Глава XXXV. Мужайся, и да укрепляется сердце твоё

Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут. Если ополчится против меня полк, не убоится сердце моё; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться… Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды, ради врагов моих; не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою. Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых. Надейся на Господа, мужайся, и да укрепляется сердце твоё.

(Пс. 26:2–3; 11–14)

Сцена потеряла одно из ключевых лиц — маглу, — и разноцветную цепочку вспышек опять расклинила немая пауза. Антракт. Отдышаться, встряхнуть ещё раз руку, размять пальцы. Отодрать их, быстрым перебором по одному, от древка, к которому приварились уже. Поболтать между действиями. — Восхитительная картина, — заговорил ублюдок, сразу после того как проводил улизнувшую девчонку взглядом. — Один из самых преданных слуг Темного Лорда… так яростно защищающий маглу. Голос всё такой же — битком заправленный колдовством, ни единой знакомой нотки. Маслянистый, ползуче-тягучий, только и годился, чтобы лить сектантам в уши глубокомысленную ересь. — Тебе напомнить, что сейчас по этой помойке впятеро больше твоих маглов ползает, чем одна моя? — Я-то с ними хотя бы не спал. Ой, ну всё. Началось. Стоило девчонке отлучиться, и понеслись сразу разговоры иного характера. Барти усмехнулся, чуть запрокидывая голову к потолку. Провел языком по зубам в раздумьях. Что бы такого ответить… Уже не поотпираешься, этот явно сполна налюбовался множеством разнообразных, любопытных подробностей. Всё посмотрел? Понравилось? — Завидуешь? Ленивой издевкой. Подначиванием, чтобы расшевелить наконец эту безмордую, пустую болванку на реакцию. Честно, Барти и сам себе сейчас завидовал. Тому себе недельной давности, который мог праздно валяться с девчонкой в мягкой кровати: в тепле, комфорте и желательно без одежды. А не кружить тут по разворошенному залу — оба всё перемещались осторожным шагом. Не спускали друг с друга глаз. Вот разберется с ним, и можно будет утащить девчонку обратно к себе, домой, восстанавливать нервную систему. Дополнительная мотивация закончить всю эту клоунаду побыстрее. — Определенно, Крауч. Невероятно завидую связи с асоциальной магловской девочкой. — Тц, — щелкнул Барти языком, свел брови в сочувствии. — Ну, что ж. Увы, эта магла занята. — Ухмылка вернулась, шире прежнего. — Ищи себе другую. Зубоскалили оба, но всё так пока и не кидались. Два пса, сорвавшихся с привязи, но у одного из них инстинкт к преданности хозяину давал всё-таки больший сбой. О чем Барти не преминул напомнить: — У тебя же как раз в твоей своре и женский пол присутствует. Даже если не в твоем вкусе, падаль на лице решает проблему, да? Пауза в дуэли треснула. Рука противника вскинулась, палочка вспорола спицей воздух, раскроила новым разрядом. Барти не тратил время на Протего, увильнул и так, два коротких шага в сторону, полуоборотом, и сразу ответный выстрел. Луч расшибся о щит. Как же задрал уже этот проворный гаденыш. Ещё одно чужое проклятье. Полоснуло бичом, промазало в дюймах, вспахав вместо отскочившего Барти пол, длинной бетонной рытвиной. Только вот, Салазар, было что-то в этом хлестком звуке… Что-то было, что-то напомнило вдруг. О барсуке немногим ранее, о том, как обычно колдует Барти. Этот жук за ним повторять вздумал? Или, может, кто ещё тем же бы отличался? Барти постарался перебрать в голове сослуживцев, их отличительные черты в боевке, пока за него работала мышечная память. Бил и отбивал механически. Очередная серия вспышек завихрилась в зале круговертью, подняла уже улегшуюся пыль, вьющуюся клубами вместе с дымом. Едва не задело опять этот настрадавшийся свечной овал. Всё так и горели. Воздух — уже прожженный магией насквозь, лез в глотку комьями гари. Не закашляться бы, чтобы потом не выплевывать опять легкие кровью. А ещё лучше бы переломить уже как-то ход дуэли. Продолжать лупить друг в друга заклинаниями до посинения — идея тупиковая, и эта беглая мысль сошлась накрест как раз таки со свечами, выхваченными краем глаза. Всего одна мысль, один импульс, один короткий взмах рукой, подбрасывающий пламя выше — высокими столбами, тянущимися от фитилей. Ещё одно движение, более размашистое, с силой. Огонь послушно отодрался от свечей, вскинулся в воздух, где оброс вихрем, сливаясь в единый, сплошной, густой ворох. Рванул вверх. Облизнул потолок змеиной пастью. И кинулся на более заманчивую, живую цель. Первый — пробный — бросок ублюдок отбил, не дал пламенному чудищу сомкнуть на нем клыки. Те лязгнули по щиту, надломили трещиной, но не разбили. Только заставили в панике отступать назад. Уже хорошо. Или плохо? «Назад» — это к арке, а это явно плохо. В прорехах ослепительного буйства мелькнуло ответное заклятье: растворилось в огне, даже не нужно никакого Протего. Стихия бесновалась, непослушная, тяжелая, норовила ускользнуть из-под направления палочки. Барти стиснул зубы до скрежета, удерживая. От змеиных вывертов пламени по залу закрутился поток раскаленного воздуха, затрепавший волосы. Коптящий жаром кожу. Ещё больше. Вдох — глоток кипятка. Прямо по дыхательным путям. Выдох, выжигая трахею. Барти дернул снова запястьем. Сведенные напряжением мышцы как гвоздями проткнуло, зато укротил вихрь, слепил глиной обратно в непрерывную ленту. Обруч. Резкое движение вниз, всей рукой, обрушил зубодробящей мощью пламя на пол, задребезжавший, всем зданием: фундамент хлипко шатался. Не обвалился бы. Главное, что огненный хомут накинут теперь на мудака, со всех сторон, отлавливая его уже на подступе к побегу через арку. Поймать — поймал, но подпалить не дали защитные чары. Уже не мелкой стенкой щита. Куполом, вокруг которого вились теперь змеиным клубком пламенные полосы. Вгрызались. Бились о магический слой, клокотали, ревели огненным дыханием, от которого глушило слух до противного гула. Вибрировал пол. И ладно бы огонь пожирал только воздух, да только ещё и силы, их вшивый остаток. Вены горели. Кровь в них, кажется, уже пузырилась, шипела, магия отливала её ядовитым металлом, застывающим в мышцах, стреляющим болью по сухожилиям. Испарина на лбу и висках стекала каплями: практически — гадство — воск на тех свечах. Сейчас дотлеет, и всё. Всё. Барти еле держался. На остатках воли, на привычке к боли, не зря же Лорд его баловал профилактическими беседами Круциатусом. Закалил — выковал себе ручного монстра, гончую, чтобы натравливать на неугодных, отправлять делать грязную работу. Черный силуэт в огненной ловушке не отставал. Сколько бы Барти ни сжимал его кольцом, ни давил, сужая радиус, тот ещё стоял. Стоял, поганое чудо, прямо в центре обрушенного на него пекла. Держался. Тоже. Магия запульсировала ещё стервознее, ударами молота в висках, в груди, гудела под кожей, ломилась наружу бесконтрольно, пока Барти пытался обуздать сотворенный им же хаос, стиснуть ещё больше, проломить чары. Дожать уже. Почти же… Почти-почти-почти, ещё немного, и сомкнул бы. Кольцо разорвалось. Ублюдок — ещё больший мазохист. Смекнув, видно, что долго не выдержит, добровольно подставился под огонь. Продрался — сквозь пламя. За грохотом магии еле-еле проступил этот глухой рык, утробный, животный звук, боль и злость в одном сплаве. Полыхнула черная мантия. Мелькнула ярким всполохом и сразу же исчезла. В арке. Да сука! Барти тут же ломано опустил руку и сам согнулся, выворачивая грудь кашлем. Пошатнулся. Колени размякшие, чуть ли не задрожавшие, всё тело колотило. Откашляться не получалось, легкие как золой зафаршированы, через край, каждый хриплый вдох — каленой теркой по слизистой. Пламя на фоне уже осело, потускнело, бетон поглотил остатки растаявшего жара. От контраста заложило ватой в ушах. Ни вихря, ни свечей — окунуло в такую черноту, что ни хрена не разобрать. Какая же мразь, просто уму непостижимо. Столько усилий к чертям. Нормально хоть обжегся, скотина ты такая? Судя по тому, что вообще сбежал, а не продолжил биться, должно было изрядно достаться, единственный плюс. Хотя бы чуть-чуть прижечь — лучше, чем ничего. На перчатке от кашля не осталось крови, это тоже лучше, чем могло быть. Ещё живем. Зато во рту — металлический привкус, а с ним и хрустящий на зубах песок, либо крошево собственных зубов, перетертой друг о друга эмали. Оценивать масштаб поломки в организме времени не было. Барти размял пальцы, державшие палочку, вытер со лба капли, облепившие кожу горячей пленкой, и поспешил в арку. Бегом, пока адреналин ещё не выветрился. С порога зажег Люмос, высветил другой зал, поменьше, захламленный стеллажами и коробками. Здесь ли крысеныш, ещё непонятно, но тянулся тут за ним — если только не мерещилось уже всюду — флер жженой ткани. Лучше бы мяса. Выходов отсюда, кроме того, через который оба зашли, видно пока не было. Деваться ему некуда, значит, здесь всё-таки? Где-то притаился? Теперь в прятки поиграем? Рыская светом по проемам между полок, навостренным слухом ловя шорохи — их отсутствие, — Барти проходил глубже. Мягкой, почти кошачьей поступью, ожидая броска из любого угла. — Долго еще будем играть в кошки-мышки? Трех месяцев мало? Голос громкий, но хриплый, подбитый колючей проволокой. Злостью. Скоро ей захлебнется уже, или ей, или магией разорвет нутро к чертям. — Ты же уже понял, что выйдешь отсюда только через мой труп. — Не прекращая осторожный, медленный шаг, Барти демонстративно развел руками в стороны: — Так давай. Или у него цель теперь просто переждать где-нибудь в укромной норе, пока чары сами не спадут? Пыль витала в воздухе, мелкими мошками в синеватом ореоле Люмоса. Барти всматривался. Тупые ребра стеллажей, между ними — провалы темноты, а в них — гложущий застой. Ни намека на движение. Хорошо. Можно иначе. Отдышался немного, и хватит им. Гоменум Ревелио. Вспыхнул свет, ярче Люмоса, только-только успел двинуться в сторону, чтобы указать на цель — и раздался скрипучий, металлический гул. Стеллаж. Высокая груда полок. Покачнулась, заваливалась теперь стремительно. На Барти. Палочкой удержать он бы не успел. Кинулся в сторону, на пол, удар боком. Металл рухнул с грохотом, неприятно вдарив по слуху, цапнул острым ржавым углом пустоту в дюйме от его ноги. Зрение в ту же секунду уловило движение. Тень. За ней вспышка, Барти её отразил. Перекат — за другой стеллаж. Лопатками прижался к полке. Где-то в глубине звякнуло опять железо. Барти сглотнул, поморщился от боли в ушибленном боку, который ещё и кололо от слегка чрезмерной нагрузки. — А если серьезно, — прилетело вдруг извне поля видимости не проклятьем. Любопытством: — Как собираешься оправдываться перед Лордом насчет маглы? Ну и зудит же у него эта тема, Мерлин правый. Барти опустил со смешком голову, неверяще качнул ей вбок. Чистой воды комедия, никакое не сражение с великим, и ужасным, и каким-нибудь-там-ещё культистом. Не выбираясь пока из своего укрытия, но всё опираясь спиной на полки, Барти вскарабкался на ноги, осторожно выглянул из-за угла. Вгляделся в темноту, из которой звучал голос. И из которой тут же — луч. Подорвал груду хлама, разбил какую-то дрянь. Осколки не долетели, а скрыться обратно всё равно пришлось, опять спиной к стеллажу. Зараза… — Уж извини, — ответил Барти всё-таки на вопрос, — нет привычки изливать душу незнакомцам. Сними маску — поболтаем. — О, да неужели? Своей магле ты уже во вторую встречу исповедовался. — Вот как. Во всё, значит, паразит повлезал. — Так трогательно распинался о муравьях. Хоть видеть его из-за полок Барти не мог, всё равно повернул голову вбок, как если бы пытался взглянуть на него через плечо: — Хочешь поговорить о муравьях? Если так подумать. Какая собака в пожирательских рядах могла с Барти так свободно препираться? Пусть он и не Темный Лорд никакой, даже подойти к нему не все решаются, не говоря о том, чтобы в открытую шутки тут шутить. Как с приятелем. Да не мог же Барти настолько параноить? Подумает об этом потом. Выпад из-за стеллажа. Удар. Щит. Магия осветила силуэт, маску, обсидиан блеснул и сразу нырнул в темноту. Барти двинулся за ним. Заклятье сбоку. Рикошетом отлетело обратно. Скрежет железа. Ещё выпад, ещё и ещё. Залп за залпом, высекая по металлу искры, стреляя по движущейся тени и тут же прячась за углом от ответной пальбы. Ударить — скрыться — ударить. Ящики подрывались, разлетались щепками, снесло ударной волной очередной стеллаж. И другой. Валились костяшками домино, только поспевай уклоняться. Клочки пламени от взрывов перебирались на трухлявые коробки, обгладывали их бока, проворно распространялись по залу. У мудака уже, стало быть, травма. От огня рванул на выход, увернулся от летящего вслед проклятья, ускользнул. Силуэт исчез в проеме арки. Это когда-нибудь закончится? Барти уже многовато лет, чтобы всю ночь догонялками развлекаться. Следом он всё-таки, очевидно, направился, миновал преграду в виде обваленных полок, перебрался прямо по ним, как по дорожке, прямиком к арке. Спрыгнул в проем. Взрыв — треск. Зал громыхнул. Бетонная связка блоков, смыкающихся арочным сводом, посыпалась, камни полетели из шаткого гнезда. Вниз. Опять. На Барти. Долбаный фокусник, повторяешься уже. Не дав камням расплющить себя, Барти перехватил их в воздухе. Сдвинул, сменил линию падения, выставил перед собой каменным щитом: ублюдок, пользуясь отвлекающим маневром, изловчился пальнуть по нему лучом. Глыбы приняли удар на себя, осыпались крошкой. Усеяли пол ковром обломков, по которому Барти вернулся в зал. Возвращались оба сюда, как в исходную точку. Центр арены. И всё тот же тупик. Здесь, лоб в лоб, можно продолжать стреляться до бесконечности. На второй заход с огнем его не хватит, а иначе этот загадочный безлицый урод — непробиваемый. Барти даже не мог понять, в чем дело. У него никогда не было проблем в прямом столкновении, с тем, чтобы элементарно подкосить чужой щит. Всё виной его состояние? Или почему? Он всё передвигался по залу, думая, как подступиться, еле переставлял ноги, одну за другой, чугунные конечности. И этот тоже. Чуть прихрамывал, держался за правый, пропеченный огнем бок. Выжатые оба, но ни он, ни Барти так и не останавливались на одном месте. Практически шаг в шаг. Кривым зеркалом. Зеркалом? Слово цепануло засечкой череп, какой-то рассеянной мыслью. Заставило прокрутить всю эту затянувшуюся стычку по памяти заново. По кусочкам разобрать и собрать ход дуэли. Вскинуть палочку — вскидывает одновременно. Опустить — опускает тоже, урывая и для себя передышку, чтобы потом дернуться в ту же секунду, как только плечо начинает вести для удара. Гаденыш считывал малейшее движение. Копировал, подражал, перенимал тактику дуэли. Скользкий трюк, бесящий неимоверно, и Барти только недавно же видел, как один бедолага-фениксовец попал ровно в такую же ловушку, из-за которой улетел в кусты. Теперь попался сам? Серьезно, да только недавно же… Недавно. Видел, кто любит зеркалить. Видел неоднократно на рейдах. За эту осень — уже как минимум дважды. Осознание доползало неохотно, через копоть в проваренных извилинах, через усталость, через нежелание осознавать. Барти взглянул снова на маску. То ли в глазах двоилось, то ли мозг самовольно примерял на этот силуэт — другой. Хорошо знакомый. Примерял новым слоем на все услышанные сегодня колкости знакомый голос. А ложился тот удивительно складно. Да ладно? Нет, ну бред же? — Кажется, я начинаю понимать, почему это ты не злоупотребляешь полномочиями со своими сектантками… Язык уже в разладе с мозгом. Пока тот только доваривал мысль — слова сами поползли наружу, потому что… почему нет? Что терять? Просто попробовать… Прощупать. Убедиться. Да или нет. — Чего еще от тебя-то ожидать? Фигура напротив него замедлилась, ещё больше, — уже занесенная для шага нога ступила на пол заторможенно. Насторожился, прислушивался с опаской, что ещё Барти наговорит. О, ему много что есть сказать. — Ещё и так обеспокоен тем, как я собираюсь объясняться перед Лордом… Голос набирал силу, уже не такой болезненный. Нагловатый, с нотками веселья, потому что в кои-то веки за весь этот фарс одеяло преимущества перетягивалось на него. Не терялся, а сам вгонял в растерянность. Подбирался к разгадке. — Сам-то как собираешься объяснять свое милое хобби… Не Лорду. — …жене? Ублюдок остановился. — Любовницу и то проще объяснить. Ни у Барти, ни у него палочка не поднята, но у того она искрила на кончике, явным желанием выстрелить и заткнуть. Пока не стрелял. Не отвечал, вообще ничего, оно и понятно. На его месте лучший выход сейчас — отмалчиваться, не реагировать и не выдавать себя, не поддаваться на провокацию, на этот дешевый блеф. А Барти блефовал. У него не было по сути на руках ничего, кроме внезапного озарения, свившегося из идиотских, смутных догадок. Никакого козыря, одни пустые рукава. Да это будет просто небывалого масштаба совпадение, если он сейчас попал в цель. Но напряжение в воздухе только подкармливало ему уверенность. Эта тишина. Чужая неподвижность. Шутки закончились? — Или дочурке? Пусть мудак — уже не такой загадочный — стоял на месте, Барти свободно прогуливался по залу. Тело даже перестало скулить на каждый шаг. Что-то как-то… приободрился. Единожды он, если Барти не прогадал, на блеф ведь уже повелся. Самым последним за столом, но… — Когда там школьнички в следующий раз возвращаются по домам? На Рождество? Я бы не отказался лично рассказать твоей мелюзге, чем развлекался на досуге её горе-отец. И вот оно — срыв. Надрыв, выплеск накопившихся эмоций, яркой мощной вспышкой. Барти легко увернулся. Метнуло просто вбок, развязным шагом, как пьяного, да он и впрямь как наглотался чего покрепче. Опьяненный, распаленный, заново оживший. Проклятье грохнуло по стене тяжелым эхом, с которым переплелся другой звук. Смех. Тихий сначала, беззвучный почти, несколько хриплых смешков. Практически выкашливал просто спазмы в груди, через боль, в боль, внутрь, вскрывая там заждавшийся этого гнойный нарыв, донимающий месяцами. А затем уже понесло. Губы разошлись широким оскалом, который он попытался сначала снять, сохранить подобие серьезности — такая драма! — прикусил даже нижнюю губу, пожевал, но убрать не получилось. Перекатывал эту улыбку по губам, как сигарету, которых в жизни не курил. Сейчас, видит Мерлин, хотелось. Попытка сдержаться так и не увенчалась успехом. Хохот разросся хлеще, наполняя весь зал, сорвался в открытую, жуткую истерику. Ещё немного, и слезы выступят, он просто не мог остановиться. Насколько же это всё… нелепо. И какой же Барти полудурок. Нет, правда. Абсолютный кретин. Все эти месяцы… Так просто? Никаких больше детективных исхищрений, головоломок. Один щелчок, и всё встало на свои места. Вот он, паскуда-плут, вравший ему в глаза всю гребаную осень. Прямо перед ним. В маске, но Барти легко дорисовывал нужные под ней черты. Растерянные наверняка? Не понимал, какого черта? О, Барти тоже не понимал. Какого хера. Ничего ещё не понимал, только скулы уже начинали болеть от этого припадка, тянуть и сводить. Рука отбила рефлексом новый луч, отскочивший от него в пол. Тот хрустнул, пошел извилистой трещиной. Скоро не выдержит. Ещё несколько проклятий, и бетонный, настрадавшийся от магии скелет просто обвалится, вниз, на первый этаж, но пока Барти не было никакого дела. Воздуха в легких не осталось. Выжат, все запасы растратились на смех. Пришлось восполнять. Глубоким, прерывистым вдохом. Выдох — снисходительный. Вместе с издевательским наклоном головы вбок. И умилительным: — Сукин ты сын. *** Поворот. Поворот. Поворот — София продолжала пробираться через этот темный, запутанный лабиринт. Сама не представляла, как всё ещё передвигается. Как будто не она, а здание прокручивало её сквозь пазы бетонно-металлического нутра. Ничтожная дробинка, застрявшая в механизме. Так и будет назойливо болтаться по стенкам, пока либо не перемолят зубцами и шестеренками, либо не выплюнут наконец. Шум, оставленный позади, раздавался на всё пространство, настолько изрешеченное, что звуки свободно просачивались, лезли сквозь щели, проемы, плутали по коридорам. Взрывы, грохот, свист. София мечтала одновременно и чтобы эти страшный фон прекратился — что ознаменовало бы уже конец их дуэли, долгожданный конец всему этому кошмару, — и чтобы не прекращался. Потому что вдруг… победит не её колдун? По тому, что ей довелось увидеть, так и не удалось понять, за кем из них преимущество. Было бы за её колдуном — это не затянулось бы всё так сильно, разве нет? Позади остался очередной коридор. Впереди очередная развилка. Направо или налево. София поочередно заглянула сперва в одну черноту, затем, настороженно, плавно оборачиваясь, в другую. Что та, что эта — одно и то же. Пусть будет направо. Ей бы фонарик. Или схему здания. Что-нибудь, лишь бы не блуждать вслепую. Где угодно может поджидать угроза, осязаемая в густом, наэлектризованном воздухе. Точь-в-точь заброшенный дом с привидениями из детских страшилок. И лучше бы она была вооружена святой водой, солью и молитвами, сражаясь с призраками, чем стискивала эту рукоять, уже нагревшуюся от горячих ладоней. Готовя себя к тому, что рано или поздно придется опять стрелять в живых существ. Если только не получится где-нибудь спрятаться и просто переждать. Пока София подходящего для этого места не нашла, но отчаянно искала. Шла вдоль стены, вдоль потеков плесени, ржавчины, стелющейся орнаментом тонких прожилок. Длинный подол тянулся траурным шлейфом. Шуршал, собирая грязь. Этот шорох — как шепот. Дыхание из темноты, и мерещилось вечно чье-то присутствие совсем близко. Словно бы наблюдают. У стен здесь невидимые глаза. Провода под потолком — их вытащенные наружу жилы, истекающие каплями. Не хватало на фон только какой-нибудь гнетущей, искаженной мелодии из старой музыкальной шкатулки или клоунского смеха. Чтобы точно соблюсти канон всех ужастиков, что ей довелось видеть по прихоти Лиссы. Обрывая мысль — здание взрокотало. Тряхнуло громом пол, стены, Господи, София подскочила, обернулась резко, всмотрелась в оставленный позади неё бесконечный путь, не дающий никаких ответов. Что у них там происходит? Следом тишина. Столь неестественное отсутствие звуков, что София задрожала. Губы принялись беззвучно складывать молитву, измозолившую уже кровоточащие десна, — отвлечь себя. Колыбельная разуму, чтобы присмирел, чтобы перманентный ужас сузился уже до едва ощутимой точки, сосущей под ложечкой.

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится…

Дальше. Нужно идти дальше. Перекресток: София остановилась, присматривая более разумный путь дальше. Впереди — продолжение коридора. Налево — распахнутая в неизвестное помещение дверь. Направо — другой коридор.

…говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю».

Дверь заклинило — София попробовала её сдвинуть, не поддалась. Изнутри, значит, не запереться. Опять тупик?

Он…

Боже правый. Соберись уже наконец. Успокойся и подумай.

он избавит тебя от сети ловца…

Может быть, стоит хотя бы просто где-нибудь там спрятаться?..

от гибельной язвы…

Жаль, что кровь не покрывала волосы полностью, стало бы проще сливаться с темнотой. Камуфляж. Можно бы и просто накинуть капюшон, но она не решалась — не стала урезать себе поле видимости.

…перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен.

София прошла внутрь. А внутри — ещё двери. Двери, двери, двери. Кладбище ходов, закрытых, сплошь одна над ней издевка. Ни шкафов, ни стеллажей. Пустые ведра. Одинокий металлический стол. Толстые шнуры в углах, свернувшиеся кишками. «Заныкаться» тут, по велению колдуна, всё-таки негде, кажется. Что ж, тогда хотя бы просто передохнуть?.. Перевал, ненадолго, и пойдет дальше.

Щит и ограждение — истина Его.

На этой строчке она завязала на время с молитвой, оставила про запас на будущее — когда будет нужнее. Нервно проглотила этот последний стих, как сироп, бальзам, отвар от хвори. Сомкнула разбитые губы. Тихо выдохнула. Ей стоило бы, возможно, проверить двери, заперты ли на замок, не прячется ли за ними кто-нибудь… Даже подходить к ним — противело. Ещё и визг скрипучих петель может выдать её прибежище. Поэтому она просто прибилась бесшумно к столу посреди комнаты, поясницей оперлась на край. Лицом к незакрывающемуся входу. Ждала. Гипнотизировала проем. Необходимости концентрироваться на выборе дороги больше не было, и той на смену вернулась беспечно отложенная на потом боль. Тело испещрено вдоль и поперек событиями прошедших суток. Хронологическая карта. Под ребрами — от пинков, на груди — от острия клинка, на лице — от осколков волчьего черепа, на руке — от собственной пули в столкновении с культистом. Живое напоминание в деталях. Больше всего страдала голова. Пульсировала, тошнотворными ударами в виски и затылок. Терпи. Умеешь же справляться с болью. Столько часов Розария, проведенных коленями на острых гранях камней. Отец будто знал. Закалял её. Высекал в ней стержень, чтобы была готова к жизненным невзгодам. Едва ли, правда, мог помыслить, к каким невзгодам он её готовил… Не тяжелее, чем те, что пережил он. Годами переживал — от рук Джонатана, родного отца. Безнадежная вечность пыток. Всё детство в ушибах, переломах и открытых ранах, засыпанных солью. Ей нужно пережить всего-то одну ночь. Рано или поздно взойдет солнце, прорежет лучами тучи, рассеет весь кошмар. Закончится гроза. Запертая в этой бетонной коробке-убийце, София только сейчас почувствовала, как же ей хочется просто увидеть рассвет. Вобрать грудью чистый воздух, опьяняюще свежий после дождя, а не этот спертый, гадкий, липнущий к изнанке легких. И не только. Увидеть и вдохнуть мир, что от неё невыносимо далек. Смерть, её едва-едва не коснувшаяся, дыхнувшая прямо в лицо, разбудила дремлющие прежде желания, всполошила и подняла со дна. Реальность ведь, оказывается, полна невообразимого — и драконы, и великаны, и множество других чудес, а София видела только колдовство, связанное всегда с кровопролитием. С радостью обменяла бы весь этот чудовищный эксклюзив на то, что доступно обычным маглам. То, что для некоторых — обыденность. Побывать в другой стране. Полетать на самолете, взглянуть на планету — с высоты более чем пяти миль!.. — из иллюминатора. Или с палубы корабля — очутиться где-нибудь посреди океана. Посмотреть на морских обитателей. Или на горы… не Пеннинские, которые справедливее назвать кучей холмов, а самые настоящие, величественные горы, те, чьи вершины теряются в облаках. Грезы о несбыточном обволакивали каким-то почти галлюцинаторным, будто предсмертным бредом. Теплым, живым, куда более привлекательным, чем то, что её окружало. София всё ещё стояла посреди разлагающего склада, кишащего сектантами, но мыслями? Мыслями — далеко отсюда. Там, где необъятные просторы, где солнце греет кожу, где ветром хлещет в лицо свобода и где… Силуэт. В дверном проёме. Большой, грузный и абсолютно точно медвежий. Идущий вдоль коридора. Выдернул её из пустых мечтаний, но саму её не заметил. Кажется. Револьвер у нее опущен, и не помешало бы, возможно, поднять, но лишнее движение в тени могло бы её выдать. Поэтому застыла. Заиндевела, целиком, покрылась коркой паралича, даже зрачки не бегали: взгляд остался на одной точке. Как будто это поможет спрятаться. Не от медведя. От всего. Спрятаться вглубь разума, не переживать больше весь этот нескончаемый кошмар. Пока угроза — пожалуй, худшая из всех — проходила мимо. Налево ей теперь путь заказан. Разумнее остаться на месте? Отправиться в противоположную от него сторону? А если услышит?.. Его шаги София не слышала… ни когда увязла в утопическом будущем, ни теперь. Слышимость в коридорах была куда лучше, чем здесь, может быть, стены толстые, поглощали чужие перемещения даже вопреки дыре в виде проема. Оттого ещё больнее резанул слух этот звук. Нет, не резанул — резал. Протяжно. Мучительно долго, как издеваясь. Тонкий пронзительный скрежет петель. За её спиной. Оборачивалась София так ужасно медленно, словно откладывала, не хотела, пыталась отсрочить как можно сильнее. Чем резче обернется, тем быстрее эта застывшая, вязкая атмосфера взорвется действием. Сначала только голову, шеей, позвонок за позвонком. Похолодевшие плечи. Всё тело сопротивлялось. Из темноты дверного проема проступил сморщенный, уродливый черный пятак. Вытянутый, клонящийся книзу, с проплешинами мяса в слоях грубого коричневого шерстка. Кабанье рыло. За ним — и его покатая, широкая фигура, сливающаяся с тенью. Револьвер поднимался с той же медлительностью, с какой она поворачивалась — не уверена, стоит ли стрелять. Вдруг сбегутся на выстрел другие? Но если всё-таки стрелять, то в колени? А если не стрелять? Бежать? Ноги приросли к полу, София не могла сорваться с места, пока не сорвётся кабан — почему-то тоже не бросался на неё. Чего-то ждал? Чего он ждёт? Чего она ждёт? Он казался ей сейчас просто мулежом, сектантским манекеном, выставленным для устрашения. Если бы только не двигался. Нерасторопно. Почти лениво. И она — назад. Между ними в любом случае стол-преграда. А София к дверям ближе. У неё револьвер. Кабан безоружен. Все козыри у неё. — Удобно-то как, — разбивая схожесть с неживым чучелом, глухо заговорил кабан. — Даже и не пришлось искать. Да. Сама ступила в мышеловку. Идиотка. Надо было проверить. Надо было. Прицел с мушкой чуть опустился — всё-таки по ногам бы лучше, если тот кинется. Указательный палец с готовностью лежал на спуске, норовящий вот-вот соскользнуть, вдавиться, разорвать и тишину, и плоть. Стрелять? Не стрелять? Шаг, шаг, шаг. Назад — к выходу. Куда-нибудь. Улизнуть, бежать, спрятаться. Или стрелять? Стрелять, не стрелять, стрелять-не-стрелять… стрелятьнестре… лять. Лапа. Из ниоткуда. Из-за спины?.. Горло в капкане пальцев. Обхватили шею полностью, горячий пресс ладони смял её вскрик. Зародыш звука, вздох, всё перерубило удушьем. Ему даже не пришлось зажимать ей рот, вторую руку использовал попыткой перехватить револьвер. Захлебываясь в панике, София билась, трепыхалась в хватке, тщетно, большие руки — как балки, давили назад, к мерзкому телу позади неё. Пятки ботинок били где-то внизу, стараясь оттолкнуться, громила сжал глотку ещё сильнее, почти отрывая от пола. Сырые, неповоротливые пальцы соскальзывали с её мечущейся кисти, не могли поймать револьвер. Дуло вильнуло вбок. К предплечью, держащему её шею. Впритык снизу. Не думая. Указательный палец дернулся. Пуля прошила руку насквозь, вскинув вверх плевок крови. Съехала, прострелила сбоку, не факт что задела артерию, а не только мясистую часть, но сектант зарычал. Ревом воистину гризли, громче, чем когда она откусила ему ухо. Взорвал громом барабанные перепонки — и давление исчезло. София судорожно вздохнула, глотая вонь крови и пороха, оттолкнулась от раненого шкафа. Бежать. Одно и то же, снова и снова, — увернуться и от его кинувшейся к ней здоровой руки, и от кабана, и бежать. Из помещения-ловушки, по коридору. Уже за порогом не сразу вписалась в поворот, впечаталась в стену, отлетела от неё мячиком, устремилась дальше, не видя, куда, лишь бы куда-то. Стены, поворот, поворот, стекло под ботинками, провода. Не споткнуться бы. Пальцы свободной руки вцепились в ткань мантии, отдирая от пола, уменьшая риск запутаться бегущими ногами за подол. Шагов позади себя не слышала, только бой сердца в груди, но нельзя, Господи, нельзя останавливаться, падать, замедляться, нельзя. Лестница. По ступеням вниз, спрыгнула с последних, пошатнулась и устремилась дальше. Дальше и дальше, наперегонки со смертью, пока мышцы ног не свело. Бок уже не просто кололо, жгло кочергой изнутри. София схватилась за него, прижавшись к ближайшей стенке, пыталась дышать, очень пыталась, но на грудь налегла невидимая плита. Из-за отсутствия освещения ей не разобрать, темно здесь или темно в глазах. По ощущениям — София уже на грани обморока. Хриплое дыхание слишком шумное. Не получалось через него различить, преследуют ли её, удалось ли оторваться, выбить фору, даже зажала себе ладонью рот, чтобы быть тише, но грохот пульса этим не перебить. Вся кровь сгустилась, взбунтовалась против тела, шпарила кипятком. Это уже просто невозможно. Сколько ей от них бегать? Неужели до тех пор, пока не придется всё же столкнуться напрямую, где уже не улизнуть, уже до последнего — кто кого убьет? Оставаться на одном месте чревато, София продолжила свой горестный путь. Хромала. Ноги в ботинках отзывались жалобно на каждый шаг, отдавали в икры и бедра, но концентрат боли — в ступнях, как будто разбухли, уже впаялись в обувь изнутри. Если отдирать, то, видимо, с мясом. Не понять, как она вовсе сумела добрести до какого-то относительно укромного помещения. Громады складского мусора: стеллажи, тележки, ведра. Никого из сектантов София пока с порога не различила. Прежде чем ступить внутрь, всё равно подняла оружие на вытянутых руках, протыкая эту черноту дулом. Сперва револьвер, лишь за ним, за руками — она. Зря. Очень-очень… зря. Мелькнуло движение — удар! — электрическим разрядом по сухожилиям, словно током, настоящим, на деле всего-навсего железом, какой-то палкой в чужих руках, ударившей по её собственным. Пальцы самовольно разжались, выпуская рукоять. Револьвер грохнулся на пол, прокатился и исчез в темноте. Кисти затопило тупой пульсацией онемения. Пустые. Опять. Безоружна. София мгновенно сорвалась в сторону, где исчезла её единственная надежда, — не дали. Та же тяжесть металлического прута хлестнула по ногам. Обожгло, прокатилось по костям, как по фитилю, от места удара, голеней, вниз, выбивая болью твердость из-под подошв. Мир ухнул вниз, пол — ей навстречу. Ладони выставились первыми, уберегая от столкновения лицом. Локти тут же разогнулись. Попытка встать. Её прибило обратно новым ударом. Чудо, как не переломило позвоночник напополам. Если не переломило. София уже ничего не понимала, тело разламывалось на составные части, конечности, суставы, разлаженные, всё в отдельности, и в каждом — эта боль, вязкая, тянущая, оседающая жаром. Мозг приказывал ползти. Искать револьвер. Шарить хоть вслепую, но найди, ищи, давай же… Интуиция одолела голос разума. София не поползла — перевернулась. Спиной на пол, руки взметнулись вверх. Вовремя перехватили, задержав в воздухе палку, что чуть не обрушилась ей на голову. Чуть не размозжила ей от этого маневра лицо. София стиснула зубы, пытаясь отдалить от себя. И при этом не дать выдернуть, чтобы не позволить занести для нового удара. Не отпускала. Сектант угадывался только по смутным очертаниям силуэта. Тучный и широкий. Кабан. Да как? Как он оказался здесь быстрее неё, как успел затаиться? Стоило ожидать, что они знают здание намного лучше неё. Все проходы, лазы, короткие пути. Её пальцы вцепились намертво, безысходностью, пониманием, что следующий удар она не переживет, и перетягивание железяки затянулось — кабан не мог её высвободить. Чертыхнувшись, увел в сторону, чтобы отодрать. И она тоже. От общей силы палка попросту отлетела, выскользнула у обоих. Со звоном пропала где-то сбоку. Рвануться за ней было ближе Софии. Если бы только кабан не навалился на неё. Бросив играться, решил действовать без оружия, напролом, навис над ней, обхватил шею, сжал, в отличие от медведя недавно — обеими ладонями. Толстые свинцовые тиски. Её руки вспорхнули тут же к его маске. Повторить опыт с козлом, всего лишь нащупать глазницы… Один и тот же козырь дважды не использовать, кабан предугадал. Задрал голову так, что до глаз не добраться. Ногти беспомощно скребли по грубой шерсти поверх слоя свиного мяса, собирая липкую гнилую массу, пока воздух, не поступающий через пережатую глотку, заканчивался. Легкие вспыхнули углями. Зрение заплывало, и так разбавленное мраком. Всё сузилось до её жалких хрипов и этого огромного кабаньего рыла, по которому беспомощно метались пальцы, ищущие хоть что-нибудь, пожалуйста, хоть что-то. В скоплении отвратительно мягкого — нечто твердое. Заостренное. Клык. Один из двух клыков, выпяченных по обе стороны от съехавшей пасти. Пришитые неуклюже, кончики пальцев нащупали кромку швов. Вылезшие, топорщащиеся нитки. Даже шить… бестолочи… не умеют. Пальцы утонули глубже в скользкой мертвечине, нити больно впились в кожу. Затрещали. Рывок — выдрала клык из маски. Та поехала дырой, оголила щеку. На неё София и нацелилась, перехватив кабаний зуб суженной гранью к нему. У самих ли кабанов такие острые клыки или он сам, выпендрежник, наточил — должно хватить, чтобы прорвать кожу. Первый удар, вслепую, на ощупь, пришелся по челюсти. Очень слабый. Съехал, едва царапнул. Сознание тухло урывками. Колыхалось сквозь глухую черную стену асфиксии, выжимающей легкие в комок. Ещё удар — уже на последнем издыхании. Вкладывая всю удерживающую её на грани ярость. Клык вогнался прямо в щеку. Насквозь. Давление на горло мигом ослабло. Этого мало. Мало. София всадила глубже. Дернула в сторону, разрывая мякоть щеки, и вела дальше, вскрывала мясо по диагонали. Кабаний рев лупил по слуху. Она не прекращала. Драла, через сопротивление плоти, пока кровь не поползла обжигающей лавиной вниз по её руке вместе с брызжущей слюной. Пока клык не напоролся на кость, обрывая линию. Он не выдержал. Отпустил, даже не попытался ударить, причинить боль в ответ — отвалился в сторону. Согнулся над полом, выл, держась за рыло, на треть развороченное, в котором всё ещё торчал задней частью наружу клык. Откатившись на бок, София втянула со свистом воздух в легкие, закрученные в проволоку, теперь пошедшую, раскручиваясь, в обратную сторону. Кислород казался кислотой. Ел изнутри слизистую, а снаружи, на горле, всё чудились чужие пальцы, так и сидевшие на нем кольцом. Будто не убрались, просто растворились в коже, оставив тяжелый липкий фантом. Каждое движение гортани — хрип, глоток, стон — вспыхивало болью, одна большая заноза длиной во всю трахею, любое колебание сдвигало её дальше. На четвереньках она отползла к стеллажу, с заминками переставляя конечности по полу, твердому, но увязала в нем, зыбучем, проваливалась, Господи, она сейчас просто лишится рассудка, с концами. Непонятно как, с опорой, подтянула себя на ноги. Тут же чуть не рухнула обратно на подломившиъся коленях. Вовремя поймала себя, крюком пальцев за полку. Можно бы схватить валявшуюся палку и добить, но сил в дрожащих руках — недостаточно. Хватит только на то, чтобы погладить железом, вред не нанести. Ей нужен револьвер. Свиное чудище дернуло головой, подняло рыло. Пришедший в чувства, рассвирепевший взгляд прорезал темноту, обухом в солнечное сплетение. Паникой. Если он сейчас поднимется… Отшатнувшись вбок, София задела плечом край стеллажа, с которого свалились цепочкой непонятного содержимого бутыли. Одна разбилась. Другая, уцелев, подкатилась прямо к её ногам. Что могло храниться на заброшенном складе? Не вода же. Не в таких емкостях явно, а в таких… Химикаты. Идея родилась мгновенно, просто стукнула по мозгу и тут же — ни секунды на раздумья — овладела телом, быстро подобравшим увесистую бутыль. София натянула рукава мантии на кисти понадежнее, чтобы спрятать кожу, и через усилие, еле-еле, открутила крышку, приварившуюся к горлышку. Кабан уже взгромоздился на ноги. Шатаясь, двинулся на неё. София рванулась тоже, не назад — вперед, ему навстречу, и плашмя, вертикальным кривым веером, выплеснула неизвестную жидкость ему в лицо. Что бы там ни было, лишь бы хоть немного жгло открытую рану. Жечь оно начало. А ещё зловеще шипеть. Разъедать. Не только разорванную щеку. Саму кожу. Чернота, благо, хотя бы прятала детали, то, как лицо могло пойти волдырями, лопаться, расползаться. Однако не могла укрыть этот едкий кислотный запах и шипучий звук, подобно опущенному в воду раскаленному железу. И вид — всё же проглядывающийся сквозь темноту вид того, как кабан, вновь развопившись, схватился за пострадавшее рыло, оставляя на руках… сгустки. То ли маски. То ли лица. То ли маски и лица, слившихся воедино. Вязкие ошметки плоти. Мертвых и живых тканей, сожженных химией. Эффективнее, чем святой водой. Попытавшись сбежать от боли, он споткнулся о собственные ноги, снова рухнул, комкаясь в клубок, поглощенный новым, невообразимым видом агонии. Слеп в своей муке, а может слеп по-настоящему, ведь жидкость могла залиться и в глаза. Это же его не убьет?.. Не убьет же?.. Без мяса на лице тоже можно жить… Выключится, может, от болевого шока, но доживет до того, когда придет колдун и добьет, перенимая на свою душу очередной её грех… Так или иначе — сейчас лучший момент, чтобы ускользнуть. Очевидно, не без револьвера. София пригнулась к полу, держа себя на ногах только благодаря полкам. Судорожно всматривалась в засыпанную осколками поверхность, выискивая знакомые очертания. Он же упал куда-то сюда?.. Не мог выкатиться за пределы комнаты? Он должен быть здесь, он где-то… — Это ищешь? София едва не подпрыгнула. Дернулась, отскочила назад — в дверном проеме перед ней вырос силуэт. Всё тот же, что и раньше. Исполинский рост, устрашающе массивные конечности. Но продолжением одной из лап теперь было тонкое вытянутое дуло. Её оружия. Напало оцепенение. Реакция воистину олененка, попавшего в свет фар летящей на него фуры. Замершая, София просто вцепилась растерянным взглядом в свой же револьвер — почти игрушечный в чужой большой ладони. Это отнюдь не то, как обычно она выражала эмоции, но вот ведь… — Сука, — шепотом. Усталым, пересушенным выдохом безысходности. И сразу же кинулась после этого: от выстрела — в сторону. *** В сторону — пришлось. Метнуться, отскочить, когда пол наконец не выдержал натиск дуэльных залпов. Не помогло. Бетон прямо под ботинками треснул, просел, ушел вниз. Барти не успел даже выругаться, сердце нырнуло в глотку. Зал оборвался в сплошную брешь, пропала твердость из-под ног. Магия замедлила падение, но куски камней сомкнули со всех сторон воронкой, и столкновение пропало в коротком моменте отключки. Кажется. Он не сразу очнулся. Очнувшись, закашлялся, всей грудью, до судороги по всему телу, отплевывался от хрустящего на зубах песка. Вроде бы шарил вяло руками по глыбам сквозь черноту, пытаясь понять, где низ, где верх. Окна всё ещё здесь. Выбитые грохотом — и внутрь всё лезла неугомонная гроза. Выловила всплеском молнии перевернутый силуэт из густой мглы. Тоже провалившийся вниз, тоже только-только взбирающийся на ноги. Пальцы сжались, отчетливо чувствуя пустоту. Палочки в них не было. Да нахер палочку. От обломков Барти отшвырнуло бешенством. Сорвало с цепи. Налетел, опрокинул едва вставшего подонка — тоже безоружного, какая удача — обратно на спину, прижал туловище коленом. Содрал маску. Выкинул к чертям собачьим. Уже не нужна, да ведь? Слипшиеся от грязи русые волосы, наверняка ещё днём зализанные в дурацкую холёную прическу аристократишек, растрепались, упали на лоб. Его попытку встать Барти пресек кулаком — прямо по смазливой селвиновской роже. Второй удар сильнее. Резче, с размахом, полуразворотом корпуса, так, что обожгло костяшки сквозь кожаную ткань. Боль только подстегнула, преумножая силы, всю её вкладывал, и бил, и бил, и бил, расшибал кулак, перчатка быстро пропитывалась кровью. Изнутри собственная, снаружи чужая, размазывающаяся по скуле, рту, челюсти ублюдка, везде, где расходилась кожа. Тот пытался отбиваться. Естественно. Остановить дробь ударов, закрыть голову, блокировать бьющую без продыху руку. Ага, мечтай. Сученыш. Барти месяцами этого ждал. Недавний истерический смех целиком смутировал в эту зубастую, лютую злость, жрущую разум до пленки перед глазами. Опять и опять заносящую кулак над чужим, знакомым, товарищеским лицом. Не убить бы. Он нужен живым. Барти дернул головой, отмахиваясь от писка здравого смысла. Скривил губы, челюсть сжата уже цементом. Не убьет. Но ничто же не мешает ему просто методично, с удовольствием, размолотить дорогого приятеля в фарш? Помешал — как же, блядство, невовремя — крик. Женский. Издалека, тонким сверлом в самую гущу злобы. Та раскололась. Осыпалась сразу же, Барти резко оторвался. Выпрямившись, посмотрел на проход коридора, откуда, из далеких недр здания, пробралось эхо. Магла? Боковое зрение поймало движение. Блеск — сталь. Рефлекс, почти вовремя, перехватил чужую занесенную руку с клинком, сдвинул траекторию. Лезвие вогналось не в глотку, куда метило. Ниже. Плечо ошпарило. Мышцу свело горячим спазмом, отдало онемением на половину туловища. Барти зарычал, пытаясь выдернуть, Селвин не давал. Провернул. Мокрый звук разрезаемых тканей оглушил, Барти рвано выдохнул, хватая сипло воздух, и рывком — выкрутил чужое запястье, чтобы натянутые сухожилия заставили пальцы разомкнуться. Получилось. Кинжал с гроздью кровавых капель выскочил из раны, выскользнул у обоих, отлетел звоном куда-то в пыльный провал. Селвин использовал заминку, чтобы вырваться, скинуть с себя ношу. От толчка рана в плече плеснула пятнами по глазам, Барти поддался. Перекатился в сторону, вцепился в груду обломков, чтобы подтащить свое же тело вверх, поставить себя на ноги. Мигание грозы подсветило дорогу к палочке, оставленной в завалах. Густо припорошенная слоями деревяшка, которая совсем нескладно легла в сведенные пальцы — костяшки полыхали. Плечо, за которое он держался, посылало вниз по руке огненную пульсацию. И всё же — оба, поднявшиеся, направили друг на друга оружие. Ради приличия. Оба понимали, что это их сражение сейчас, с учетом поднакопившихся ран, будет больше похоже на потасовку второкурсников в школьном дуэльном клубе. У Барти плечо, у Селвина всё лицо — в месиво. Раскраска. Ещё не вспухло, только рассечено ударами, облеплено хаотичными мазками засыхающего красного. Он поводил сбитой челюстью, сплюнул кровавый сгусток на пол. Два калеки. Неподвижные. Уставшие, побитые взгляды друг на друга. Загнанное дыхание. Ещё несколько секунд неловкого молчания. И предложение: — Перекур? Смешок. Фырканье почти, с которым Барти повернул голову в сторону недавнего крика. Тот точно был девчонки? Тот точно был? Ему могло и померещиться. Мозг мог сыграть с ним злую шутку, выдать на исходе сил то, чего не было, приглючить банально, и всё. Свободной от палочки рукой, нижней частью раскрытой ладони, он слабо стукнул по своему же виску, проморгался, чтобы шестеренки встали на место, чтобы вытряхнуть всю шелуху. Оставить только то, что важно. А магла? Она то есть не?.. Барти тяжело вздохнул. Выдохнул. Сейчас он чуть оклемается. Оклемается, за время перекура, доразберется с этим недоноском. И найдет её. Слабый кивок. Согласие на перерыв. Удобно, оказывается, драться со своим же некогда дружком. Только что чуть горло ему не вскрыл, а солидарность, надо же, никуда не подевалась. Как и недоверие. Палочки опускались неохотно, неспешно, каждый от другого ждал подлого маневра. Настороженно, но, главное, одновременно. Какой-никакой кодекс чести, подумать только. Вместо курева, очевидно, затянулась всего-навсего беседа. — Анекдот какой-то, — выдал Барти, всё ещё пытаясь хоть как-то глотать запеченный крупицами пыли воздух. Говорил с одышкой: — Из всех подозрительных тварей — ты. Самый подозрительный, потому что самый не подозрительный, или как там было. Тщательно заметал все следы, не давал лишних поводов на него копать, в итоге попался на такой смехотворной мелочи, как боевой стиль. И злость в ответ на упоминание дочурки. Классика. А самое главное — Барти всё ещё не понимал, нахера. — Работа в Министерстве, семья, ребенок. Солидное местечко в обществе. — Барти дернул немеющей скулой, встряхнуть мышцы, чтобы слушались и не задубевали. — Сидел бы дальше ровно, только и ждать, когда Лорд организует для таких, как ты, ещё более удобный мирок. — «Удобный мирок», — откликнулся Селвин, вялой насмешкой на выдохе. Взгляд у него как заляпанная стекляшка. Подернутый слоем перевалившей уже через край изможденности. Барти странно облегченно скривился. Слышать настоящий крысиный голос, а не ту претенциозную чертовщину… Мигом сдуло весь пафос. Всё это их нелепое противостояние резко сбавило в масштабах. Так, небольшая потасовка в пожирательских рядах. Огневиски не хватало. Или хоть воды, Мерлин, смочить горло, забитое ржавой стружкой. — Для кого удобный, Крауч? Тебе-то, может, и будет в радость, ты больной на голову. — Ага, спасибо. — Пожалуйста. Но только не всех прельщает идея жить в мире, где одну часть магов расфасуют по лабораториям… другую перережут… а выжившим останется трястись до конца своих дней, как бы тоже не попасть под горячую руку. Удивительно долгая реплика. Прорвало? Накипело? Говорил не со злостью, без запала, спокойно и устало объяснял, а до Барти всё никак не доходила суть. — Тебя это каким боком касается? Ты чистокровный, служишь Лорду. — Служил. — Ни тебя, ни твою семейку не тронули бы. В ответ — сухой, трещащий хрипотцой смех. — Знаешь, я тебе даже завидую. У тебя всё всегда так просто. Барти моргнул. Неприятно: веки у него как наждачка. Нет, у него-то просто? Вся осень — треклятый аттракцион событий, в котором его мотало во все стороны, отшибая мозг с каждым заворотом. — Как ты себе представляешь этот твой чудесный «удобный мир»? — продолжал Селвин. — Сейчас быстренько отвоюем Министерство, и всё — сразу утопия? Шаг — ближе к Барти. Тот автоматически сместил вес, поставил ногу пожестче, хватаясь за хлипкую ось равновесия, пальцами стиснул крепче рукоять палочки. На всякий случай. Селвин не нападал. — Давай я тебе набросаю, как я это вижу, — мягко, почти доверительно раскручивал мысль. Ну-ка. Удиви. — Первое время будем добивать орденовцев. Долго, очень долго — ты знаешь, какие они живучие. Потом, возможно, и будет затишье. Временно. Общество, каким бы поджавшим хвосты ни было, так легко весь этот режим не проглотит. Рано или поздно появится какая-нибудь очередная самоубийственная шайка. Поверят в себя, решат скинуть неугодного правителя. И на кого они, ты думаешь, в первую очередь нацелятся? Прямиком на Лорда? Или скорее уж на более доступную им верхушку? Вроде Селвинов и прочих высокородных выскочек, да. Понятно. Неудивительно, наверное, что полились подобного рода откровения. Естественный расклад. Отсюда все равно выйдет только один. Можно и вытрясти под конец всю душонку, притворство ведь и так уже содрали вместе с куском маски. — Через пять лет, или через десять, или пятнадцать — Британия опять будет в хаосе. И тебе не понять, но лично я не… — Голос упал. Затух выгоревшей спичкой, которую он, помолчав, исправившись, зажег снова, тверже: — Не хочу, чтобы моя дочь в этом росла. Отец года, иначе не скажешь. Но как бы мысленно Барти ни плевался ядом, что-то было в этой внезапной исповеди. Неловкая, непрошеная искренность. Усталость. Страх, не трусость, а незатыкающаяся тревога, подтачивающая Селвина, стало быть, далеко не один уже год. Пряча слабину, он выпрямился. Расправил плечи, посмотрел Барти в глаза с расстояния — и завершил мысль: — Я просто пытаюсь прекратить этот Ад ещё до того, как он начнется. Съязвить бы как-то, а как? Идей не было. Мотив почти ясен, маячил, проступая через всю туманную неразбериху. Но недостающих частей пазла всё ещё не оберешься. — И в чем был план? Не дать Лорду захватить Британию, а дальше что? Самому править? Ты поэтому себе эту свору собрал — тренировался? — Нет, — ещё один смешок. Тон снова обыденно-человеческий, без всяких ненужных уязвимостей. Селвин просто покачал головой, развел руки в стороны. — Как видишь, с лидерскими качествами у меня не особо задалось. — Тяжелый выдох. — Да неважно, кто правил бы. Кто угодно будет лучше Лорда. — Ты это серьезно сейчас? Какой-нибудь дуболом вроде Фаджа лучше Лорда, который наведет наконец порядок? — О, всё же идеальная вы с маглой пара. Твоя безоговорочная вера в Лорда настолько тебя слепит, уже просто смешно. — Барти приподнял бровь, отозвавшуюся нытьем. — Тебя не смущает, что он даже не… даже не человек? Черед Барти не то усмехнуться, не то фыркнуть. — Да, и младенцами завтракает, и в гробу спит. Ты от кого этих баек понаслушался? — Не в этом дело. Он буквально воскрес. Появился из ниоткуда, на полвека моложе, чем должен быть. Никто не может обмануть смерть, Крауч, никто с того света так просто не возвращается. Сказал бы это Лестрейнджу, местному любителю некроманщины. Извиниться что ли потом перед ним за неоправдавшуюся мнительность… — И не только. Ты хоть одну эмоцию на нем видел? Хотя бы раз? Да он же какое-то чертово… абсолютное зло. Я тоже не образец морали, — указал Селвин на себя, — но во мне и то есть человеческое. Да даже в тебе. — Рукой на Барти. — Это уже для меня новость, да, но и ты, надо же, не последняя бездушная тварь, как оказалось. Так щедр сегодня на приятности. Ещё немного, и краснеть бы. — В Лорде и этого нет. Это то же самое, что посадить во главе какую-нибудь магловскую вычислительную машину. Всё во благо наиболее эффективного результата, неважно, сколько людей передохнет в процессе. Оголялась нервозность, злоба, вымещая ту ровную усталость более громкими, давящими на виски нотками. Простой вопрос-ответ скатывался в непонятные проповеди. На кой черт? Выговориться? Подискутировать? Не думал же, что переубедить Барти может? Судя по тому, что перескочил следом на личности — да. Пожалуй. — Что тебе дал Лорд? Ты отдал службе треть жизни, и для чего? Пошел против родного отца, твоя мать мертва. — Желваки Барти дернулись. — И теперь — она! Тон взлетел почти криком — и вслед за голосом рука. Широким, резким жестом в сторону, туда, где была сейчас где-то магла. Хотелось бы верить, что ещё живая. — Ты думаешь он её пощадит? Только потому что она твоя? Рука небрежно упала вниз. Презрительная усмешка перекосила разбитое лицо. — Очнись, Крауч. Ему плевать. Селвин почти это прошептал. Шипел, сцеживал яд. Не моргал, и этот взгляд, раскрытый, кричащий на него хлеще голоса, неприятно шевелил что-то во внутренностях. Вглубь пробирался, лез, копошился там, мерзость такая. — И на тебя, и на психичку Лестрейндж, и на всё преданное ему пушечное мясо, на всех, кроме власти. Сколько бы лет ты ни прослужил. Нужен ему, только пока полезен. Безупречный солдат. Как только он прознает, что у тебя появилась слабая точка… от тебя, может, и не избавится, больно уж ценный кадр. Но все твои слабости выкорчевает, и глазом не моргнув. Да хватит уже. Завязывай. Расстарался-то как, главное. Такой у него метод промывки мозгов — перечисление очевидностей? Как будто Барти сам не в курсе, что магле не жить. Как будто не в курсе, насколько вляпался. И всё-таки почему-то не перебивал даже. Не насмехался, не спорил, вообще ни единой эмоции не выдал, стоял и смотрел, молча, пока в ладонь, зажимающую плечо, вытекала кровь. Лихорадка возвращалась. Барти надавил на рану сильнее, пытаясь унять дрожь. — Но послушай… Селвин вдруг подался ближе. Опять. Так близко, что через муть полусознательности каждую его ссадину можно рассмотреть — результат собственных стараний. Отпечаток недавнего, по-прежнему сочащегося сукровицей ожога на шее, уходящего под обожженную мантию. И впивающиеся в Барти глаза, в белках разрисованные красными прожилками лопнувших капилляров. Тон — ещё ниже. Для пущей доверительности: — Если ты не выдашь меня Лорду… — Ты совсем оборзел? — Послушай, — повторил Селвин сквозь зубы. — Если ты не выдашь меня Лорду… и я закончу ритуал… уже не с Софией, разумеется, — уточнил он, и её имя из его уст неприятно поцарапало череп. Барти двинул плечом, сгоняя болью отвратное, непонятное чувство. — Это высвободит такую силу, что с лихвой хватит отправить Лорда обратно туда, откуда он вылез четыре года назад. И никаких больше прислуживаний. Больше не надо будет считаться ни с чьим мнением. Уголки селвиновских губ, разбитых в мясо, затягивающихся уже бурой коркой, дрогнули подобием улыбки. — Просто представь. — Едва слышно. Вкрадчиво. Облезлый бархат шепота. — Свободная жизнь. Со своей маглой. Где и сколько угодно. Уймись ты уже… Нет, он всерьез верит, что склонит сейчас к выгодному ему выбору? Что тут вообще может стоять вопрос о каком-то там выборе? Между кем и кем, прости его Мерлин? Где Темный Лорд и где какая-то магла… Он посмотрел, в который раз, на проем. Как будто мог увидеть через него, через все коридоры, стены — её. Где-то там. Отбивающуюся от стаи отморозков, пока он тут… — Ты же понимаешь, — не оставлял ему ублюдок шансов самому всё обмозговать. — Что она единственная осталась, кому есть до тебя дело? До тебя, Крауч, а не твоих умений, которыми ты можешь пригодиться. Взгляд Барти, отрешенный, вернулся к окровавленному лицу. Селвину самому не смешно? Сам же только что напомнил, сколько Барти служил Лорду. И как долго Барти знает девчонку? Несколько месяцев? Горстку недель, если выкинуть лишние дни, когда не виделись? Ха… Здесь и жалкой полусекунды не могло быть на раздумья. Не могло этих раздумий вообще быть. А секунда всё-таки затянулась. За ней другая. Одна. Вторая. Третья. И всё дальше — повисло это неоднозначное, очень чреватое молчание, пока Барти непозволительно долго… думал. *** Думай, думай, думай! Нужно выбираться отсюда, а пока София только пряталась, сама не различая, где, куда, как, откуда силы, почему не завалилась ещё в угол и не отключилась. Тело само, ей неподвластное, непостижимыми рефлексами, бросалось из укрытия в укрытия, короткими бережками через тьму, лишь волей Божьей ещё не словив ни одну пулю. А те следовали за ней, выстрелами, — за каждым её перемещением. Ещё и тратит, сволочь, её патроны… — Какая вертлявая пакость, — не преминул медведь полюбезничать. — Долго тут плясать будешь? Пока сознание не потеряет. Судя по всему. Где-то там кабан, на полу в темноте, до этого стонущий, хрипящий тихо, уже совсем смолк. Отправился в беспамятство вперед неё? Не умер же? Так или иначе — минус одна угроза, хотя лучше бы она продолжала воевать с ним, чем с этим. Пальцы прощупали дно внутреннего кармана под сердцем. Сколько там пуль? А у медведя?.. Если посчитать. Одну она потратила в зале на культиста, вторую — на медвежью руку. Здесь прозвучало всего три выстрела. У него одна? Не будет же он тратить её попусту? Или он не проверял, сколько там внутри? Есть ли шанс, что после очередной перебежки он растратит последнюю, и тогда силы сравняются? Очень, очень притянутое «сравняются», потому что безоружный медведь и безоружная она — отнюдь не одно и то же. Ему одного удара лапой хватит, чтобы её выключить. На повторную выходку с химикатами София не решалась: это ещё нужно приблизиться к нему. А пока у него револьвер — риск мог себя не оправдать. Прижавшись спиной к полкам, София прикрыла глаза. Жарко. В коридорах холодило сквозняками, а сейчас адреналин грел опять кровь, кожа горячая, пряди липли ко лбу и вискам. Сухие ноющие губы продолжили беззвучное:

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем…

Вдох. Ещё один бросок — за другой угол.

не убоишься… язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…

Выстрел не грянул. Экономит всё же? Придерживал последний патрон. София заозиралась: проход в коридор поблизости. Хоть так. Бросить свое же оружие придется, да, но что от него толку, если Софию им же и продырявят?.. Лучше спасаться сейчас с пустыми руками, чем потом, подстреленной. Опустившись ниже к полу, она нырнула за производственную тележку, достаточно вытянутую, чтобы за ней, за этой оградой, миновать часть пути к выходу. Выскользнула — и бегом. Коридор дыхнул вновь прохладой в лицо. Тянулся вперед и вилял бесконечными развилками. На этот раз она, однозначно, слышала погоню. Тяжелые, теперь уже торопливые, спешащие за ней медвежьи шаги. Не бежал — не мог? — но следовал по пятам, и София затащила себя в первый же попавшийся ей боковой проем. Узкий, тесный сервисный проход. Чуть-чуть замедлилась, совсем немного, пытаясь дышать, накопить силы и побежать быстрее дальше. Напряженно, оступаясь на каждый шаг от боли в ногах, пересекала это тесное пространство. Прошла мимо. Сперва. Мимо чего-то, за что рассудок зацепился случайно совсем. София остановилась сразу же, как догнало осознание. Секунду постояла, обработать увиденную лазейку, и вернулась на несколько шагов спиной назад, посмотреть ещё раз. Крепежный щиток. Стандартное оборудование пожарной безопасности — по мелочи: огнетушитель, конусное ведро. И аварийный топор. Запрятался в глубине, за уже отчасти разбитым стеклом. Небольшая дыра. Чтобы не порезать о края руки, София саданула по ним сперва локтем. Дважды — с первого раза не получилось, только ушибла руку. Со второго удара стекло поддалось. Рассыпалось со звоном, расчищая путь. София схватила оружие обеими руками. Лезвие сколотое по краю, но по-прежнему грубо-острое. Ручка засаленная, деревянная, с отбитой краской. Увесистая. София примерилась, взвесила — тянуло кисти вниз, нагружало предплечья. Хорошо. Эта тяжесть как раз и ощущалась восхитительно правильно. Рваный выдох — почти смешком. Как встретить старого, давно позабытого друга. Ещё раз взглянув на оставленный позади проход, София двинулась вперед, теперь уже в поисках не прибежища, но удобного для западни места. Первое же помещение показалось вполне для того пригодным. Тьма здесь совсем плотная, вспоротая только какими-то железными палками, обломками стержней… арматура? Торчала где-то прямо из бетона, где-то просто сваленная гнездом металла. Вглубь София не пошла, осталась прямо за дверным приемом, прислонилась ноющей спиной к стене. Ждала. Время здесь совсем зыбкое, и по ощущениям — ждала она бесконечно долго, прежде чем послышались шаги. Лишь бы медведь наступил на её грабли. Пожалуйста, Господи, лишь бы… Совсем близко. Уже рядом. София бегло перекрестилась на всякий случай, сжала покрепче рукоять. Тень в проеме сгустилась, прорвалась вперёд, и из неё вытянулась массивная рука: ствол револьвера прошел внутрь первым, ощупывая наперед пространство. Вот и славно. Используя против него свою же недавнюю оплошность, София замахнулась. Всем телом, рывком спины, плеча, всей накопленной злости, скрученной в удар. Топор рухнул сверху-вниз, чуть по диагонали — ломаной дугой. Надрезало предплечье глубокой открытой полосой ткани и мускула. Медведь коротко рыкнул, сперва револьвер удержал, но дернул рукой, чтобы выдернуть лезвие из прорубленной борозды, и пальцы всё же разжались. Револьвер соскочил на пол. София одной ногой пнула его глубже в комнату, дальше от медведя. — Ты же знаешь… что чем больше натворишь сейчас… — заговаривала она его, пока бралась за рукоять удобнее, меняла хват, — тем хуже тебе же придется, когда мой колдун до тебя доберется? Ты и так уже отличился. Ему бы уже начинать молить о пощаде, да и этого будет недостаточно, чтобы колдун хоть немного сжалился. Нет, всё продолжает и продолжает, закапывать себя по самую глотку… — А ты думаешь, что победит твой? — басовитый, уничижительный смешок. — Правда думае… Лезвие топора взметнулось в новый замах — София оборвала его на полуслове. Не всадила так, как хотела. Задела плечевой массив, неглубоко, соскользнуло, медведь только рявкнул нецензурщину под нос, вильнул вбок. Тяжесть оружия заносила. Мышцы запротестовали, когда София крутанулась и ударила опять. Урод увернулся. Неуклюжий из-за своих габаритов, всё равно ускользнул из-под кривой траектории. Металл чиркнул по металлу двери, высекая искры. Брызнули яркой россыпью. Вибрация по рукояти едва не выкинула топор из слабых пальцев. София скрипнула зубами. Медведь рванулся, к ней, попыткой садануть или выхватить оружие: занести топор лезвием к нему она не успела, поэтому просто выбросила руки вперед и вверх, тараня тупой частью прямо в морду. Хруст. То ли топора, то ли медвежьей челюсти. Пока медведь хватался за ушибленное место — несколько торопливых шагов назад. Расширила дистанцию для размаха. Ещё раз. Вкладывая весь свой вес, с разворотом, удар. Мимо! Прямо в гнилую щель, Господи Боже, да черти бы его задрали. Сердце вдруг грохнулось в желудок, когда София потянула сразу же рукоять на себя — и та вылетела из щели чересчур резко. Без лезвия. Осталось вбитым клином, отломленным куском в стене, уже густо заляпанным кровью, но недостаточно скользким, чтобы вытащить. У неё в пальцах — только бесполезная деревяшка, на которую София посмотрела потерянно. Хватаясь как за спасительную соломинку. Что её не спасёт. — Что, проблемы? Лапища медведя метнулась к ней, София не успела среагировать, — обхватил челюсть, сдавил, мог запросто череп ей разломить, одной рукой. София дернула головой, не чтобы скинуть, чтобы вгрызться. Уже по их традиции. Зубами вцепиться в его кисть. Наученный, он не стал повторять ошибок, второй рукой сразу же отодрал её от себя, попросту смахнул, как мошку. Один небрежный толчок, и она отлетела. Позвонки, лопатки, затылок — всем телом встретилась с полом, беспомощно по нему прокатилась. Тут же рывком на локти, поползла назад, перевернулась, судорожно искала и взглядом, и руками револьвер. Очертания дула. Ближе к ней, чем к медведю. София бросилась вперед. Рукой, ближайшей, правой, потянулась к спасению. Дрожащим веером пальцев, кончики уже почти ощутили знакомый холод ствола. Он опередил. Нагнал больно уж резво для такой туши, откуда в нем столько прыти, после всех ран, пули в руке, засечек топором?.. Эту мысль раздавило вместе с кистью, которую накрыло тяжелым ботинком. Ударом. Со всей дури — пригвоздил её пальцы к полу. Боль взорвалась вспышкой, обжигающе-белой, а он не отпустил, не убирал ногу, давил, с мерзкой ленцой, продавливая сухожилия, фаланги, дробил кости в крошево. Ужасный громкий хруст слился с неожиданно пронзительным звуком, рвущим слух. Эхо взвилось по стенам, грудам арматуры, прошило коридоры, закрутилось, казалось, по всем этажам. Гортань, легкие, ребра драло. Это она?.. Её голос? Её собственный крик, возвращённый ей сотней пустых железных глоток склада. Дикая, первобытная нота, располосовавшая горло. София захлопнула себе рот, глуша рев, лишь бы колдун не услышал. Скулила в ладонь. Вся кисть — каша, отдающая током почти до плеча от попыток шевельнуть хоть одним пальцем под жесткой грязной подошвой. Медведь чуть сместил вес, как нарочно, усугубляя, так, что один из разломленных суставов будто бы съехал, назад, в сторону, расклинился. Ещё более яркий пламенный всплеск объял туловище дрожью. Воздуха в груди уже не было. Диафрагму выкрутило спазмом, София распахнула губы попыткой захватить кислород. Сама себя вышвырнула из этой боли на берег, заставляя отключиться от неё наглухо. Переключиться. Увидеть. Медведь уже наклонялся, чтобы подобрать револьвер. Да будь ты проклят. София оттолкнулась носком ботинка от пола. Второй рукой — крутанула револьвер рукоятью к себе, поймала, перехватила. В пелене потерялось, как она успела взять его удобнее, нашарить спусковой крючок. На рефлексах — бездумно — дулом к ноге медведя. Грохот выстрела, забившего уши, заглушил чужой болезненный вопль. Пресс исчез с руки: София только увидела, но не почувствовала, боль никуда не делась — как объяла, так и обгладывала каждую фалангу. Медведь качнулся, и София не медлила, соскоблила себя с пола, вскочила на последних каплях адреналина. Врезалась плечом в его корпус. Специально, только бы повалился — не удалось бы, не будь уже прострелена нога. Но накренился. Сперва. Попытался устоять. Не устоял. Булыжником рухнул назад. Прогремел не грохот — влажно-глухой, вязкий звук, сродни колу, вогнанному в сырую землю. Упал прямо на груду металлолома. Не плашмя, а как-то… как будто бы… ещё навесу. Под странным углом. Левитировал верхней частью туловища, каким бы безумием ни звучало. Софии мерещилось? Реальность заплывала причудливыми пятнами. Ступив ближе, настороженно, обойдя его сбоку, она пригнулась. Всмотрелась. Конечно, не левитировал. Остался на подпорке: арматура под ним толстой ржавой иглой торчала из бетонного куска. Вошла глубоко, но не насквозь. Медведь кряхтел, хрипел, держался за проткнутое плечо, крутился попытками подняться. — Падут подле тебя тысяча, — отрешенно возобновила София чтение недавно начатого Псалма, на этот раз вслух, — и десять тысяч одесную тебя. Уже не с той яростью, с которой зачитывала проповедь козлу. Меланхолически. Потому что слова обращены не медведю вовсе. Ей самой. Её ботинок лег на его грудную клетку. Учуяв, что грядет, медведь рванулся и сам же об этом пожалел: взвыл, когда от неудачного рывка арматура двинулась внутри мяса. Оставалось ему только смотреть на неё снизу-вверх. Затекшими мукой, упоительно бессильной злостью глазами. — Но к тебе не приблизятся. Только смотреть будешь очами твоими… София медленно перенесла вес с одной ноги на другую. Его грудь сжалась, почти ощутимо перекатывались под подошвой мышцы. — Только… попробуй… долбан… ая… ты… су… ка… Уже слишком вялые для того конечности попытались убрать её ботинок. Лишь скребанули неповоротливыми пальцами по голени через слои мантии и юбки. Тогда София надавила резче. Полностью встала одной ногой, продавила его туловище вниз. Насаживая его на пошедшую вглубь тела арматуру. — И видеть… возмездие… нечестивым. Железо преодолело остаток пути. Прошло сквозь. Штык вынырнул наружу блестящим, пропитанным кровью концом. Медведь заорал задушенным хрипом, брыкнулся, выгнулся, наколотый, как пойманный энтомологами мотылек. Те укладывают насекомых в свою коллекцию обычно аккуратно, любовно, ровно посередине крошечного тельца. Этот экспромт — совсем кривой: железка торчала из плеча. Примерно там же, куда угодила пуля колдуну в том месяце, а значит, вероятно, несмертельно. Ещё дышал. Его голова упала подбородком на грудь, плечи ломано, судорогами, поднимались и опускались. Будет жить, только лишь прибитый теперь. Немощный. Жалкий. Убогий. Ненависть копилась с каждым оскорблением, что выплевывал рассудок. Вместе с болью, нарастающей в кисти: теперь, когда угроза была не на первом плане, мозг переключился вновь на худший очаг. И боль, и гнев, всё росло, стремительно, заполняло полое пространство костей. Стучало, дрожало, звенело. Ребра вот-вот разойдутся. Вертикальная трещина на душе, рвущая грудь вверх, карабкающаяся по трахее, подступающая к небу… Вырвавшаяся. Криком. Заглушенным собственной рукой, зубами, закусившими здоровую кисть, чтобы не так громко, но кричала, глубоким, утробным воплем, пропекающим внутренности. Отступила уже от медведя, согнулась, выдавливала из себя всю эту скопившуюся гниль, пока не иссяк воздух. Тишина после этого забила уши оглушающей пустотой. Лишь шумное дыхание. И напоследок: — Какие же вы все твари!.. — зарычала она сорванными связками. Выжженная до основания, как маленький разобиженный ребенок, всего-навсего пнула со злости медвежью ногу. — Ублюдок. Медведь вскинул оттого голову, на миг, как за нитку потянуть куклу. Тут же уронил, обратно, подбородком на грудь. — Вы же и шкуры животных носить не заслуживаете… Под стать словам София подцепила кончиками пальцев, державших револьвер, края его маски. Содрала мертвую плоть, брезгливо отбросила в сторону. Лицо ничего ей не давало, обычное неотесанное мужло, с большим носом, небритой квадратной челюстью, прикрытыми в полусознательности глазами. Зато хотя бы снять эту личину анонимности — и уже легче. Уже не абстрактное нечто. Человек. Подобие на человека, собравшее в себе всё гнилостное, что только можно придумать. София взглянула наконец на то, что он сотворил с её кистью. Пальцы так и остались в растопыренном положении, не гнулись, указательный и средний неестественно вывернуты. Неправильные, чужие, взбухшие. Двинуть — прошивало болью, зудом, как кусачими муравьями, расползающимися по всей руке. Исполнилась наконец угроза, кочующая из месяца в месяц. Колдун подобное точно медведю не простит. Эту отнятую возможность лично ей пальцы переломать. Ей нужно к нему. Найти. Вернуться к колдуну — пусть он добьет, пожалуйста, их всех, и кабана, и медведя, пока не поумирали тут от её руки. Кое-как — не с первого раза — София ребром переломанной ладони отодвинула защелку на револьвере, откидывая барабан. Зажала оружие локтем, здоровой рукой залезла в карман, нашла обещанную горстку пуль, высыпала на правую, которую держала тыльной стороной вниз, как подставку. Подцепляла патроны по одному, вставляла в полости. Один выпал из мелко трясущихся пальцев, потерялся в темноте. Ничего. Это ничего. Ещё есть. Ей хватит — более чем. Колдун взял достаточно. А подбородок всё равно задрожал из-за кома, набухающего в подранной глотке. Глаза щипало. Некстати. Очень некстати, совсем, не надо. Всё хорошо. У неё всё в порядке. София выберется скоро. Ей просто надо бы найти колдуна. Добраться до него — это же ведь не проблема? Кто остался? Одноглазый козел? Едва ли он вышел на охоту вместе с остальными. Заяц, сам же ещё днём сбежавший от неё при виде намека на угрозу? И рысь. От которой неизвестно, чего ждать. Мелочи. Сейчас вот только заполнит барабан, и всё… всё… будет… Тихо всхлипнув, София прикрыла слипающиеся глаза, приткнула рукоять револьвера ко лбу, стукнула себя им разок, легонько, просто чтобы прийти в себя. Утерла костяшками жалобно шмыгнувший нос. Всё в порядке. Как же она устала. Не время. Не расклеивайся. Хватит. Выберется, почувствует себя в безопасности — и можно будет разреветься вдоволь. София захлопнула барабан. Прежде чем отправиться дальше блуждать по коридорам, попробовала, насколько удобно теперь будет целиться, левой рукой, без подвижности пальцев правой. Подняла одну, а под неё, как опору, подставила вторую, запястьями накрест. Что ж… хорошо. Хотя бы так. Побрела она как в бреду. Не была уверена, что понимает, куда, сквозь эту тьму, всё больше сгущающуюся — вероятно, только в её глазах, всё-таки, а не на самом деле. Волны боли то наплывали, то отступали. Шатало. Так, что искала каждый раз локтем или плечом стенку, то одним, то другим, размазывалась по ним, умоляя себя не падать, шла извилистой линией, почти что зигзагами. Тело чужеродное, взятое у кого-то взаймы. Один сплошной пульсирующий синяк, нарыв, покрывающийся сухой коркой крови. Тошнило. Будь в желудке что-то большее, чем один съеденный всухомятку сэндвич, давно бы уже вывернуло. Желчь в итоге просто собиралась глубоко в пищеводе, жгла и выход не находила. Тот, кто претерпит… выстоит всё до конца… спасется. Через размягченное собственным жаром пространство София продвигалась на звук: шум вдалеке возобновился. Свист. Грохот. Ей куда-то туда. Недалеко. Как маятник, единственный светоч во мраке. Едва ли колдун одобрит, если в ходе дуэли она рухнет посреди зала полутрупом, опять помешает ему, но она не могла иначе, не знала, что ещё ей делать. Ведомая хоть какой-то целью, только так держащаяся на ногах, и неважно, что будет потом. А потом — впереди — поворот за угол. София завернула. Налетела на кого-то, на непонятную тень, силуэт, очередную угроза. Отскочили друг от друга. Перепуганные. Обе. Рысь? Замахнулась на Софию чем-то — молотком? — только вот не ударила, не стала, а её палец уже почти вжался в крючок. София одернула себя в последний момент — неизвестно, почему, как, просто выдернула сама себя за шкирку из прострации, вовремя остановила. «Вовремя», потому что рысь и не нападала. Вверх к первой поднятой — вооруженной — руке медленно потянулась и вторая. Пустая. Сдающимся жестом. Брови Софии дрогнули. Чего она?.. Почему? Коридор полон всплесков: здесь окна? Пропускали молнии. Не опуская оружие, подозревая очередную ловушку, София отступила чуть вбок — спиной к усеянной разбитыми окнами стене, чтобы никто не мог подобраться сзади. Оперлась лопатками, продавившимися больно в скелет. А рысь обескуражила совсем. Попросту выпустила из руки молоток, отбросила — окончательно демонстрируя капитуляцию. — Скажи, — подала она первая голос. Неуверенно. Пробуя сперва почву, высматривая реакцию на действия и тон, прежде чем спросить: — То, что ты говорила о господине… и о том, что мы все сгнием. Это?.. Это какая-то шутка? Разговор по душам? О культисте? Сейчас? — А ты как думаешь? У неё не было ни сил, ни времени, ни желания переманивать культистку, незнакомую ей женщину, с неправильной стороны на правильную, да и что вовсе правильно? Убивать в ритуалах невинных людей ради магии — нехорошо. Убивать невинных людей для удовольствия — тем более не очень здорово, но это не мешает ей быть с колдуном. И всё же почему-то посыпалось. Плотина протекала, капля за каплей: — Ни один колдун… в здравом уме… не стал бы так стараться ради того, чтобы наделить маглов колдовством. — Обрывки фраз еле срывались с пересушенных губ. — Мы ничто для них, разве ты не понимаешь? — Для твоего ты тоже ничто? София стиснула челюсть, неприятно щелкнувшую в суставе. Знала бы она сама. А рысь спрашивала будто и не с насмешкой вовсе. Искренним интересом, желанием понять, как вовсе это работает и почему так. София всё больше уверялась, что выключилась где-то посреди коридора. Ей снится. Это сон. Уж тем более — последовавший вопрос: — Если ты попросишь его о чем-нибудь… он послушает? Заставило нахмуриться ещё больше, насколько вообще позволяли задубевшие мышцы лица. Свои руки рысь опустила плавно, а София всё держала, не опускала прицел, как бы те ни дрожали уже от тяжести. Рысь продолжала тщательно выбирать слова. — Я… — Пауза. Молния озарила пятнистую маску. — Я не причинила же тебе вреда, правда? Софии не нравилось совсем, куда это всё клонит. — Потому что не хотела. И не хочу. Я только делала, что велит господин. Не больше. Не меньше. Начавшая расходиться пробоина в рысьей личности внезапно совсем затрещала, выпустила наружу дрожащее: — Я просто хотела… чтобы моя проклятая жизнь… обрела хоть какой-то смысл. Интересными методами. Сорванный вздох — рысь держалась на грани, лавировала по самому краю задушенной истерики, судя по скачущему вверх-вниз тону: — Ты можешь… попросить? Чтобы он меня пощадил? И видя в ответ изумление — добавила отвратительно личным, откровенным шепотом: — Пожалуйста. От которого у Софии самой что-то заскреблось. Гадко. Не жалость, не сострадание, рысь сама выбрала эту дорожку. И всё же взаправду же никак не навредила. Не избивала. Вроде бы. Привела культиста и тем уберегла от изнасилования. Сейчас — сдалась, не думая, не колеблясь, сразу же. Напуганная не меньше, чем София. Затянутая в эту сеть культистскими манипуляциями, попросту марионетка с промытым рассудком, который, вот, проклюнулся и отрезвел под угрозой жизни. Поздновато, но лучше так, чем никогда. Колдун её не пощадит. В любом случае. Оставить сектантов живыми — не выполнить поручение Антихриста. София не знала нюансов, при этом не сомневалась: устранение любых свидетелей, ещё и напрямую связанных с культистом, «Пожирателем Смерти», тоже обязательная часть задания. Вероятно, он и шакалиху, сегодня отсутствующую, найдет тоже, лишь бы замести все следы. София помолчала, вслушиваясь в раскаты грома, как в успокаивающую мелодию. Вердикт прозвучать чуть ли не с виноватым, Господи, оттенком, за который себя же прокляла: — Могу попросить только убить быстро. По сравнению с тем, что ждет кабана, медведя, козла и зайца, если к тому времени доживут, — даже это милость. Роскошь, на которую София отнюдь не обязана идти. Из-под рысьей маски донесся глухой смешок. Безрадостный совсем, обреченный. Кивок головой, как будто этого она и ожидала, не смела верить в лучшее. Её рука потянулась к голове, подлезла под ремешок, держащий гниющую животную плоть, и попросту стянула её с себя, оголяя женское лицо. Чуть старше Софии, может, немногим ближе к тридцати. Заплаканные глаза, потеки слез на щеках. Откинув неприязненно маску — с корнем выдирая свою принадлежность к этому безумию, — та лишь еще раз взглянула на Софию и поспешила исчезнуть в темноте коридора. Прятаться. От колдуна, который её так или иначе настигнет в любом уголке этой Преисподней. Это не должно касаться Софии никаким образом. Её и смерти безвинных уже далеко не так трогают. А тут убийца. Сектантка. Абсолютная незнакомка. Осадок всё равно собрался в груди сыростью. София тяжело выдохнула. Затылком прислонилась к стене, прикрыла на пару мгновений глаза. Отдохнет, совсем немножко, — и нужно идти дальше. *** Ну. Можно считать, отдохнул. Диффиндо. Не ожидавший выпада, Селвин закрылся щитом только наполовину — Режущее рассекло ему плечо диагональной полосой, возвращая должок. Следующее заклятье уже отбил надежнее, отступая назад, не упустил возможности кинуть в Барти очередной комплимент: — Ну и гнида же ты, Крауч! — Тебе бы поднатаскаться ещё в ораторстве. Пока слабовато, без обид. Барти — не гений-вундеркинд, но и не такой дурак, чтобы купиться. Что-то от Селвина не поступало таких великодушных предложений до того, как его подпалили, сорвали с него маску и избили. Не уверен, что выберется? Все еще видел в Барти угрозу. С которой проще, как он думал, договориться сладкими воодушевляющими речами, чем рисковать в поединке. Толк от его речей был. Подогрели успевшую остыть злобу, сгустили в один сплошной комок: злобу на Селвина, на маглу, на себя самого, на Лорда, на это долбаное безвыходное положение вещей, где выбирай — не выбирай, Барти не в выигрыше. Движения заедающие, из-за плеча, но быстрые, хлесткие, пока не иссяк запал, удар, удар, удар, всё напролом о щит Селвина, идущий ломкой скорлупой. Барти к своей ране уже попривык за время их милой беседы, была не помехой, лишь очередной точкой на теле, куда оттекала жаром злость. Выпускала ту наружу, сочилась кровью, ядом, змеиным, по-гадюжьи мерзким. Как сбрасывают рептилии кожу. Через боль выгнать из себя всё, всё, что накопилось, всё в удары палочкой, формулы, магию, очиститься от гнили, ожить, покончить со всем. Селвину приходилось хуже: ещё не приладился к новому увечью, отбивался кое-как. Пыль вздыбилась, пряча его рассеянный силуэт и в дымке, и в дроби света от вспышек. Слепило глаза. Взгляд уже в расфокусе, сбоил, зал плыл и жалил всполохами. Да сдайся ты уже, вредитель. Ни проклятья в отместку воткнуть не успевал, какая тут дуэль? Чужой щит выстоял очередной таранящий его луч, но своего же хозяина оттолкнул инерцией к глыбе камней. Селвин влетел спиной. Чудом устоял, сместился вбок — и за гору завалов, поглотивший заряд следующего заклятья. Скрылся. И кто из них гнида-то, а? Не человек — насекомое, в любую щель пролезет, чтоб его. Что дальше? Передышка, зализывать раны, или стрельнет исподтишка? Барти не расслаблялся, въедаясь злыми глазами в пространство по обе стороны его укрытия, прикидывая, откуда пальнет. Легкие поглощали кислород как бешеные. Еле переваривали эту спертую пыльную гущу, от которой грудина грозила напомнить о себе и зайтись кровавым кашлем. Поднять что ли эту кучку в воздух? Сил хватит? Зрение совсем темнило. Сколько из него вытекло? Кофта на плече липкая, горячая, мокрая насквозь. Тьму очень кстати — и некстати — разрезал луч. Чересчур яркий. Прямо из завалов, из которых гаденыш даже не сунулся, не рискнул. Луч не в Барти, хотя он дернулся сразу же, чтобы прикрыться Протего. Вверх. Туда, где от этого пущенного вверх мощного взрыва огрызки потолка последовали за предыдущими. Бетон раскрошился, и Барти кинулся от обвала вбок. Сквозь толкучку камней поменьше, градом осыпавшей со всех сторон. Успел, кажется… Или не успел? Пустота. Игольчатый звон, протыкающий череп по всему периметру, в остальном — ватная тишина, перемоловшая остатки мозгов, судя по всему, иначе Барти не понимал, что вообще… как и в прошлый раз — не мог сходу сообразить, в каком положении находится. Попытался найти в этой неразберихе собственные конечности. Нога, нога, рука… Где ещё одна рука? Сердце шарахнулось в ребра, потому что Барти её не чувствовал, дернулся — движение оборвалось громким мокрым хрустом в локте. Его локте? Ещё как в его — боль добежала несколькими секундами позднее, такая скотская боль, что весь воздух выдавило из груди стоном. Вся левая рука в капкане рухнувшего на неё обломка. Барти попробовал сдвинуть правой: ни черта. Тяжелая, слишком, ни на дюйм не сдвинулась. Тогда он попытался всмотреться в зал, плавно оседающий после взрыва, найти рядом палочку, пошарить по полу. Где? Где, мать её?.. Проморгавшись, стерев с век излишек грязи, Барти её различил — в нескольких ярдах от него. Не дотянуться. Как бы ни старался — здоровой рукой, ногой, чем-то подцепить, подвинуть к себе… — Я же предлагал тебе более благоприятный для всех вариант, — раздалось из пыльной завесы. Злорадствовал? — Сам отказался. Нахер пошел. Вслух Барти даже ответить не мог, горло перехватило позорной, ни капли не своевременной паникой. Сглатывая кровь с землистым привкусом, напрягая мышцы всего корпуса, пробуя разную опору — силился вытащить руку. Мертвая тяжесть. Пальцы под ней дергались, из-за каждого рывка, сами по себе — перебитыми, раздавленными нервами. Шаги приближались. Селвин и сам, вроде бы, временно потерял палочку — судя по тому, как силуэт наклонился, подобрал. Хотя бы не его палочку, всё ещё лежащую к Барти и глумливо близко, и катастрофически, блядство, далеко. Барти опять уперся. Ногами в пол, всё тело как рычаг, только бы убрать хоть часть веса с руки. Позвонки от напряжения стесывались друг от друга, как и зубы, стиснутые до пределов челюсти. По вискам катился холодный пот. Ну! Ну же… Беглый, нервный взгляд на Селвина — на фоне латал пока свое плечо, чтобы сперва остановить кровотечение и только потом уже переходить к десерту — добить. Руку пронзило острым покалыванием. Чересчур резким. Жалами прокололо всё предплечье. Кровоток запустился?.. А это значит?.. Сдвиг есть, камень приподнялся. Во-от, вот, давай же, вот так… ещё чуть-чуть… плечо пошло назад попыткой вытащить онемевшую конечность. Локоть хрустел — и слышно, и ощутимо, смещались мелкие осколки кости внутри перелома. Прогресс жалкий. Меньше дюйма в обмен за все приложенные усилия, а силы и так утекали, сжигались каждой секундой тщетных, отчаянных попыток. Да давай же, сука ты такая… Барти колотило. Душила безысходность, потому что со своей раной Селвин уже заканчивал, успевая попутно болтать: — За свою маглу не переживай, держать её теперь ещё месяц нет смысла. Избавлюсь от неё безболезненно. Уж спасибо тебе огромное. Утырок. И тон ещё такой мразотный, делал вид, что не насмехался, как будто и впрямь услугу ему оказывает. Предсмертное товарищеское одолжение. Подходил ближе. Почему издалека не пристрелит? Зрение подводит, сам же себе этим взрывным маневром сбил прицел? В глазах, наверное, рябит? У Барти — да. Едкая белизна, искры, сыплющиеся вместе с зарядами боли, отдающей во всё тело. Если до этого он неосознанно мог ещё жалеть бедную руку, то теперь — от мысли, что все эти сутки, весь этот веселый вечер зря, девчонка всё равно помрет здесь, от его клешней, — потянул намного резче. Чувствуя, как грани камня дерут мясо сквозь рукав, вшивают ткань в расходящуюся кожу. Кровь смазала предплечье, и прогресс пошел бодрее. Сильно бодрее. Всё ещё недостаточно. По кисть. Костяшки застряли, не лезли дальше. Палочка Селвина поднялась, целя в Барти. Кончик уже тлел зарождающимся проклятьем. — Можешь помирать спокойно. Одновременно — секунда в секунду — с тем, как камень поддался, костяшки пробились наружу. Рука свободна. Но толку? Не успеет. Ни подхватить свою палочку, ни хотя бы откатиться. Миллисекунда, и всё. И выстрел. Саданувший по ушам не привычным магическим свистом. Огнестрелом. Это-то ещё откуда?.. Откуда-то сбоку — Селвин отразил щитом, обрывая начатое проклятье, повернулся, чтобы ударить взамен по возникшей из ниоткуда угрозе. Барти согнал оторопь. Даже не посмотрел в ту сторону, действовал мгновенно. Опора на здоровый локоть, резкий выпад ногой вперед: подсечка. Удар пришелся в голень, выбил твердость из-под чужих ног. Селвин свалился на пол рядом. Тут же попытался встать. Барти обхватил его голову рукой. Коротким резким движением — приложил виском о ближайший камень. Сработало не сразу. Селвин прохрипел что-то, уже ослаб, но рванулся, мотнул подбородком, попытался вырваться, палочка опять зажглась. Не смог. Уже второго удара хватило. Контрольный. Сопротивление исчезло, Селвин окончательно размяк. Висок расшибло, собираясь на бетоне под ним густой, мутно-алой грязью. Веки сомкнулись. Кончик его палочки медленно затух. Барти откатил её подальше и подождал ещё немного: убедиться, что это не очередной его фокус. Нет. Не двигается. Дышит, но не двигается, слава Мерлину. Наконец-то. Только после этого Барти позволил себе его отпустить. Выдохнуть. Откинуться назад, провалиться в яму из боли, где рука — не рука вообще, а горящий, пульсирующий жгут. Приштопали лишнюю конечность. Плечо не лучше. Его всего просверлили, изрешетили, отпинали камнями. Неудачный вздох — простреливало под лопаткой. Вздохнуть поглубже — спазм в ребрах, вырывающийся хрипом. Лечь бы и лежать. Если бы. Барти перевел вбок свинцовый взгляд, захватывающий обстановку не полностью. Кусками, рывками, кадрами. Обломки, пыль. Красная пелена — видно, ему и лоб взрывом прорезало тоже, стекала липкая дорожка на бровь и веко. А самое главное. Мелкий потерянный силуэт, проглядывающийся сквозь туман. — София, — хрипло, сглатывая кровь, наверное, только чтобы самого себя убедить, что это она. Живая. Настоящая, никакой не предсмертный бред. Не мираж. Как минимум из-за того выстрела, промазавшего, но спасшего его, и какая же это нелепица, Мерлин побери. Это вроде как ей тут изначально пристало быть девицей в беде. Пистолет по-прежнему у неё в руках, которые держала вытянутыми вперед и чуть вниз. На всякий случай. Не могла осознать, что всё. Всё кончено. Он и сам не мог. Сделал наивную попытку подняться на правом локте, тот задрожал, уронил тело обратно боком на пол. Челюсть сжалась со злости так сильно, что по скуле пошла судорога. Начать бы с более простого. Он нашел таки палочку, накинул на бессознательного ублюдка Инкарцеро, и Остолбеней, и ещё Петрификусом сверху. Лишним не будет. Поистрепавшейся силой воли дернул себя после этого на ноги, с опорой на свалку глыб. Мышцы отозвались кислотным жжением. Колени дрогнули, помещение закрутилось, он качнулся. Устоял. Девчонка неуверенно шагнула к нему. Навстречу Барти двинуться не смог бы, зато убрал палочку, чтобы освободить здоровую руку. И когда магла, осмелев, быстрее заторопившись к нему, попросту впечаталась в него, вбивая лопатками в гору камней, — поймал. Прижал её этой рукой к себе крепче. Ребра протестующе заныли. Барти выдохнул в её волосы, зарывшись лицом в макушку. Хрупкая совсем, мелкая, избитая и сплошь покоцанная, но живая, Мерлин, главное, живая. Её пальцы — почему-то только одной руки, — вцепились в него, впаиваясь до того тесно, что одно вымотанное тело мерещилось продолжением другого. Оба в грязи, в крови, в увечьях. Общая, слитая боль двух несчастливцев. Зубами он подцепил перчатку на кончиках пальцев, еле отодрал прилипшую к разбитым костяшкам ткань. Выпустил, уронил на пол. Коснулся свалявшихся прядей голой кожей, чтобы прочувствовать текстуру, закрепить себя в реальности чем-то материальным, не уплыть в затаскивающее его на дно беспамятство. А он на грани. Если бы с одной стороны не подпирали камни, с другой — магла, сполз бы уже совсем, потерялся бы в облепляющей его наглухо черноте. Ни слуха, ни зрения, одна густая, пережевывающая кости дымка. Сквозь которую почувствовал, как затряслись вдруг плечи девчонки. Не мелкой дрожью — крупными вздрагиваниями. В такт сдавленным звукам, заглушенным его пропитанной кровью груди. Это ещё что… Хнычет опять? Барти фыркнул, поставил подбородок на её макушку, обхватил это всхлипывающее тело всей рукой, большим пальцем поглаживая худое плечо. Успокаивать магловских девочек он точно не умел, поэтому что ещё делать? Продолжалось это долго, у маглы запас оказался бездонный, чего не скажешь об опустевших уже резервах его сил, поэтому в какой-то момент он чуть отстранился всё-таки. Подцепил пальцами её подбородок. Вяло ткнулся лицом в лицо. Губами стер влагу на щеке, прямо под мокрыми ресницами. Насыщенный соленый привкус перемешался с медью крови — и её, и чужой, и, наверное, пыли ещё, и чего угодно, да плевать. Убирал просто дорожки слез. Одну, за ней вторую, размазывал эти грязные линии собственной кожей, скулой, губами. Спустился ниже. Ртом ко рту. Закрытым, даже и не поцелуем толком, только прижался, крепко, не двинул губами больше никак. Попытка заглушить плач, как мог. Стоял, не отстранялся, пока не притихла — не сразу, всхлипывала всё поначалу, обдавала кожу прерывистым влажным дыханием. И только когда подуспокоилась: — Убила кого-нибудь? — спросил ей в губы, мурлыканьем саднящего горла. Девчонка чуть заметно покачала головой. Ну и чего тогда ревем? Да нет, понятно, чего. Барти не совсем кретин. Но не поддеть её… было бы кощунством. — Дилетантка. Прозвучал не то всхлип — по новой, — не то смешок. Светящие голубым глаза всё ещё залиты слезами, губы дрожали, но потянуло вдруг их уголки в стороны. Улыбкой. Вот так-то лучше. Барти погладил её щеку, по возможности обходя раны. Сражался с головокружением, тошнотой и желанием рухнуть, но тогда он её раздавит. А девчонка повернула зачем-то голову вбок, кажется, посмотрела на лежащее неподалеку тело. Вздохнула тяжко, размеренно и шумно выдохнула — выровняла порубленное плачем дыхание, прежде чем спросить: — Можно я заберу его голову? Брови Барти приподнялись, вскрывая заново одну из ссадин. Неплохо же у неё настроение скачет. — Я хотела отнести на могилу Лиссы. — То есть оленьих глаз тебе мало? Девчонка замялась. Смущенно повела плечом, и теперь уже, не удержавшись, усмехнулся Барти, таким, Мерлин, облегчением. Магла-магла… — Боюсь, мне тоже нужна его голова… — Для Антихриста? Отвечать и смысла нет, риторический вопрос. Она и сама уже всё поняла. И не только это: о чем-то задумалась себе, помедлила секунду. — Барти… — начала она вдруг совсем другим тоном. — Антихрист будет читать его память? Очевидно. Для этого-то и говорил стрелять по ногам, но сейчас, видя эту настороженность в её глазах, заглядывающих внимательно в его, — уже не был уверен. Стоило ли. — Чужие воспоминания в его памяти… тоже сможет прочесть? — добила она его мысль. Барти прикрыл на секунду веки. Твою мать. Затылок прижался к глыбе позади себя, и пространство закачалось ещё хлеще. Его рука привлекла маглу обратно ближе к себе за талию, заставляя её уткнуться ему опять в плечо. Чтобы самому держаться. Не плюнуть на всё. Не застрелиться прямо сейчас. Одна проблема канула, ей на замену поспешила другая. Вся их с маглой подноготная — в черепушке Селвина. Читай, смотри, наслаждайся. Все подробности. Своей легилименцией даже не подлезть сейчас ему в память, не поудалять всё ненужное. Добить по-быстрому? Извините, уважаемый Темный Лорд, живым предателя взять не удалось. Умер в дуэли. Тогда Лорд стопроцентно копнет в его память, чтобы своими глазами удостовериться, и в любом случае увидит всё, только бонусом ещё будет попытка сокрыть обман. Всё-всё. Тихо. Проблемы нужно решать по мере их поступления. До встречи с Лордом ещё дожить бы. Сейчас на очереди — выдохнуть окончательно. Отловить зверинец, пока просто обездвижить их на то время, что будет латать и себя, и девчонку. А потом, с новыми силами, отыграться уже наконец-то сполна на секте. И за все эти месяцы, и особенно — за все эти бесконечные сутки.