Глава XXXVI. Что посеет человек, то и пожнет

Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнёт: сеющий в плоть свою от плоти пожнёт тление, а сеющий в дух от духа пожнёт жизнь вечную.

(Гал. 6:7–8)

К счастью, отловить зверинец оказалось не так сложно. С косолапым и свинорылым всё совсем просто: не охота даже — сбор урожая, раскиданного маглой. Сама его к ним и привела. Особо-то и не поохотишься сейчас. Тупая боль в плече давно срослась с общим состоянием, Барти и не вспоминал бы, если бы ткань не цепляла засохшую корку крови вокруг раны при каждом движении. Левую руку, болтающуюся бесполезным придатком — мешком с колотым стеклом вместо костей и суставов, — Барти зафиксировал Ферулой, перекинул бинт себе через шею, чтобы раздробленный локоть не поехал дальше. Тем же заклинанием замотал кисть девчонке. На этом его целительские полномочия заканчивались. Дальше уже нужна небольшая помощь извне. Но сперва — зверье. — Это чем ты его? — спросил Барти, не рискуя наклоняться к лежащей на полу кабаньей туше лишний раз. Не выпрямится же потом. И так шатало. Стены качались, коридоры — живые тоннели, то сужающиеся, то расширяющиеся. Одна нескончаемая карусель, с раскиданными по ней полутрупами, один другого краше. Девчонка, обнимая себя руками, смущенно отвела взгляд в сторону. — Какой-то кислотой. Прелесть. У медведя всё ещё интереснее. Сам ли упал на штык или девчонка помогла… Лезть в её голову не будет, чтобы не освежать ей веселое времяпровождение, но попозже, когда оправится, пошерудит в сектантской памяти, чтобы знать все детали. За что именно кромсать. С этой подставки Барти решил его не снимать, пусть сидит. Достать инородный предмет — хлынет кровь, это зашивать его ещё, чтоб не помер в ожидании. Поэтому Барти просто запер его тут, как и кабана, но того — в соседнем помещении, лишая возможности пошушукаться между собой, если вдруг очнутся. Гоменум Ревелио помог отыскать остальных. По одному. Убегать одноглазый козел был не в состоянии. Ещё не оправился от столкновения с маглой. Как отсиживался в одной из комнаток всю ночь, там и нашелся, забившийся в угол. Только успел ужаснуться при виде Барти — да, тот ещё страх, полукалека на пороге, — и на покой. С зайцем чуть проблематичнее. Отыскался в захламленной кладовой, в которой ему очень уж удобно было прятаться, трусился и увиливал от откровенно не самых метких проклятий. Шустрый и куда более ловкий, чем Барти сейчас. Ушастый мерзавец. Всё равно попался, на бегстве через дверь: подбило в спину. И напоследок — рысь. Встретила Оглушающее с какой-то смиренной безнадегой. Не пыталась ни бежать, ни сопротивляться. Барти уже планировал отволочь это очередное бессознательное тело в какую-нибудь запертую клетушку, как других… Из-за его спины донесся тихий голос девчонки: — Убьешь её сразу? Он повернул слегка голову. Через плечо взглянул на неё, на эту бесшумную мелкую тень, блуждающую вслед за ним по коридорам. — Она ничего мне не сделала, — последовало объяснение. Как благородно. Барти фыркнул. Меньше мороки. Невидимое лезвие раскроило горло дугой. Отточенный уже, пресный, набивший оскомину надрез, разошедшийся шире под напором хлынувшей на свободу крови: сначала один сплошной поток, затем уменьшился до бьющих вразнобой струек. Рысь даже не очнулась, очень жаль. Зато минус одна. Трое из семи устранены. Остальные — более живучие — уже не разбегутся. Можно звать Винки. Пускать её внутрь, глазеть на это побоище, Барти не стал бы, поэтому выбрался сам наружу. Хотел один — девчонка навязалась следом. То ли просто не горела желанием от него отлипать надолго, то ли вздумала свежестью подышать. Гроза уже прошла. Если бы не пропитавшийся ей воздух, болото луж и несколько сваленных молниями деревьев, даже и не скажешь, что за буйство творилось ночью. Треск. Чавканье грязи под босыми ногами. Винки материализовалась по первому же зову. Окинула взглядом затопленный лес, демонстративно поежилась, обнимая себя худющими руками, нахмурила безбровый лоб. Прежде чем успела бы увидеть девчонку, отошедшую подальше и привалившуюся боком к одному из стволов, Барти сразу же дал приказание: — Тащи зелья. Лаконичное, потому что, в общем-то, привычное. Не впервой. — Животворящие? — Большие встревоженные глаза забегали по хозяину. По лицу, по плечу, по руке. Оценивала масштаб. — Или обезболивающие? Или те кровяные… бадьяновые, костеростные?.. — Все. Уши Винки дрогнули, но она только важно кивнула — и поспешила выполнять. Храни Мерлин домашних эльфов. Барти провел ладонью по уставшему лицу, сгоняя настырно набегающий сон. Здесь бы и завалился в отключку, если бы не риск после этого не проснуться. И если бы не магла. Стояла к нему спиной, дышала ледяным влажным воздухом. Крошечная, щемяще потерянная фигурка среди всей этой кладбищенской глуши леса. Ни звука не издавала, слившись с обстановкой. От эльфийского взгляда это не уберегло. — Это… мисс? — угадала Винки, непонятно когда уже вернувшаяся. У Барти со счетом времени пока вынужденные неполадки — чуть было не дернулся от неожиданности. Оторвал взгляд от маглы, сдвинул на эльфийку, протягивающую ему обеими руками увесистую, звякнувшую склянками тканевую сумку. Ответа она не дождалась, сама для себя решила, уверилась, что да, «мисс». Сразу закинула следующий вопрос: — Мисс в порядке? О, она-то да. Бодрячком. Врать или не врать… Вот поэтому он и не хотел, чтобы магла выходила. Показывать своей дотошной служанке её драгоценную мисс — себе дороже. — Ну ладно, Винки, спасибо за зелья, — шагнул Барти к девчонке, сумку закидывая на плечо. — Мы пойдем. — Хозяин Барти! Эльфийка топнула недовольно ногой, разбрызгивая грязь. Уже дошедший до маглы, Барти отлепил её аккуратненько от дерева, натянул ей капюшон пониже и, обхватив её плечи одной рукой, повел обратно к складу. Попутно бросил через плечо: — Всё, давай, до скорого. Вслед прилетело ещё что-то злобно бурчащее, Барти не стал вникать. Не очень-то хотел пускаться в объяснения. И уж тем более испытывать на себе весь ушат крепкой эльфийской ругани, который на него точно выльется, если Винки заглянет магле в лицо. На просторах заброшки, уже внутри, он подыскал для перевала относительно удобный на вид матрас — посолиднее, чем тот, на который расщедрились девчонке днем. Мягче, толще, шире. Уселись на нем вдвоем, раскладывая этот наборчик полевого колдомедика. Пока Барти прочищал свою ножевую рану чарами, девчонка отмывала себе лицо: одну из склянок из-под животворящего, тут же ими на пару опустошенную, он трансфигурировал в более пригодную для умывания емкость. Отскоблившая основной слой крови и грязи с лица — хотя бы проступили получше привычные, изрезанные ссадинами черты, — девчонка придвинулась ближе. Подобрала уже знакомый ей пузырек бадьяна. Одной рукой его не откупорить, пробка сидела плотно, и действовали они слаженно, потому что на двоих у них всего две здоровые руки: он придерживал склянку, она откручивала. Он оттягивал ткань, она лила. Потом наоборот. Оттянула надрезанную мантию на своем плече, он полил царапину от пули. Всё молча. Не нужно даже ничего говорить, сама понимала и делала. Обезболивающее — на двоих поровну. Крововосполняющее уже в других пропорциях: ей пару глотков, ему всё остальное. Теперь лицо. С этим сложнее. Проще ей просто окунуться целиком в бадьян, будь того побольше, но такой роскошью они не обладали, и Барти капнул себе его только на большой палец. Точечно проходился по её порезам, достаточно поверхностным, чтобы затягивались без следов. Основательно смазал нижнюю, сплошь разбитую губу. Магла в это время без дела не сидела. Промокнула чистую тряпку, предусмотрительно захваченную Винки вместе с зельями, стерла у Барти со лба слой копоти, там, где разорвало завалом кожу. — Да не надо, — мотнул он головой, когда она забрала у него экстракт и налила себе тоже, прежде чем потянуться к его лицу. Ещё не хватало на царапины бадьян тратить. И так уже на плечо много ушло, а ещё бы подранную левую руку подлатать, когда разбинтует. — Если он дорогой, я найду где-нибудь деньги и возмещу. — Ты-то та еще богачка. Ей на одну склянку пару лет в своем магазинчике горбатиться. И всё-таки он почему-то не одернулся, когда она, недовольно скривив губы на его комментарий, коснулась всё же его лба. Сперва — прохлада кончиков её пальцев, затем — покалывание срастающейся кожи. И снова прохлада. Провела над бровью осторожно пальцами, убеждаясь, что не осталось шрама. Нашла о чем переживать. Барти глянул на вторую её руку, к которой стоило переходить, теперь, когда с фасадом покончено. На очереди сломанные кости. Фините отменило Ферулу: тугая вязь бинтов растаяла в воздухе, оголяя её раздробленную кисть. Шина, оказалось, не сильно спасла положение. Ладонь разбухла отеком, внушительным, как завелось гнездо буйных ос под кожей. Та поблескивала от предельной натянутости, налилась чернильным фиолетом синяков. Фаланги сползли в уродливую геометрию — клешню несгибающихся пальцев. — Ну, — бодро вздохнул Барти. — Всё не так плохо. Сюда бы целителя, если честно. На вылазках ему доводилось возиться с переломами сослуживцев, но не одной рукой и не после суток увлекательных приключений. Девчонка что-то — да, странно — не воодушевилась. Настороженно уточнила: — Это можно вылечить? — Костеростом, — кивнул он на скелетообразные емкости. Только вот есть загвоздка. — Желательно сначала заново пальцы переломать. Иначе срастутся под углом, суставы передавятся, кисть перестанет функционировать вообще. И никакого ей больше шитья. Есть ли толк об этом беспокоиться, если ей жить-то?.. Недолго. Весть девчонка приняла спокойно. Отрешенно взглянула на свою руку, попробовала шевельнуть — пальцы мелко, неестественно дернулись. И совершенно невозмутимо протянула их вперед. Ему. — Закроешь гештальт. Барти с секунду только смотрел на неё — слегка растерянно. Затем на руку. На неё. Она думает, он в курсе, что такое гештант? Спрашивать он не стал, просто неверяще фыркнул, отпил бодрящего зелья. Согнать весь оставшийся фокус в одну точку — на её кисть, которую за предплечье подтянул поближе, положил себе на бедро для какой-никакой фиксации. Взял палочку. Руна удалась не сразу — он сто лет ей не пользовался. Только с третьей попытки над кистью замерцало наконец подобие диагностических чар, которые Лорд заставил Барти вызубрить ещё в первые годы службы. Простейшие, смехотворные почти — просто дрожащая, нестабильная проекция скелета с блеклым очертанием костей. И трещины, подсвеченные красноватым. У колдомедиков чары явно попрофессиональнее, с целым клубком разных оттенков, нюансов, заумной лабудой… но что имеем, то имеем. — Это что-то вроде рентгена?.. — Прекращай сквернословить. У него и так голова пухнет. Буквально. Начавшие работать зелья приливали кровью в виски, дозой искусственно возвращенных — в сотый раз — сил, которым в набитом усталостью теле места было маловато. Бодрящее так вообще подействовало слишком эффективно. До рези в глазах: зрение уже не плыло. Хватало все детали неприятно четкими гранями. Ещё только ощупывая масштаб проблемы, он провел большим пальцем по пястной кости, и та ушла из-под давления вовнутрь. Девчонка зашипела. Перекошенные пальцы опять безвольно колыхнулись. — Глотни-ка ещё обезболивающего. — Его и так мало осталось. — Магла, — сменил Барти тон. — Пей. Неохотно, но послушалась, сделала ещё пару скромных глотков, очень стараясь не допить всё. Великомученица. Барти подождал, когда чувствительность у неё притупится, пока просто присматриваясь, примеряясь, прикидывая, как именно ломать. Две средние фаланги — сплошь в трещинах, та, что поближе к ладони — в крошку. Фрагменты. Съехавшие, провалившиеся дальше, втиснувшиеся друг в друга расколотыми щепками… — Может, просто отрежем? — предложил он непринужденно. Судя по взгляду, идею девчонка не оценила. Ну, как знает. Хруст. Барти вдавил фалангу среднего пальца вниз и на себя, возвращая обломок туда, где ему следовало быть. Девчонка сдавленно вскрикнула, подалась назад — он придержал за запястье, чтобы не дергалась. Это было самое простое. Дальше уже лучше магией. Ориентируясь на проекцию, Барти взял обратно палочку в руку, сжал и разжал на ней собственные пальцы, чтобы вернуть им твердость. Помедлил. Как у них там говорят? С Богом? Поехали. Разломил магией неправильно состыковавшиеся куски. Провернул нужным углом. И дальше. Раздвигал. Сдвигал. Некоторые обломки упрямились, застревали. Импульс посильнее заставлял их поддаться, маглу — заскулить. Тихо, потому что, гордячка, костяшку себе закусила, только бы не выть. Морщилась, жмурилась, но не сбегала, попросту старалась дышать поровнее. Выдох. Пауза. Вдох. Хруст. Пауза. Выдох. Барти сам едва дышал. Не отвлекался. Ему такую ювелирную работу поручать, где точность нужна до одной десятой дюйма, — глупость сумасшедшего, но, увы. Кандидатур других нет. Диагностирующие чары вспыхивали красным, всё новыми и новыми всплесками, в глазах уже рябило по новой, так скотски, что пришлось дернуть головой. Отогнать наплывающие точки, эту тупую боль, стягивающую тяжелой пульсацией череп. В конце концов, фаланги и пястные кости на проекции выстроились в располосованные узорами трещин, но — вроде бы? — ровные линии. — Глянь, ровно? К её взгляду доверия у него побольше, чем к своему. Магла сморгнула выступившую пленку слез, здоровой рукой надавила на уголки глаз у переносицы. Сглотнула. Позеленевшая уже совсем, с испариной на лбу, присмотрелась. Оценила — тихо, хрипло и как-то неуверенно: — Кажется. Да уж. Помогла. — Точно или просто выдохлась уже? — Не знаю. Выглядят ровными. В любом случае, даже если и нет, он сделал всё, что мог. Выдохнул. Мышцы в собственной руке гадко тянуло — не расслаблял их всё это время, встряхнул сейчас, скидывая напряжение. Закрепил результат новой шиной, ещё более осторожно, чем в первый раз, лишь бы не полетели все старания впустую. Костерост магла выпила, на удивление, даже не покривившись, хотя пакость это редкостная. Черед Барти. Все те же манипуляции, снять шину, наложить чары, переломать несколько костей, даже без обезболивающего: такая уже дрянная тошнота скопилась в желудке, что любой лишний глоток грозил полезть обратно. От новых зарядов боли ему всё равно уже ни жарко, ни холодно. Скрежетал зубами, да, но потому что и не старался уже аккуратничать. Всю концентрацию убил на девчонку, а себе — лишь бы отделаться побыстрее, хоть как-то, для галочки. Его-то целители потом подлатают. Разберут и пересоберут заново, можно не заморачиваться. Магла тихо за ним наблюдала. Сидела в сторонке, опустив устало плечи, клевала носом, иногда чересчур низко наклоняя голову. Дождавшаяся наконец, когда он опустошит свою порцию костероста, смажет кое-как подранное мясо предплечья бадьяном и замотает это безобразие бинтами, — робко уточнила: — Что теперь? — Теперь спать, — ответил он беспечно, утягивая её в горизонтальное положение на матрас. Она приподняла брови. Уперлась, не поддалась. — Может, лучше побыстрее тут со всем разобраться и куда-нибудь уже?.. Поделиться с ней, что переломанные кости не очень любят путешествовать сквозь пространство? Если трансгрессируют сейчас, все их усилия — опять в крошево. Или просто расщепом пару её конечностей вывернет… ну и, само собой, череп от сотрясения вовнутрь лопнет. — Спать. Безапелляционно. Руку забрасывая ей на талию, придавливая локтем туловище к матрасу, чтобы не выскользнула. Её желание поскорее отсюда свинтить Барти более чем понимал, но, как уже выяснилось на опыте, во сне всю эту мешанину зелий организм переварит оперативнее. Поспят, отдохнут, проснутся как новенькие. Наверное. А дела и так не убегут. Сидят там эти дела взаперти, ждут своей участи. Девчонка под его рукой так и лежала в напряжении. И неподвижности. Не спешила закрывать глаза, о чем-то размышляла. Какие-то загадочные вычисления в голове, пока сам Барти и два плюс два бы не сложил, настолько хотел уже просто провалиться в несуществование хоть на несколько часов. Наконец — какое-то движение. Её пальцы нашарили пуговицы мантии. Извернулась, всё так же под его рукой, стянуть одежку с себя. Неуверенно, почти смущенно. Чтобы укрыть тканью их обоих, насколько хватило. Мерлин милостивый. Да. Как это так. Спать и без одеяла… Барти усмехнулся, но не поглумился, просто пододвинул её тело — опять полуголое под этим импровизированным укрытием; горячее от заново подскочившего, как и у него, жара — ещё ближе. Устроил и себя, и её поудобнее. Зарылся пальцами в некогда светлую, теперь грязно-алую копну у неё на затылке и оставил руку покоиться в тепле её прядей. Прикрыл ноющие глаза. Хотелось бы сказать, что сон, в таком-то своеобразном уюте, пришел и забрал плавно, мягко, да только вот не совсем. Кирпичом по голове. Секунда — и отрубило. Пробуждение вышло более щадящим. Мутный подъем сквозь трясину. Сначала ничего, блаженная пустота мыслей, только вялый пульс и размеренное дыхание. То ли его собственное, то ли чужое. Тепло вплавленного в него за ночь тела: щекой к его груди, худые руки обвивали его туловище, ноги переплелись. Клубок конечностей. Барти попробовал разлепить один глаз и сразу пожалел. Скривился: тускло-серый, противный свет резанул по сетчатке. Уже рассвело. Как давно? Взгляд ломано запрыгал по залу, цепляясь за детали, медленно возвращая контуры пространству. Понимание того, где он и что было. Веки слиплись обратно. Организм требовал продолжения спячки. Постдуэльное похмелье. Острой боли, кажется, нигде уже не было, растворилась в галлонах зелий, но ломота, как при температуре, никуда не подевалась. Сбилась в мышцах, вварившихся в измотанный скелет. Плечо гудело, в руке — отвратный зуд, и ведь никак не почесать изнутри. От наслоения смешанных друг с другом отваров мутило, прегадко, въедливая горечь сгустилась под языком. Мысли в черепушке крутились со скрипом. Голова чугунная, Барти сдвинул её совсем немного, только чтобы носом уткнуться в пахнущую гарью макушку. Шумно, лениво набрать в грудь воздуха. Девчонка от этого пошевелилась. Тоже вздохнула. Проснулась? Как бы ни хотелось проваляться так ещё плюс-минус несколько суток, Барти наклонил голову ещё больше, губами к её виску — ближе к уху: — Ну что, — тихой, дремотной хрипотцой. — Идем пытать твоих звериных друзей? Так и не открывшая глаза, она просто чуть кивнула, издала глухой сонный звук, вроде «угу». Абсолютно невинный. Очаровательно. Слышала хоть, что спросил? Барти убрал с её лица несколько свалившихся на глаза прядей, и только тогда она справилась со свинцовыми веками, припухшими от полуночных слез. Те, слегка задрожав в слипшихся ресницах, приоткрылись. Сразу — взглядом на него. Заспанным, осовелым. Чересчур близко к ему лицу. Эти её небесно-голубые радужки… Запаршивило опять как-то неприятно в груди. Ты же понимаешь, зазвучали в голове недавние селвиновские слова. Что она единственная… Кому есть до него дело. Сонливость мигом сняло. Барти пару секунд ещё просто смотрел девчонке в глаза, чувствуя, как копится тяжестью в легких густая, вяжущая смола осадка, твердеет, добавляя веса грудной клетке. И одернулся. Отстранился, как-то чересчур резко, побегом из-под своей же мантии, оставив ту на магле. Черный пожирательский флаг на давным-давно завоеванной, но нахер не нужной ему территории. Не нужной, повторил он мысленно, до искр высекая эту истину у себя в черепе. Годами никто не нужен был. Теперь-то чего? А черепу хоть бы что. Пустой. Отторгал эти совершенно идиотские попытки образумиться. Барти сел на матрасе спиной к магле, худо-бедной баррикадой. Оградился. Только немного повернул голову вбок и сухо спросил: — Как рука? Девчонка уже поднялась тоже, закуталась обратно в мантию, застегнула пуговицы. Посмотрела на свою кисть. — Болит, — пошевелила пальцами. — Но двигается. Спасибо. О, да не за что. Можно подаваться в целители на полставки. Свою руку Барти тоже проверил, снял бинты. Размял пальцы. Поморщился — локоть сразу прострелило аж до плеча. Да уж. Не на половину, а на четверть ставки, пожалуй. Прежде чем отправляться в местный зоологический сад, он приманил к себе обратно перчатки. Заторможенный, разбитый, кое-как их натянул, просунул внутрь одеревенелые пальцы. Как будто и не спал вообще. Хотя в отключке они провели, кажется, большую часть дня: пока добрели до нужного коридора, за разбитыми окнами та серость уже замесилась обратно в грязные оттенки заката. Тусклое зарево, бликующее красноватыми подтеками на бетонных стенах. — Кто первый? — спросил Барти, остановившись среди вольеров самодельного зоопарка. Магла тронула неуверенным взглядом сначала одну, затем другую дверь. Пораздумывала, колеблясь. — Логичнее, наверное, начать с того, кому досталось больше всего? Он долго не протянет. Правильный ход мысли. Радуешь, хроническая ты праведница. Барти кивнул, открыл дверь в медвежью обитель, пропустил вперед джентльменским жестом: — Прошу. Медведь либо так и не очнулся, либо уже впал в новую спячку. Пришлось его разбудить легким пинком по ноге. Сразу же дернулся, завидел посетителей, предпринял — наверняка не первую — попытку сорвать себя с арматуры, слезть и уползти. Это он Барти так перепугался или девчонку? Девчонка к нему и не приближалась. Умостилась на какой-то коробке, занимая место в первых рядах для будущего представления. Сначала понаблюдать придется Барти. Накинув на жертву Петрификус, пробрался в его память, чтобы восполнить пробелы, образовавшиеся, пока развлекался с Селвином. Западня. Беготня. Посеянный в разгаре бойни пистолет. Стоит ли говорить, что Барти не очень удивлен? О. Топор. Ностальгия! Вместе с ней — капля дегтя. Странный, гложущий укол недовольства, мелкий и противный. Как будто слегка потерял в исключительности, раз уж магла, стало быть, с топорами кидается не только на него. Раздался в воспоминаниях снова хруст, и тот самый женский крик, и уже подостывшие угли недавней злобы раздуло до нового, более яркого тления. Удобрились сразу же моментом её расправы. «…возмездие нечестивым». Магла, возвышающаяся над своей жертвой, в очередном своем религиозном помешательстве, невозмутимо накалывающая его ногой на железку… ох, Мерлин. Внутри аж зашевелилось что-то, вымещая ту неуместную колючесть. Приятно-вязко. Ухмылка растянула губы, Барти покинул воспоминания. Закусив губу, обернулся на девчонку. Два разных человека, ну честное слово. Сидела маленькой невинной пташкой на своей жердочке, едва ногами не болтала туда-сюда от скуки ожидания. Заставлять её ещё дольше ждать — уж совсем невежливо. Барти распахнул с многообещающим скрежетом металлическую дверь пошире, чтобы остальные тоже могли насладиться намечающейся симфонией звуков в полной мере. С чего бы начать? И главное — как бы скомпоновать отыгрыш за весь список заслуг так, чтобы уместить его в тот малый запас времени, прежде чем медведь сдастся болевому шоку? — Проголодался, наверное? — заботливо поинтересовался Барти. Не забывший, конечно, попытку накормить девчонку собачьим кормом. Медвежьи брови дрогнули, опасливо, не хотел знать, к чему этот вопрос. А Барти поднял его лапу с пола — и так не очень-то подвижную, — зацементировал дополнительным параличом. Чтобы не мешал судорогами процессу. А процесс кропотливый. Кончик палочки разрезал сперва только верхний слой на большом пальце, ближе к ладони. Раздвинул, обнажая подкожные волокна, засочившейся на миг желтоватой росой жира, что тут же растворилась в обилии красного. Кожа скукоживалась, сползала плотной морщинистой пленкой. Как только оголила проблеск кости — новое заклинание перерубило. Палец отделился и упал в ожидающую ладонь Барти. Чучело, естественно, выло. Сквозь зубы — держал их намертво сцепленными, — но импульс магии по височному суставу заставил его рот разжаться. Нижняя челюсть упала отвисшим вниз люком. В который тут же скользнула эта толстая и скользкая, как личинка, плоть. Барти всунул её поглубже. Горло конвульсивно сжалось, лишь бы не дать пальцу протолкнуться внутрь. Магия заставила мышцы расслабиться. Обхватить фалангу стенками, удавом сомкнуться вокруг и утянуть вниз по пищеводу. Проглотить. Кадык дернулся: можно было видеть, как под кожей шеи двигается этот чужеродный, угловатый комок. Медведь поперхнулся. Закашлялся всей грудью, дергающейся от рвотных позывов. Растяпа. — Ну, ну. Аккуратнее. — Барти потрепал ему приятельски волосы. — Дыши через нос. Так-с, теперь указательный. Его уже Барти нашинковал на брусочки, для удобства, а то слишком длинный, встанет поперек горла, и что бедолаге делать? Эту горстку он предварительно заставил медведя прожевать, насколько возможно. Хотя бы мясо, суставы разгрызть, кости так уж и быть проглотит целыми, но всё остальное — в кашицу, пузырящуюся из уголков дрожащих губ слюной вперемешку с кровью. Империусом вынуждал челюсть работать. Тщательное пережевывание всё-таки в питании важно, не усвоится же ещё. Надо бы ускоряться, а то медведь совсем что-то побледнел. Три пальца подряд. У среднего ткани порвались с особенно громким, сочным звуком, мизинец был потоньше, звучал тише — суставы просто раскрошились мелом. Ладонь превратилась в кровоточащий веер из мелких культей. Из каждой торчали концы разорванных сухожилий, сокращались в последних судорогах отказавшей нервной системы. Барти всунул на этот раз всю эту троицу за раз. Набил медвежью пасть до отвала. Его желудок, получивший не слишком пригодный для переваривания груз, сжался в заметном спазме — пузо содрогнулось, тело заколотило в лихорадке. Прежде чем не вывернулся и не выплюнул весь свой сухпаек, Барти заштопал ему рот. Несколькими небрежными движениями палочкой. Стежок — стежок — стежок. Вкривь и вкось, он всё-таки не магла-рукодельница. Одна нить налезала на другую, выныривала прямиком из плоти, смыкала плотно губы. Грубые, багровые складки кожи. Из взбухших стыков которых протекала жидкость разнообразного содержания. Медведь не только плевался и мычал. Рыдал. Барти схватил его за загривок, чтобы откинуть назад — заставить его посмотреть вверх, на него, слезящимися глазами. Из-за резкого движения что-то в его глотке булькнуло. — А ведь мог отделаться малым, — сочувствующе напомнил Барти ближе к его уху, чтобы ни один слог не пропал за пеленой. — Вон как твоей рысьей подружке хорошо. Уже как полдня мертвая. Стоило-то всего лишь не быть похотливой мразью, да? Помнится, Барти мысленно обещал накормить животное более интимной частью его тела. Опять все пошло слегка не по плану, рот-то уже занят… Неприязненно отпустив его волосы — бородатая головешка закачалась тупой, страдальчески морщащейся болванкой, — Барти поднялся на ноги. Чуть склонил голову вбок. Прикидывал. Как именно бы воплотить задумку. Чтобы побольнее. Унизительнее. Сверкнуло красное. Режущее. Порез начинался внизу живота и уходил ещё ниже. Медведь взвыл, жалко, по-мальчишески свел ноги вместе, в попытке прикрыть уязвленное достоинство. Если уж у него так свербило в штанах, Барти только бы рад познакомить его с приятелями, что одарят его таким ему необходимым, трепетным вниманием. Палочка в его руке прокрутилась. Воздух затрещал от звука. Стрекот насекомых. Гуща в медвежьей промежности зашевелилась. Взбурлила десятком цепких лапок: крупные черные тельца блестели в ней глянцевыми панцирями. Чующие кровь, плотоядные. Сквозь разрезанное мясо продирались внутрь, быстро орудующими конечностями, жвалами, закапывались поглубже, в свое теплое пиршество. Ввинчивались в мясо, в сало, в нежные волокна, раздвигая, разрыхляя, поглощая. Крик вспенился в запечатанной глотке. Нити на губах затрещали, и сами натягиваясь до предела, и кожу натягивая заодно. Барти сжалился даже. Расплавил арматуру в жидкую субстанцию, позволяя медведю распластаться по полу. Паразитский рой в нем разрастался как на дрожжах. Жуки поползли глубже — по всему телу, отыскивая пригодную среду и для кормежки, и для потомства: куда бы лучше заселить мелких отпрысков. Яйца, личинки, жучки. Волшебство ускоряло процесс размножения. Кожа у него бугрилась неестественно. Проступали всё больше очертания путешествующих под ней новых жильцов, прогрызающих себе тоннели вперед. Швы вскоре полопались, разрывая губы и щеки. Высвобождая первобытный рев. И не только его. Размякший от слюны ком пальцев вывалился из орущего рта, плюхнулся в лужицу крови и желудочного сока. А за ними и жуки, проворно добравшиеся уже из самого низа сквозь органы. Отодвигая язык, толкаясь, плавая в кровавом бассейне внутри ротовой полости, выглядывали черными бусинками глаз. Смекали, что тут выход, а значит дальше ловить нечего. И обратно в глотку. Медведь отхаркивался, кашлял и хрипел, корчился безнадежно, уже не хватался за очаги размножения попытками их выскрести. Только дергался. Припадочно колотился о пол. Гнезду становилось внутри тесновато, как бы ни ютились, нет-нет да высыпались наружу из этого живого пристанища — из дыры в плече, раздвигая края ран. Из царапин от пули и топора. Уже и из ушной раковины вынырнул один, вытягивая за собой струйку чернильной крови и ошметки перепонки. Прыткие твари. Один из сбежавших жучков подполз к носку его ботинка. Упитанный, вдоволь уже наевшийся, лениво перебирал лапками, оставляя за собой на бетоне пунктир из красных точек. Барти его раздавил попросту без особого интереса. Прохрустел основательно панцирь. И крутанулся на пятках — к магле, равнодушно наблюдающей за некогда-мучителем. Притихшем уже, разумеется. Стоит отдать должное, ещё как-то долго продержался. Никаких больше истошных воплей, лишь стрекотание вперемешку с чавканьем крошечных жующих челюстей, отрывающих от ещё теплой плоти кусочки повкуснее. Но фон размеренный, тихий. Не заглушал последовавший вопрос. — Устроит? — развел Барти руки в стороны. — Вполне. Ну и замечательно. Следующий. *** У кабана список подвигов сильно меньше: избиение да удушье… Уже очнувшийся от криков товарища по несчастью, забился подальше, глядел из своего уголка воспаленными глазами, у одного из которых веки спаялись друг с другом наполовину, оставив только щелочку. Плешивые клочья шерсти вросли в разъетые лицевые мышцы и присохли. Где была щека, зияла темноватая воронка, оплавленная по краям вовнутрь, и от нее стекали коричневатые дорожки гноя, тоже уже пересохшего корками. В центре желтел среди всей этой каши оголившийся кусок челюсти. Душок от него шел жуткий. Едкий химический запах, подгорелое мясо, сладковатая нота начинающейся гангрены, ну и уже привычная, застарелая вонь разложения от ошметков настоящего кабана. Странно, как еще не облевался. Если не облевался, а то в этом амбре не разобрать. Собственно, идея. Вывернуть его? Эх, Барти повторяется… Только недавно уже такое проворачивал. Но тут добавит пару свежих деталей для разнообразия. Чтобы кабан не порвал конвульсиями материал, с которым предстояло работать, Барти заблаговременно его парализовал. Ткнул кончиком палочки в область живота, всё теми же хиленькими — рябящими и расплывающимися по краям — диагностирующими чарами пытаясь найти нужную точку. Печень — не то… Селезёнка, желудок… а, вот и оно. Начальный отдел тонкой кишки. Не упуская находку, не сдвигая палочку ни на полдюйма, Барти сквозь прослойки тела протолкнул внутрь заклинание. Укрепляющее. Посильнее уплотнил стенки, чтобы ткани не лопались, сохраняли эластичность, тянулись. Чтобы не помер тут сразу же от разрывов. У них и так всего пара минут, прежде чем кабан окочурится. Нужно сделать их впечатляющими. Барти потянул за нашаренную нить. Подцепленная невидимым крюком часть кишечника послушно двинулась внутри тела. Вверх. Извернувшись змеей, петлей вильнула так, чтобы протолкнуться сквозь узкий клапан мышц, отделяющий один орган от другого. Барти не видел, но знал, по тому, как раздувается кабанье брюхо, что кишка выворачивалась и укладывалась сейчас внутрь желудка, заполняя всю полость кольцами собственных потрохов. Огромная, противоестественная выпуклость на теле. Нижняя часть живота наоборот одрябла. Опустела. Внутренности смещались, проминались к стенкам, чтобы уступить путь. Желудок — лишь перевалочный пункт, первая остановка перед восхождением по пищеварительному тракту дальше. Дальше нужно было действовать быстрее. Грудная клетка предельно расширилась, ребра разъехались, пропуская скользкого путника через мышечный купол диафрагмы — преграда между брюшной и грудной полостями. Сплющивая легкие, всё выше по трубке пищевода. Шея разбухла, исторгая уже не стоны, а противоестественный, хлюпающий, мокрый звук прямиком из нутра. Стала еще толще, чем была, не свиная — бычья. Монструозная. Язык оттеснило. Из насильно раздвинувшегося рта полезла наконец петля его кишок, окровавленная, с бахромой слизи. Вывалилась, шлепнулась ему на грудь. К этому моменту страдалец уже благополучно отключился. Барти ткнул ему в висок палочкой. Воспрянь. Зажег потухшее сознание, почему-то не пожелавшее ощущать, как через рот лезут внутренности. Еще хоть пару секунд продержись, рохля. Осталось-то всего-ничего. Ужас от этого пробуждения, в ещё большем Аду, прошелся по перекроенному телу судорогой. Глаза полезли из орбит. Кабан попытался вздохнуть, глотка только судорожно сокращалась, ещё крепче стискивая кусок своей же утробы, давясь протянутым через полтела кишечником. Барти подхватил магией болтающуюся петлю. С силой потянул, чтобы вытащить побольше длины, и накинул на вздутую, пошедшую сине-багровыми пятнами шею. Обмотал. Аккуратненько, почти любовно, как женушки завязывают мужьям галстуки перед работой. Но он — перламутрово-розовую, влажную и пульсирующую удавку. Левиоса помогла подбросить кабана за этот кровоточащий трос повыше. К потолку, закрепляя на балке, когда-то таскавшей перержавевшим уже крюком производственные грузы. Теперь пригодившейся для другой ноши. Ноги беспомощно повисли в воздухе, толстыми опухшими лапами, задергались бодренько, туда-сюда, то ли ища резко пропавшую опору, то ли в предсмертной муке. Вес тянул его вниз, продолжая тащить изнутри трубчатую веревку кишечника — живот окончательно ввалился сдувшимся шариком, — но оттого она лишь туже смыкалась, сужая и так тесный тоннель глотки и не пропуская дальше. Замкнутый круг. Узелок. Синева кожи перемешивалась с кляксами лопающихся под ней сосудов, из уголков распахнутого рта сочилась почти черная кровь. Из звуков — уже не крики, а примитивный, свистящий хрип: воздух, тщетно рвущийся внутрь, натыкался на тупиковую плотину в носоглотке. И всё. И умолк. Ноги-руки обвисли, больше не колыхались, только пальцы чуть да подергивало. Барти небрежно крутанул это подпотолочное украшение. Легонько. Заставил пойти кругом: медленное, уже посмертное вращение на кишках. Одновременно с этим — движение на периферии зрения. Все это время наблюдавшая из тени, в отдалении и абсолютном молчании, девчонка ступила неторопливо ближе. Взглянуть? Промежуточным звеном встала между Барти и этой висельницей, сотканной из кабаньего тела. Запрокидывала голову безучастным взглядом вверх. Не одергивалась в отвращении, не прикрывала рот от дурноты. Рассматривала. Принимала работу. Видок у этого экспоната сильно хуже, чем у медведя, отличившегося ночью больше, но и смерть была куда быстрее. Несколько секунд, половина из которых в полуотключке, — и на покой. Пропорции по справедливости соблюдены. Руки Барти скользнули по туловищу девчонки, нащупывая худую талию сквозь висящую на ней мешком пожирательскую мантию. Обвили целиком. Спиной привлек к своей груди, чтобы, тоже посматривая на результат своих трудов, напомнил: — Еще двое, — шепотом ей в волосы. — Может, есть пожелания? Пусть тоже вносит вклад. Магла подалась сама назад, к нему теснее, положила затылок ему на плечо. Не отрывая отрешенного взгляда от кабана, чуть повернула голову, так, что виском прильнула к его челюсти. — Есть притча, — спокойно поведала она. Конечно, есть. У неё-то — на все случаи жизни. — О козлах и овцах. Так-так… — По ней, Сын Человеческий во время Страшного суда разделит всех людей, как пастух разделяет стадо. Овцы — праведники — по правую руку. Козлы — по левую… Грешники. Олицетворение безразличия. Распутства. Наглости. И если уж наш козел сам выбрал себе соответствующую ипостась… возможно, мы могли бы помочь ему окончательно тому уподобиться? — Как с Шарп? — Не совсем. С сохранением человеческого разума. Так можно? Что-нибудь придумает. Усмехнувшись в её висок, Барти прижался к нему губами — коротким поцелуем. Ответом: — Принято. *** В отличие от предшественников, козел гостеприимно встречал их с самого порога своей норы. Бывшая подсобка у погрузочной зоны. Узкая, глухая, с низким потолком, вся в ящиках и поддонах, рассохшихся, истыканных гвоздями, один из которых козел, устлав очередным матрасом помягче, ещё недавно праздно использовал как ночлежку, пока маглу пытались разделать на алтаре. Теперь вырвался из этой своей баррикады. Подполз на коленях, связанный по рукам и ногам. И завел пластинку: — Мне очень, очень, очень жаль! Одна глазница у него плотно перебинтована, с темно-бурой сердцевиной, протекшей сквозь слои белого. Вторая — целая — молила о пощаде. Маска куда-то запропастилась, поэтому сухопарая, узкая человеческая морда у него открыта. Дрожала в скулах, челюсть ходила ходуном, зубы еле попадали на зубы, сбито отчеканивая наверняка тщательно продуманную заготовку: — Эта паскуда мозг мне промыла… нам всем!.. Говорил, так надо, говорил, эти… жертвы эти… все равно жить не заслуживают, другим жизни портят, невинных мучают, и мы так… мир очищаем… Не было такого. Селвин много чуши плел, если вспомнить оленью память, но уж настолько благородными целями — «очищением мира», подумать только — свои кукловодческие делишки не прикрывал. Наоборот, играл на их чувстве собственного достоинства. Обычные маглы, мол, не отличаются ничем, серая масса и расходный материал, не грех и зарезать, а уж они, способные отнять жизнь, на дюжину ступеней выше. Могут себе позволить. Барти, впрочем, не перебивал. Из любопытства ждал, что ещё этот выкинет. — А днем… я и не хотел ничего делать, клянусь, я не хотел! Не хотел её трогать! Обида за раздавленный глаз, похоже, благополучно миновала, потому что козел повернулся всем телом к девчонке, опиравшейся на дверной косяк позади Барти. — Ты же помнишь, что это всё медведь? Помнишь же? Это он как начнет ширинку свою расстегивать, сказал ещё, извращуга, тебя держать, я с испугу и держал, струсил, признаю… такому верзиле разве будешь перечить?.. — Насколько я помню, это было твое предложение. — Мое?! — панический визг полоснул по ушам. — Что ты такое?.. Что ты говоришь? Да ты ж ударилась тогда… головой… Помнишь? Когда эти нелюди тебя ногами бить начали… всё смешалось, оно-то и понятно… Да и барсук тоже, наверное, головой ударился. Несколько раз. Не те воспоминания показал. Бывает. Козел-то белый и пушистый, по глазам его добрым — ну, по глазу — видно. — Ну всё, всё, выдохни, — успокоил его Барти. — Верим мы тебе. Костлявые плечи козла резко опустились. Не «выдыхал», но замолк. Притих. Недоверчиво, опасливо смотрел снизу-вверх. — Если правда раскаиваешься… — Раскаиваюсь! Уголок губ раздраженно дернулся. Что ж за некультурщина такая, перебивать на полуслове. Словив недовольство, козел виновато потупил взгляд, опять замолчал. — Если раскаиваешься, отпустим с миром. Отпустим же? Вопрос обращался уже к девчонке — с полуоборотом к ней. Она не поняла. Нахмурилась. Ой, могла бы и подыграть. Как будто не привыкла ещё к манере Барти вести с маглами переговоры. Закатив глаза, он вернул всё внимание на козла: — Но совсем без, так скажем, наказания отпустить не можем, ты ведь понимаешь? Для профилактики. Плотно сжатые губы пошли опять дрожью. Одно плечо повело в сторону — попыткой согнать жуть, наверняка его объявшую с ног до головы. — И что вы… сделаете?.. — О, мелочи. Небольшие метаморфозы. Барти выпрямился с ленивым взмахом руки — путы на конечностях рассеялись. Козел сам свободе сперва не поверил. Затравленно посмотрел на Барти, растер затекшие предплечья. Мотнул головой, когда, повинуясь вращению палочки, череп у него начал всего-навсего… ныть. Узловатые пальцы взметнулись ко лбу, растирая источник непонятной боли. Сосредотачивающейся в двух точках. — Что… что ты?.. Нет, стойте… — запаниковал снова козел, уже обеими руками нащупывая в голове непонятные уплотнения. — Вы же не… Что они там «не», узнать не удалось, фразу оборвало пронзительным скулежом. Лоб обрастал буграми, двумя шишками, натягивающими кожу до полупрозрачной, синеватой белизны. Мука в черепе, наверное, адская. Если и хрустели там стенки в голове, то звук целиком тонул в набирающих громкость козлиных стенаниях. Кожа лба, уже воспалившаяся, натиска всё-таки не выдержала. Разошлась драной бумагой. Изнутри. Костяными наростами, растущими посекундно. Те вынырнули между рваными, брызжущими кровью краями отверстий и шли дальше, закручивались спиралями назад. Козел хватался за них беспомощно. Ногтями драл, грязными и переломанными, расчесывал до мяса лоб у основания рогов, как будто пытался найти, где они начинаются, подцепить и вытащить. Ну, скелет свой не вытащишь. Дальше — лучше. По заявке девчонки Барти продолжал лепить из этого куска страданий истинную его ипостась. Суставы громко затрещали, хлипенькими сухими ветками, стоило коленям выгнуться наизнанку. Козел завизжал. Ноги у него даже не переломались — всего лишь перестраивались. Начиная от тазовых костей, смещающихся в более удобный ему теперь угол, и заканчивая ступнями, где пальцы ног срастались в единый костный блок, прорвавший подошву ботинок. За обувью последовали и штаны. Голени и бедра раздувались, теряя худую человеческую форму, превращались в мощные, жилистые пучки мышц, обтянутые перетянувшейся до предела кожей. Сквозь нее пробивалась сорняками шерсть. Черная, клочковатая, склизкая от крови. Полностью покрыла ноги. И только тогда Барти прекратил. — Вот и все. Можешь идти. Полумагл-полукозел идти пока не мог. Дрожал и плакал шерстяным рогатым клубком. Копыта дергались, лягались по пыльному бетону от каждого надсадного всхлипа. Барти глянул на маглу — всё так и стояла у дверного косяка, подпирая его плечом со скрещенными на груди руками. Никакого энтузиазма, никакого садистского блеска в лице от свершившегося отмщения. Холодное, отстраненное наблюдение какого-нибудь замотавшегося на работе ученого. Копыта громче стукнулись о пол: козел все же предпринял попытку встать. Рухнул, конечно, не приноровился ещё к чужеродному устройству конечностей, подобно любому только-только вылупившемуся на свет парнокопытному. Далеко все равно не уползет. Поэтому можно оставить его тут, осознавать свою новую сущность — как и запрошено, «человеческим разумом», — и заняться пока последним оставшимся пунктом в досадно небольшом списке. Кивком Барти показал девчонке на коридор, и она молча последовала за ним. Вошли они в последнюю камеру под методичный стук. Стук. Стук. Стук. Барти даже не сразу различил его источник, пока не увидел зайца у стены. Скрученный из-за путов в кривую гусеницу, прижимавшуюся к стенке боком, использовал единственную оставшуюся подвижность тела для ударов. Короткие, уже выбившиеся из сил, но отчаянные рывки. Виском о бетон, и так растрескавшийся давным-давно. Удар. Удар… На том уже проступило грязное пятно, отдающее красным в переплетении застарелых трещин. Ещё удар — стук — и размазалась клякса ещё больше. От безнадеги совсем, видно, сдурел. Самоубиться вздумал. — Эх, ты, — вздохнул Барти горестным, безобидным упреком, и заяц зашуганно дернулся лицом к двери, не сразу заслышавший гостей. Глаза у него уже остекленевшие, полубезумные. Маску с лица он каким-то боком стянул, чтобы не дышать дохлятиной, лежала комком гнилого заячьего скальпа и длинных ушей неподалеку. Кожу на виске размозжило знатно. Долго он так уже усердствует? Сразу как очнулся или с первых криков? А Барти возлагал на него — самого целого — наибольшие надежды. Как всегда. Ничего у него по плану не идет. Ладно, меняем стратегию. Барти подошел неспешно, опустился рядом на корточки, загоняя трясущегося грызуна ещё больше к стенке, впаяться в неё пытался, в этот крошащийся уголок, только бы куда-то заныкаться, спрятаться, увеличить дистанцию. — А я хотел сделать тебе предложение, — заговорщически поделился Барти, и взгляд зайца дрогнул каким-то растерянным, почти детским недоумением. — Оказать мне услугу и добить твоего рогатого товарища. Думал оставить кого-нибудь из вас двоих живым, а козел, по секрету скажу… не в лучшем состоянии. Поэтому я ставил на тебя, у тебя-то преимущество… — Барти сочувственно взглянул на заляпанный кровью висок. — Было. Заяц прерывисто, сокрушенно выдохнул. Кажется, всхлипнул. Осознавал, что собственноручно расшиб свой шанс выжить о стену. Барти понимающе дал ему чуть времени обо всем поразмыслить. Пару секунд. Прежде чем подтолкнул: — Ну что, попытаешь удачу? Всё ещё колебания. Дрожь. Да что ж такое. — Или?.. «Или» многозначительно растянулось, даруя выбор без выбора, потому что, хоть длинные уши зайца и валялись в стороне, в настоящих его ушах наверняка всё ещё грохотал отзвук криков его собратьев. То самое «или». Заяц часто, дергано закивал, как на пружинке, — больше походило на судорогу. Вот молодец. Скинув с него путы, Барти даже помог ему за локоть подняться. Подтолкнул к двери. Тот, правда, споткнулся и лбом едва не пропахал косяк, но это уж сам виноват. Доходяга. Пересекшись с маглой взглядами, Барти повел зайчонка дальше, в соседнюю камеру, она — опять следом. Не комментировала. Вручала ему полную свободу действий. Чтобы чуть сравнять их с козлом — всё ещё пытающимся ужиться с обновками, — Барти втолкнул зайца на этот раз с силой, грубым толчком между выпирающих лопаток. Заставил полететь на пол. Другой угол ринга. Пока тот распутывался из онемевших от сотрясения длинных конечностей, Барти опустился рядом с козлом. Взял не за волосы — за рог, эту шероховатую изогнутую кость. Поднял ему голову. — Небольшие коррективы в плане, — сообщил он негромко. — Зарежешь дружка — и свободен. Всего-ничего осталось, да? Может, даже верну тебе ноги. Взгляд у этого мутанта уже не тот, что был. Далеко не тот, что у зайца. Озлобленный, черствой коркой покрытый от боли. И преисполнившийся замаячившей перед ним целью. Такой настрой Барти нравится больше. Ухмылка вернулась на лицо. — Акцио клинок. Где-то же валялся без дела. Несколько уныло долгих секунд эта пафосная зубочистка летела через весь лабиринт коридора, чтобы оказаться рукоятью у Барти в руке. Лезвие исчеркано липкой, уже засохшей кровью — и его, и чуть-чуть девчонки. Кончик палочки сполоснул его водой и счистил разводы до блеска, чтобы обнажить узоры рун. Вещичка, перед которой эти клоуны преклонялись. Ценный артефакт. Барти взвесил его в руке. И швырнул со звоном на заляпанный пол — примерно на одинаковом от оппонентов расстоянии. — Развлекайтесь. А себе выбрал местечко для обозрения получше — у двери, куда утащил вместе с собой девчонку. Сел на край ящика. Её усадил к себе на колени. Что-то он подустал. Температура всё так и резвилась в костях. Левая рука гундела неотвязно в локте, голова побаливала висками и затылком, и её он, тяжелую, опустил подбородком магле на плечо, пока звери опасливо присматривались к великодушно подаренной возможности спастись. — На кого ставишь? — Уж в это я играть точно не хочу. — Зануда. С преувеличенно тягостным вздохом он потерся щекой о её плечо: щетина поскребла по ткани. Лезла всё. Ещё не слишком заметно, но неприятно-ощутимо, из-за того, что ни вчера, ни сегодня ему было слегка не до бритья. Кололась. Барти потер сильнее, почесал попросту лицо о свою же мантию — руки-то заняты ролью замка вокруг девчонки. Не давал растекшемуся по нему телу сползти. Практически разлеглась на нем. Если в церкви тогда сидела на его коленках комком нервов, то сейчас так свободно. Совершенно. Не рыпалась и не пыталась слезть. Использовала как кресло, откинувшаяся спиной ему на грудь. Спектакль не спешил начинаться. Два зверька, ещё недавно себя хищниками возомнившие, всё гипнотизировали клинок глазами. Парнокопытный — кое-как справившийся с тем, чтобы подняться на четвереньки, сгорбившийся, смотрящий исподлобья одним глазом. Грызун — двумя тусклыми, стеклянными, на полпути уже пребывающими в отключке. Барти всё-таки ставит на козла. Кинулся первым не козел. Зайца как переключило щелчком. Бросок. Неслушающиеся пальцы не сразу сцапали клинок — выпал, подобрался еще раз, нацелился угрожающим блеском на рогатую морду. Даже не пытаясь отскочить или встать, козел крутанулся на полу. Массивными шерстяными конечностями вперед. Вверх. Звучно протаранив копытами заячье лицо с плотным, мясным хрустом. — Ауч, — прокомментировал Барти, вскидывая брови. Заяц выплюнул зубы. Игральными костями полетели на пол, рассредоточившись среди сгустков крови. Клинок он даже не выронил, да и сам не повалился — всем телом накренился, парой шажков в сторону ловил равновесие. Козел вскарабкался тем временем в вертикальное положение. Не с первой попытки. Сродни животному, вынужденному встать вопреки природе на задние лапы, качался, перебирал коротко копытами по бетону, но встал. И сразу — завалившись вперед, согнувшись, боднул дружка рогами в грудь. Проткнуть не мог, концы загнуты назад, зато впечатал его с силой в стену. Использовал все преимущества козлиного тела — пробудилась таки его первобытная, бестиаристская суть. Барти опустил со смешком голову, заглушил плечом девчонки. Не сладивший с ушибленными легкими, давящийся хрипами, заяц сполз вниз. Клинок — всё ещё в крепко стиснутых пальцах. Копыто опустилось хлестко на его кисть. Заяц вскрикнул, попытался сложить разбитой челюстью какие-то слова сквозь вопль. Держась за стену, козел ударил еще раз. И ещё. Ещё. По запястью, по предплечью, по локтю. Разбивал конечность в громко хрустящие обломки. Вошел во вкус, кажется, потому что дергающиеся пальцы наконец-то отпустили рукоять, а козел все продолжал месить его копытом. Только когда рука стала совсем мягкой, цельных частей для поломки больше не прощупывалось, одичавшее чудище со свистом втянуло воздух. Отступило. Оппонент уже повержен, хныкал себе в другую, уцелевшую руку и отпор давать дальше явно не мог. Поэтому козел обернулся на надзирателей. И чего ему? Дело-то еще не доделано. Барти кивнул на клинок. Не отлыниваем. Козлу понадобилось время. Минутка собраться с духом — даже удивительно, после такого-то циркового шоу. Недолгого, но вполне себе красноречивого. Размозжить приятелю череп, на самом деле, можно бы и копытцами, но этот, похоже, выдохся. Аккуратно, медленно, чтобы не утерять равновесие на непослушных шерстяных лапах, опустился и взялся за оружие, царапнувшее стальным кончиком по бетону. Заяц очень старался отползти. Волочил свое тело животом по полу, неуклюже скреб здоровой рукой. Шепелявил что-то перебитым частоколом зубов, захлебываясь слюной, кровью и рыданиями. Одной ногой козел попытался его перевернуть — получилось нескладно, не очень эффектно, копыто соскользнуло, заяц только пискнул испуганно. Со второй попытки его всё же перевалило. На бок сперва, затем уже на спину. Повисла тишина, дающая наконец разобрать хоть что-то из смазанных слепков заячьей мольбы — булькающий, клокочущий выдох: — Пфш-шалуйфхта… «Пожалуйста». — Нь-е… хна-ато… пгхош-шу… «Не надо, прошу». Из Барти тот ещё переводчик с агонического на человеческий. Козел рухнул вниз, всаживая с размаха обеих рук лезвие зайцу в живот. Метил, должно быть, выше. Тут же исправил оплошность — вытащил клинок, с усилием и чавканьем плоти. И ударил снова. Сталь врезалась в кость. Всё ещё недостаточно глубоко. Поэтому — ещё. Удар за ударом, выдергивая и вгоняя в тело, опять, вверх-вниз, вверх-вниз, под жалобные, совсем мальчишеские крики бедного грызуна. Исступленно, всю боль, все унижение выплескивал на том, на ком мог, своем же приятеле. Тщетно пытающемся закрыться от лезвия, шинкующего его туловище, пока цельная рука совсем не ослабла, упав безвольной палкой в липкий, красный пруд под ним. А козел всё бил — теперь уже, кажется, труп. Только содрогающийся посмертно от рывков. Девчонка отвела взгляд. Едва ли ужаснулась — скорее пресытилась уже просто подобными красочными картинками за эти сутки. Ужас превратился в рутину. Ей не угодишь. Так или иначе, Барти снова выиграл. Ожидал чего-нибудь более фееричного, но… Тц, был бы здесь Лестрейндж. Можно было бы забрать очередной мешочек монет. Отставший наконец от настрадавшегося тела, уставившегося омертвелыми глазами-лужами в потолок, козел отложил теперь полностью красный клинок. Всхлипнул. Схватился обеими руками за рога, согнулся в дрожи. Лихорадке. Плакал одним целым глазом, шмыгал носом, задушенно стонал и плакал в своем безграничном горе другоубийства. Человеческая часть отняла снова бразды правления у животной. Магла слезла с Барти на пол. Направилась к этому последнему оставшихся в живых сектанту, и это насторожило — так уверенно пошла, а от этого страшилища чего угодно можно ждать. Клинок всё ещё неподалеку. Рога и копыта тоже при нем. Пришлось встать следом. Для подстраховки. Стоило ей совсем приблизиться, козел поднял на неё залитый слезами глаз. Чтобы не перенапрягался, она даже наклонилась — уперлась ладонями в колени, заглянула в его лицо. Заячий труп рядом её ничуть не смущал. Из десятка ножевых ран продолжала набегать густая алая жидкость, добравшаяся уже до края её ботинка, обнявшая подошву кровавым полумесяцем. Девчонка и бровью не повела. — Кто из нас теперь «бешеная тварь»? — только поинтересовалась она, действительно поинтересовалась, ровным и невинным, мягким вопросом, без малейшего оттенка злорадства. Ангелок практически. Чистейшее божественное создание, снизошедшее до грешника. Козел дернулся, словно ударили. Рука у него было потянулась к клинку, глаз вспыхнул опять злостью, — в полушаге от того, чтобы провалиться обратно в стадию бешенства. Но вовремя заметил. Увидел Барти — за её спиной. Замер. Чего бы ни взбрело в голову, всё-таки не стал. Обратно присмирел. Магла не обратила внимание, даже не оглянулась. Взялась за то, что задумала: скользнула пальцами по бинтам на рогатой голове, отыскивая узел. Подцепила ногтями, чтобы развязать. Намерение какое-то загадочное — для Барти в том числе, но вмешиваться пока не хотелось. Козел тоже не сопротивлялся. Только — невероятно робко — напомнил: — Вы… вы обещали… отпустить. — Ты тоже соврал, — припомнила девчонка взамен, спокойно и едва не утешающе, как говорят с детьми. Или тяжело больными пациентами. Повязка сползла с изувеченной черной глазницы. Барти обходил пока и девчонку, и его, описывая неторопливую бесшумную дугу, чтобы встать позади козла, и тот крутил головой ему вслед — опасливо наблюдал за каждым его шагом. Боялся. Боялся не того. Отвлекшийся, ожидаемо вздрогнул, когда девчонка обхватила одной рукой его рог, фиксируя в одном положении, и положила — пока без давления — большой палец на рефлекторно прикрывшийся веком глаз. Сразу же взбрыкнулся, мотнул в отчаянии головой, вскулил: — Нет… Да. Со спины Барти удержал его за второй рог, покрепче — для её удобства, чтобы не вертелся. И тогда магла вдавила. Козел затрясся, от рогов до копыт, сквозь зубы выпустил глухой утробный вопль, забился слепой, животной силой отчаяния. Ему не давала эта ловушка с двух сторон. И его, и её рука. Глазное яблоко под давлением хлюпало лопающейся ягодой. Её палец — уже по первую фалангу в мягкой, поддающейся тьме глазницы — провернулся, стирая в однородную, тёплую кашу роговицу, хрусталик, сетчатку. Плавно и методично вымешивая, выскребая любую возможность оставить хоть пару сосудов целыми. А главное — всё голой рукой. Ощущая текстуру, жар, слизь. Могла бы и перчатку у Барти стащить… Либо вовсе скинуть очередной раз всю работенку на него. Хотела собственноручно закончить начатое? Или пристрастилась? Ни намека на отвращение или злобу на её лице. Хладнокровие с налетом задумчивости: чуть сведенные брови, сжатые губы и нечитаемые, бездонные, потемневшие голубые глаза, впивающиеся безотрывно в жертву. Барти даже не смотрел вниз, только на неё, поглощая, впитывая мельчайшие детали этого её праведного линчевания грешников в кои-то веки лично, воочию, в шаге от неё, а не через посредничество чужой памяти. Было в этом что-то невероятно… интимное. Сладкое, отзывающееся тягучей, горячей, упоительной тяжестью в теле. Бодрящее даже, нет, будоражащее. Уже не просто убийство его руками по её прихоти. Соучастие. Сопричастность. Сотворчество. Её безмятежность и его немой восторг, переплетающиеся в единую картину насилия в центре. Её палец покинул глазницу полностью красным, в слоях вязкой красной патоки и темных, желеобразных сгустков. Девчонка вытерла его о козлиное плечо. Наклонилась к его уху, пока ещё был — выл — в сознании: — Медведя жуки прогрызли изнутри, кабан подвешен за собственные кишки. Тебе, раз уж ты раскаиваешься, ещё повезло. Даже если он уже не был в состоянии переваривать информацию, Барти не мог её осуждать за это желание побеседовать с обреченным. Вообще ни за что не мог. Не хотел. Наслаждался. На том она козла попросту отпустила, оттолкнув от себя за рог. Тот рухнул, сложился переломанной пустышкой на бетоне, но тут же дернулся — взмахом палочки Барти проломил ему напоследок козлиные ноги коленями наизнанку. Возвращая им более человеческий угол, как и обещано. Крика в ответ не раздалось. Из-за отсутствия глаз и непонятно теперь, помер или просто отключился: две одинаковых воронки. Одна засохшая, вторая свежая, блестящая черным. — Для симметрии, — беспечно оправдалась она за свой милый перфоманс. Барти с усмешкой поднял обе ладони: никаких вопросов… Ничего не имел против. Магла одарила козла последним бесцветным взглядом и двинулась уже было к выходу. Только шаг успела сделать. Барти отловил её за руку. Дернул рывком на себя. Поскользнувшаяся на луже заячьей крови, она влетела в него, вынужденно наступила на мешающее преградой тело козла, как на ступеньку. Труп-подставка. Рост все равно не сравнялся. Его пальцы — в её волосы, крепким хватом на затылке, тягой, запрокидывающей ей голову назад. Рты сцепились лютой, чересчур внезапно разбуженной агрессией. Накопившийся шмоток эмоций. Зубы впились в мякоть нижней губы, которую сам же тщательно залечивал бадьяном, теперь так же нежно разгрызая. Возвращая боль, пуская кровь из недавно затянувшихся, зализанных ран. Потому что иначе не умел. Единственный привычный ему способ выражения чувств. Девчонка отплатила тем же. Боль — укус за укус — зациклилась. Их обменная валюта в каждом поцелуе. Научил же на свою голову. И её, и его кровь — смешались скольжением языков: вломился своим в её рот, проминая её, вплавливая железный вкус ей в рецепторы. Её нога начала съезжать с костлявой подстилки, и Барти обхватил её талию целиком, снял, поставил на пол, сам к ней наклонился, чтобы не отрываться от губ. Вторую руку спустил с волос на шею, сминая глотку. Выжимая привычный хрип. Девчонка в отместку цапнула больно язык, пробравшийся слишком глубоко, вылизывавший десна, нёбо, выласкивающий её кусающиеся зубы. Барти ухмыльнулся в её кровоточащий, жарко дышащий рот. Не ожидал от неё такого… пыла. Думал, должна быть отрешенная, никакущая, оно и понятно. Предыдущая ночка могла бы выстудить её целиком, превратить в замороженное аморфное существо, на деле — встряхнула. Долгожданная расправа подвскипятила кровь. Им обоим. Общие убийства. Лицезрение чужих страданий, крики о пощаде, рыдания, конвульсии. Два трупа, лежащих у них в ногах. Рука сместилась с талии ниже, по выгибающемуся ему навстречу позвоночнику, сперва на поясницу, затем на бедра. Прижал их крепче к своим. Для давления, трения, унять томительно тянущую потребность. Рваный выдох в её губы. Барти едва не застонал хрипло. Мысленно ударял себя по рукам, только бы не залезть под свою же пожирательскую мантию на ней, не ощупать тело, дрожащее от эмоций, льнущее к нему всем этим внезапным, яростным согласием на эту грязную кровавую близость. Кто знает, улучат ли теперь ещё возможность… Нет, завязывать бы. Завязывать со всем. Пока не наплевал на дюжину слоев грязи, кровь и всё-таки всё ещё поганое состояние. Оторвавшись от неё через силу, он потащил её почти вслепую — сквозь наползшую на глаза пелену — подальше от этого средоточия насилия, очень уж соблазняюще ударяющего в голове. Магла едва не запуталась в ногах. Очевидно, подрастерялась, когда Барти, остановив их в одном из пролетов, бросил с одышкой в пустоту призыв: — Винки. Хлопок. Материализовавшаяся в загаженном коридорчике склада, та и оглядываться не стала — сразу большими, по-эльфийски круглыми глазами воззрилась на хозяина и их мисс. — Забери её к нам, — подтолкнул он её к эльфийке, может быть, чересчур сильно. Чуть споткнулась. — Накорми, отмой, положи спать — позаботься. Винки излишне драматично ахнула, рассмотревшая наконец состояние своей любимой маглы. Разглядывала бледное лицо с тусклыми разводами не до конца отмытой крови, разорванные по новой губы, перепутанную в красно-светлую метелку копну волос. Уцепилась за её руку — девчонка поморщилась, — по одному перебрала залеченные, но все еще красующиеся синяками пальцы, каждый из которых полностью обхватывала своей маленькой эльфийской ладонью. — Уж Винки позаботится! — запричитала она, послав ему гневный взгляд. — Винки позаботится, раз уж хозяин Барти позаботиться не в состоянии! Видела бы она маглу несколькими часами ранее. Ещё не успевшая ничего осознать, переключиться, девчонка только потерянно оглянулась на него последний раз. А затем Винки переместила её прочь. Так будет лучше. Подальше от него. И сейчас, и вообще. Оставшийся один посреди коридора, он шумно выдохнул, чуть пошатнулся, потому что как разом все силы забрали, выдрали из тела и оставили полым. Унесли, убрали с глаз тот оплот, что не давал ему разваливаться последние несколько суток. Рукой он провел по волосам, пытаясь прийти все-таки в себя. Навести в головном бардаке порядок. Это, по сути, могла быть только что их последняя встреча перед тем, как Барти будет обязан завершить вверенное Темным Лордом задание. Устранить свидетелей. Всех до единого. Наверное, это хорошо, если девчонка будет к тому времени спать в блаженном неведении. Во сне… не худший расклад? Других вариантов нет. Абсолютно. Никаких. Прикончить Селвина? Стереть себе память? Обливиэйт — не панацея. Толковый окклюмент легко проявит белые пятна на воспоминаниях, выскребет всё до крошки, сложит общую картину. Стоит Лорду только заподозрить неладное. Уж явно доберется до сути, отыщет концы разорванных нитей. И тогда и Барти, и девчонку ждет куда более жестокая участь, уже не за полуобман — пока-то он и не врал толком… Не договаривал. Теперь уже за предательство. Целенаправленную попытку сокрыть брешь в безоговорочной преданности. И что тогда? Пустить всё на самотек? Что будет, то будет? Ничего не остается. Молиться всем силам свыше, Мерлину, Салазару, магловскому Богу. Ждать. Ну и, может, сделать заведомо всё возможное, чтобы умаслить повелителя. Переключить его фокус с одного на другое, а новостей Лорда ждет в избытке, вдруг затеряется эта одна неудобная… мелочь. Поэтому Барти принялся за работу. Занять руки, занять голову, прибраться тут на складе — собрать раскиданные по зданию трупы в одну кучу. Отыскал для этого наиболее уцелевший зал и устлал пол подношениями. Целая аллея трофеев. Две дорожки тел. Снятый с балки кабан с ошейником кишков. Выеденный изнутри медведь, в котором всё ещё копошилась живность. Скучно помершая рысь. Полукозел-получеловек. Барсук с аккуратно подложенной отдельно рядом его головой. Зарезанный заяц. Волк с обрубками вместо руки и шеи. У кого маски сохранились в относительной целости — на тех напялил обратно, чтобы соответствовали выбранным ими же ролям. И всю эту дорожку, устланную по обе стороны телами, венчал центр всей этой выставки. Главный экспонат. Поставленный на колени — уже очнувшийся — Селвин со связанными за спиной руками. Сидел, без эмоций наблюдая за возней. Как только закончилась — выдал: — Никуда без пафоса, да? — И это ты мне говоришь? Даже в коленопреклонном, унизительном положении Селвин нашел, чем цепануть. — Уже попрощался с Софией? Барти усмехнулся. Вот же сука. Не будь настолько сильным желание послушать, что он будет вякать в оправдание Лорду, — вырвал бы ему с корнем язык, вывалял бы в белизне и вшил бы обратно, за одно только это имя. Из его паршивых уст. Вместо этого Барти только всадил ещё раз кулаком по уже избитому лицу. Так крепко, что повалило на бок, прямиком в слякоть штукатурки, разведенной дождевыми, протекшими через дыры в потолке каплями. Барти поднял его обратно. — Как мило, что ты так за нас переживаешь, — похлопал дружески его по плечу. Селвин сплюнул кровь на пол. Неприязненно скривил губы. Больше ничего говорить не стал. Ну вот и всё. Всё готово. Пора. Барти вздохнул. Отошел на небольшое расстояние, со стороны оценить всю эту композицию, над которой провозился, наверное, уж больше часа точно. Остатки левого рукава не закатать, пришлось отодрать их просто, чуть ли не вместе с кожей, только чтобы оголить свежие кривые рубцы, усеявшие предплечье полосами после вчерашнего. Полруки в мясо, а Черной Метке хоть бы что. Целая и невредимая. Как если бы только недавно впаянная в кожу, смотрела на него пустыми глазницами черепа, из которого высовывалась завернутая в бесконечность змея. К ней он — к клыкастой шипящей пасти — и приставил кончик палочки. Метка откликнулась. Мгновенно, будто только того и ждала. Зашевелилась плавными, завораживающими изгибами змеиного тела, и налилась более ярким, насыщенно-черным цветом. Докладывая Темному Лорду о месте захоронения Бестиария.