. Пожалуйста. Без протеевых чар её искать — шансы примерно… Нулевые. Абсолютный ноль шансов. Обыск каждого вшивого уголка на британских островах займет недели. Или месяцы. Вряд ли мудак будет так любезен, продержать маглу живой и невредимой хотя бы недельку? Сколько у Барти времени? Когда ритуал? Сегодня ночью? Завтра? В любом случае ему бы делать хоть что-то, как минимум трансгрессировать в фургон, посмотреть по календарю примерный план дат, а не стоять тут столбом. Но он стоял. В магловской церкви, с магловским пистолетом в руке, наедине с магловским Богом. На которого смотрел беспомощно, на эту сволочь, подвешенную на кресте за алтарем, как будто спрашивал с него. Твоя же, сука, Божья дочь. Какого хера не уследил? Увели у него прямо из-под носа, из этой её излюбленной, священной дыры, вдоль и поперек уже оскверненной. Не будь у маглов всё неживым, плоским и пустым, Барти мог бы хоть этого распятого уродца расспросить, вытащить из него информацию, что здесь произошло, как вытащил бы из магических картин, статуй, да чего угодно. А этот только свесил поникшую голову, ловя отсветы молний на печальном, скорбном лице. Одним своим видом показывал, что всё уже. Кончено. Принимай расплату за грехи.