От разрушенного алтаря

Для того, чья работа — прислуживать в тени и быть оружием в чужих руках, Барти всё же очень, очень падок на то, чтобы быть центром внимания. Поэтому он едва ли не со сладостным предвкушением ждал этого момента, когда можно наконец явить себя, до этого будучи скрытым дезиллюминационными чарами: не мог не поиграть в прелюдию с суеверностью всего этого сборища. Пустить дрожь по стенам. Затушить свечи и окунуть зал в густой серый полумрак. В тревогу. Ещё не животный ужас. Один только легкий страх от непонимания. Напряжение, заражающее лавку за лавкой. Крутили головами, перекидывались взглядами и немыми вопросами, до тех пор, пока Барти не дал им увидеть себя. Услышать и его шаги вдоль скамей, и следом — слова: — Прошу прощения, что прерываю, господа… — Ладонь к груди, легкий наклон головы как извинение за такое грубое вторжение. О, ему очень жаль. — Но я обещал этой милой даме в белом вырезать вас всех к чертям. Внимание облепило его со всех сторон. Всё это богобоязненное стадо. Практически возможность почувствовать себя ненадолго на месте Темного Лорда. Как будто сам Дьявол заглянул на огонек, а не всего-навсего его скромный слуга. Никто, тем не менее, отрываться от сидений не торопился. Ещё не вникли до конца. Не верили. Думали — очередной безумец? Эх. Уже через мгновение, с громоподобным дребезгом окон, вступили в эту игру второстепенные, безлицые роли, — и бежать стало поздно. Материализовывались прямо посреди зала Пожиратели Смерти, в разных его частях, фигура за фигурой. Очень вовремя. Уложились секунда-в-секунду: Барти сказал выждать минутки две, прежде чем приступать. Послушные. Его не единожды уже назначали главным на рейдах, и сейчас — по сути ровно такое же лордовское задание. Не только разрешил, но и одобрил — как-никак, очередная возможность выманить Орден из своих укромных нор. Паника по обыкновению делала за Пожирателей половину дела. Попа́дали замертво от вспышек — простеньких, разогревочных — первые тела, мигом всех отрезвляя. Тут же повскакивали разом с теплых насиженных мест, сбились в многорукий и многоногий клубок толпы. Толкались, сносили друг друга, топтали, давили, валились о трупы в надежде добраться до дверей, захлопнувшихся намертво за Барти. Падали и вставали на чужие пальцы. Церковный пол, привыкший к коленям, принимал ладони, лица, зубы. Хрустела россыпь осколков под ботинками, телами, разодранными щеками и лбами упавших на них в толкучке бедолаг, — и хрустели, конечно же, кости. Трескались под чарами, под магловскими каблуками, ломались ключицы, ребра, черепа, весь этот сросшийся из тел организм, схлестнувшийся в одну волну, что билась отчаянно о стены, но выхода не находила. Вдалеке, за пределами этого бедлама, вспорхнуло белое. Свадебная фата, откинутая тонкой рукой. Чтобы убрать с лица, с глаз эту полупрозрачную пелену, впиться взглядом в него. Безумным, голодным до него облегчением. Что, боялась, он не придет? Не верила его обещанию? Ц-ц. Обидеться? Но как бы ни хотелось поиздеваться, мысленно и вслух, Барти не удержался от улыбки, когда улыбнулась ему вдруг она. Улыбнулась, надо же, даже вопреки тому, что празднество всё набирало оборот. Кто-то додумался рвануть к истыканной осколками раме окна — и распоролся об эту затею по шву Режущим заклятьем. Наружу шлепнулась только половина: нижняя часть осталась висеть на тросах повылезавших внутренностей. Другая девица подхватила на руки совсем мелкое чадо, поспешила спрятаться в будке исповедальни, обители чужих грешков. Укрыться и от вспышек, и от сородичей. Проклятье просочилось сквозь отверстия вычурной деревянной резьбы и уже через мгновение вытекло обратно — кровавой лужей, ползущей из щели под колыхнувшимися дверцами. Местный органист и шагу ступить не успел, сраженный зеленой вспышкой, повалился обратно на свой громоздкий инструмент. Зажал мертвым телом несколько клавиш. Орган взвыл, вытягивая из своего пыльного нутра тяжелый, гнетущий, похоронный гул и идеально вплетая его во всю эту симфонию криков. Улыбка у Барти пошла шире, оголила зубы. Голову запрокинул к потолку, прикрыл на секунду веки. Вдыхая полной грудью, впитывая, поглощая — весь этот чужой ужас, как наркотик, сочащийся отовсюду, глоток свежего воздуха после зудящей ломки двух утомительных недель. Чувствовал себя наконец в своей тарелке. Открыл глаза, и сразу на главную сцену сегодняшнего мероприятия. Так и стояли там, зависшими фигурами. Наиболее важные действующие лица, всех лишних унесло с возвышения в уголки поукромнее. Жених. Священник. И на фоне — поднявшиеся уже бегом из зала, к отцу семейства поближе, его женушка и сыновья. Думали было улизнуть через служебный ход, но заперт. Досада. Больше деваться им некуда, если не в эпицентр скотобойни, оставалось только приклеиться к одному месту. К которому Барти подобрался уже совсем близко, к этим широким невысоким ступеням, ведущим прямиком к жертвам. Их всех он застолбил. Ещё когда рассказывал сослуживцам о намечающемся торжестве, наплел, что с невестой и её семейкой у него «свои счеты». Поэтому их — её — не трогать. Лестрейнджу и Боулу, присутствовавшим в знаменательную ночь знакомства с маглой, он так и выдал, что это та самая, «упущенная» им блондиночка-фанатичка. Якобы дал ей пожить беззаботно осень, чтобы добить уже в более эффектных обстоятельствах… поверили. Ещё бы. Если бы рассказал настоящую историю — уже верилось бы с трудом. Видели бы они, как она щеголяла недавно по складу в пожирательской мантии… Сейчас во всем белом. Наряженная в платье, туфли, фату, кожа идеально ровная, без изъяна — заштукатурили что ли? Ни родинок, ни шрама, всё равно что фарфоровая куколка с маленьким букетом невесты в скромно сложенных перед собой руках. Не сводила с него глаз, не моргала даже, как будто опасалась, что исчезнет опять, если упустить его из виду. А свои он вынужденно, увы, отвел, чтобы обратиться ко всем разом. Развел вальяжно руки в стороны, указывая на клубящееся позади него хаосом великолепие: — Свадьба же должна быть событием запоминающимся? Просто не мог отказать себе в удовольствии еще немного попаясничать. Театрально, шутливо поклонился, прикладывая снова одну руку к сердцу. — Не благодарите. Женишок, что был ближе всего, попятился наконец дальше, едва не споткнулся. Барти наклонил с любопытством голову. Что, даже не будет пытаться прикрыть от злодея свою драгоценную суженую? К превеликому сожалению, как и на складе, особо и нет времени поизмываться. В любой момент могут хватиться в Министерстве, заметить моментально возросшую стопку пергаментов с зафиксированными в магловском городке проклятьями. Первая ступень к алтарю. Барти крутанул лениво палочкой между пальцами. Словил, перехватил за рукоять, легшую в ладонь поудобнее. На второй ступени — махнул рукой. Достаточно резко, чтобы сила удара не только перерубила кость, но и случайно закрутила отделившуюся от тела голову в воздухе. Вертелась юлой. Секунду-другую. Взметнувшие русые кудри — нимб, брызги — праздничное конфетти, летящее во все стороны. И глухой стук — голова приземлилась прямиком на алтарь, примяла странички раскрытой, увесистой книжонки священника, чьи буквы принялись глотать свежие, красные чернила. Их полилось из обрубка шеи прилично. Кровь расползалась по бумаге священного писания, за её пределы и дальше, к краю. Спускалась, петляла извилистыми дорожками по замысловатому орнаменту на белом алтарном камне. Вплоть до букв высеченного внизу, пафосного Verbum caro hic factum est. Ожидавшие своей очереди декорации тем временем дернулись. Рефлекторно отшатнулись. Все, кроме девчонки. Разумеется. На пятна, разрисовавшие её белоснежное кружево косыми алыми штрихами, она опустила взгляд не более обеспокоенный, чем если бы просто капнула по рассеянности вином. — Ты почти опоздал, — заметила она, практически с холодком, слегка противоречащим той её улыбке, с которой она его встретила. С той же небрежностью, безразличием, откинула к лежавшему рядом обезглавленному телу букет невесты. Вместо венка на могилу. Держать надоело? Светлые лепестки, захлебываясь обилием горячей влаги, почти сразу же размякли в бордовую кашицу. Барти на её замечание прищурился, то ли отыгрывая задетость, то ли от удовольствия. Кто бы ещё, если не эта магла, реагировал так, пока в зале кишит бойня и сотрясают её возлюбленную обитель нечеловеческие вопли. Её знакомых. Прелестных невинных соседей, почтивших своим присутствием такой важный день дочери священника, которую знали с её младенчества. Вырезаемых один за другим — у своих же близких на глазах, шли ведь семьями — по её прихоти. — Так и было задумано. Нельзя заставить её понервничать? Хотя и так. Справедливости ради. Заждалась. Но не его вина — был несколько… занят. Уже поравнявшись с ней, оказался теперь привычно выше. Наклонился слегка — чуть ближе, чем позволяла роль простого мясника, — чтобы заговорщически добавить: — Ну и раз уж здесь, может, обвенчаемся по-быстрому заодно? Белое — теперь бело-алое — платье и фата при ней, священник тоже в наличии, место жениха скоропостижно освободилось. Не пропадать же. Грохот, крики, орган фоном очень удачно приглушали его голос, позволяя услышать, разобрать его слова только ей. Как и только ему — её такой же насмешливый ответ. — Примешь «по-быстрому» христианство? Его ухмылка вернулась к исходной, широкой. Ох, как же он соскучился. Не будь здесь так много лишних глаз, занял бы сходу этот невозмутимо язвящий рот своим. Губами и языком, вылизать до последней ядовитой капли всю эту напускную беспечность. На её семейку плевать, а вот товарищи по службе… не очень укладывалось в это лордовское «чтобы не узнала ни одна живая душа». Придется пока держать себя в руках. Их обмен колкостями не добрался и до слуха святого отца тоже. Неудивительно, что, увидев убийцу в такой близости от дочери, вырвался наконец из оцепенения, до этого прикованный взглядом к голове не состоявшегося зятя. Сделал от жены и сыновей шаг. Не чтобы спасаться бегством — наоборот. — Бен, не надо… — попыталась образумить его жена, зацепившись за свободно струящийся рукав его белой мантии. Ткань натянулась, вытянулась, пальцы соскользнули: он не послушал. Выступил из-за алтарной преграды вперед. Между Барти и девчонкой. Дернул её за локоть, уводя себе за спину. Закрывая её от него. Барти в голос рассмеялся. Прелесть. Как бы так ему сказать, что это немного лишнее? — Отец… — опередила его магла. Выскользнула из-за отцовской спины, плавно, почти как бесплотный дух, ещё с этим стелющимся по полу длинным подолом… Обернулась лицом к отцу и мягко — будто бы с сожалением — сообщила: — Тебе нужно бояться не за меня. Его взгляд сместился сперва на Барти, возвышающегося за её спиной, затем — вбок, на жену, без опоры в виде мужа жавшуюся теперь к дальней стенке и прикрывающую собой близнецов. И наконец, на этих фанатичных овец, его паству, которую продолжали методично расчленять. Чьим пастухом он должен был быть, да только не мог уберечь от пробравшихся в загон волков не только их, но и себя. Посланник Господа, абсолютно беспомощный перед шайкой маньяков. Челюсть у него сжалась до того, что выступили желваки, но глаза — непроницаемые. Истинно родственная у них с маглой черта, Барти вообще не понимал, что творится ни в одной, ни в другой блондинистой голове. А у того она наклонилась слегка в сторону разгрома — вопросом: — Ты с ними? Хоть по тону становилось яснее. Многослойный, сотканный из волокон. Ледяная корка сверху, под коркой — скупая злость, под злостью — обычная, пресная горечь предательства. Девчонка его спокойно поправила: — С ним. Барти прикусил губу, чтобы унять улыбку. Очень старался не выглядеть слишком уж довольным. Нет, ну правда… Незаметно? Что она «с ним»? С самого начала представления, как минимум по одной только её реакции на его появление — очень лестной, к слову. А там и давние переглядки с Хоторном, когда Барти заскочил в церковь на свой день рождения ровно перед тем, как осквернить его дочь… ничего не щелкало? Никакие шестеренки, не расставлялось по своим местам? Щелкали, конечно. Хоторн посмотрел снова на Барти — теперь явно отчетливо понимая и пытаясь уложить в голове, с кем магла пропадала во время всех своих таинственных исчезновений. Трудно судить старину Хоторна за нежелание верить в очевидное до последнего. В то, что причина всего этого кровавого кошмара носила его фамилию. Всё — её заслуга. Его дорогой, милой, невинной дочери. В этом наряде выглядящей как самое безгрешное на свете создание. Вот и придумался сам собой метод экзекуции. Как там говорят? Не вижу зла? Кончик опущенной палочки выписал руну, увеличивая внутриглазное давление. Разрывая изнутри сосудистую оболочку. Сперва едва заметно стали ярче одни только капилляры. Наливающаяся красным цветом сеть линий, расползающихся стремительно по белку. Переплетение тонких нитей. Уже через мгновение густой багрянец хлынул в радужки, смывая голубизну. Стекла очков чуть помутнели из-за неестественного жара, исходящего от глазных яблок. И наконец — через край уже накопилось, полилось за пределы век, сорвалось вниз дорожками по скулам. Его рука было взметнулась, чтобы коснуться источника кровотечения. Не дотянулась. Движение переломилось: со стоном он дернулся к следующему очагу, схватился за голову. Вторая руна. Била не снаружи, разбухала болью прямо внутри черепа, каленым, распирающим стенки костей свинцом, плавящимся, тянущимся упоительной патокой по всему периметру и концентрирующимся в висках. Ноги не выдержали. Согнулись и уронили святого отца прямо перед своей же божьей — и родной — дочерью. Как бы ладони ни давили на уши, из-под них просачивались всё же густые, темные, почти черные вне освещения ручейки. По шее вниз, затекали за воротник. С лица продолжало капать редкими кляксами на мантию — белую, нарядную, торжественную. Под стать случаю. И завершение. Какого-никакого триединства. Сведенная судорогой челюсть разжалась, глухой сиплый кашель разомкнул губы, хватавшие беспомощно воздух. Какая же картина. Духовный настоятель всего этого Богом забытого городка, изрядная доля которого визжала сейчас на фоне, — на коленях. Не мог ни видеть, ни слышать, ни говорить о зле, что стояло прямо перед ним. Возвышалось. Смотрело сверху-вниз — живым воплощением чистейшей и безукоризненной святости. Обретшая плоть икона. Полумрак от умерших свечей лизал её бледную кожу бликами — разноцветными всполохами проклятий, снующих в зале. Мерцали в её зрачках, пригвожденных к отцу. Того переломило уже напополам. Пальцы бездумно, вслепую, нашли юбку дочернего свадебного платья, скомкали в кулаках ткань, цеплялись хоть за что-то, пока любая попытка вздохнуть заканчивалась всё новым спазмом легких, пятнающих белую ткань. Ярко-красные отпечатки. Ладоней, слез, выплескивающего неисчерпаемую кровь рта. Хоть фреску с этого пиши — для потолков и стен этой же церкви. Портрет в полный рост: эти двое посреди Господнего дома — на возвышении — рядом с алтарем, увенчанным головой жениха. Такие похожие, как ни взглянь. Оба в белом, с этим свежим алым узором. Светловолосые. Голубоглазые. Идентичные почти, зеркальное отражение, только на коленях наконец не девчонка. Кружевные рукава всколыхнулись — прежде больше похожая на скульптуру, магла наконец сдвинулась. Её ладони коснулись отцовского лица. Легли на его скулы. Нежно приподняли ему голову — чтобы взглянул на неё сквозь кровавую завесу. — Если это облегчит перед концом твою душу… Не высказанный вслух намек Барти уловил — сбавил давление в черепе, поубавил жар выжигающих всё его содержимое мук. Дал пробиться хоть как-то через их стену её прощальным, успокаивающим словам: — Я хочу, чтобы ты знал… я делаю это не из мести. Не держу на тебя зла. И обещаю молиться за ваши души, особенно за твою… Лишь бы она не попала туда же, где горит давным-давно твой отец. Большим пальцем она ласково, едва не благоговейно провела по его щеке, стирая влажную полосу. Широким плавным мазком от края рта — в сторону. — А я уж с ним точно встречусь. — Линия её губ дрогнула печальной улыбкой. — Мне даже любопытно… увидеть то чудовище, что сотворило тебя. Хоторн даже сумел отцепить одну руку от ткани, что была единственной поддержкой его пока ещё вертикальному положению. С таким усилием, как будто поднимал не конечность, а кусок чугуна. Коснулся, но не убрал её ладонь. Положил свою поверх. Льнул. Вместо того, чтобы отпрянуть, проклясть, вскипеть злобой и отвращением. — …И из-за кого ты так сильно боялся, что я стану на него похожа. Запущенный в организме процесс необратим, как бы Барти ни притормаживал — Хоторн зашелся очередным кашлем. Губы и подбородок полностью перепачкались. Из глаз продолжало течь, и он зажмурился, сотрясаясь в грудной агонии, прижался лбом к её корсету. Бессильный, проигравший, но, надо же, прощенный. Не самим собой, быть может, зато дочерью, которую топил, запирал, отнимал еду, сон, голос и адекватную жизнь, что могла быть проведена как минимум не на осколках камней. Хотя бы. Её тонкие, окровавленные пальцы вынужденно сместились с его лица. Вплелись в волосы, окрашивая короткие светлые пряди этим уже всеобъемлющим красным. — Мне правда жаль, что все твои старания оказались напрасны. Шепотом, еле-еле уловимым. Только если читать по губам, по глазам — отрешенным, смотрящим в никуда, пока руки прижимали к себе отца крепче. — Всё равно стала. Звучало как логическая точка. Да и Барти уже знал, по опыту давней драмы в гостиной, что эта великомученица, даже после всех совершенных отцом ублюдств, не желала ему лишних страданий. Поэтому на этом можно бы и закончить. Короткое движение кистью. Хруст. Голова Хоторна резко провернулась вбок — неестественным, ломающим позвонки углом. Ладони девчонки всё ещё были на нем, и со стороны могло бы и показаться, что это она, своими худыми слабыми ручонками, свернула ему шею. Если бы только сама же крупно не вздрогнула. Дернулась, как ударенная током через труп-проводник, и руки всё так и остались в том же положении — как у поломанной фигурки, — даже когда размякшее тело выскользнуло из предсмертных объятий. Съехало, упало вбок, на пол, столкновение с которым разбило заляпанные кровью очки. Трещины разбежались по стеклу, дробя опустевшие зрачки десятком осколков. Всё те же две пары голубых глаз. Умерли одни, омертвели обе. Девчонка даже не взглянула на него своими, провалилась взглядом в одну точку, в пустоту, непроглядную черную дыру, поглотившую по щелчку, настолько она была не здесь. Сдвинулась из оцепенения только для того, чтобы скользнуть пальцами по собственным плечам. Цеплялась едва сгибаемыми пальцами за кружево в нервном, отрешенном жесте. Обнимая. Марая ещё больше платье отцовской кровью. Наверняка вечность бы так простояла, если бы не раздалось почти сразу же: — Папа!.. И она, и Барти повернули одновременно голову на звук. Один из мальчишек. Выглянул из-за матери, закрывавшей тем временем себе рот двумя руками, глуша собственный вопль. Кричали глаза вместо неё, широко раскрытые, два блюдца, полных ужаса, лился через край, но ещё не слезами. Ещё не осознавала. Рассудок захлопнулся, отторгая правду, лежащую мертвым грузом на полу. Приоткрылся обратно, только когда зацепился за возобновившуюся опасность — внимание дочери и незнакомца рядом с ней ведь переключилось. Рука на ощупь отыскала плечо сына и загнала его поспешно обратно за спину. Заслоняя опять собой. Худое и ломкое тело, которое и без магии размозжить ничего не стоит, но всё ещё выполняющее укоренившуюся в ней функцию матери. Подбородок вскинулся в показной храбрости. Грудь вздымалась, и легкие, качавшие бесперебойно насыщенный медью воздух, выдали вдруг удивительно твердо: — Я знала. Оплетавшие свое же туловище руки маглы медленно опустились. — Я знала, София!.. — резанул по слуху крик, взлетевший пронзительным эхом до самого свода потолков. — Знала… что ты исчадие… Дьявола. Девчонка моргнула. Никак больше на комплимент не отреагировала. Не шевельнулась ни единая жилка на лице. — Просто дружеское напоминание — ты можешь не смотреть, — сжалился Барти, сознавая всё же, каким-то ничтожным, оглоданным остатком гуманности, что и так уже достаточно насмотрелась. Магла эту милость не приняла: — Должна же я видеть своими глазами, за что именно мне гореть в Аду. Барти усмехнулся. Как знает. К её матери у него никакого садистского интереса не было. Примитивно стервозная женщина, сама себе вымывшая страхами мозг до вываренного насквозь, выбеленного состояния, без единого витка извилин. Умирает пусть так же. Ещё более уныло, чем её братец летом. Палочка вырисовала молнию. Дежурную и отлаженную до автоматизма — сухим пресным росчерком. Тонкий ядовито-зеленый луч впился ей в солнечное сплетение. За долю секунды выдрал с корнем жизнь, погасшую мгновенно в глазах. Никакого мало-мальского пафоса: тело не раскинуло драматично руки, не отлетело, не упало как-нибудь изящно. Ослабело вмиг и соскользнуло на пол, лишившееся попросту невидимого каркаса, стержня, державшего её на ногах. — Нет!.. Мама! — упал рядом с ней один из мальков, сразу же, как по инерции, схватился за худощавые плечи, затряс в тщении растормошить. — Мам!.. Мам, вставай! И так ещё не сломавшийся, детский голосок поднимался до совсем высоких нот, до визга той частоты, от которой стреляет в ушах. — Очнись! Мама, пожалуйста! Как будто если крикнет погромче, та услышит. Женщина на церковном полу оставалась к мольбам сына глуха. Продолжала смотреть невидящими глазами на старшее своё чадо, даже в посмертии обвиняя девчонку во всем. Ну, в этот раз, может, и заслуженно… Другой её мелкий отпрыск не сводил глаз с Барти, уже ступившего ближе. — Эдди… — схватил этот второй своего брата за плечо, попыткой оторвать его от мертвой матери, тянул назад, вверх, прочь, куда угодно — бежать. — Нет, нет, нет… ма-ам… мама… почему… Господи, пожалуйста… Не видя угрозы, ослепленный горем, Эдди зарывался лицом — уже, конечно, во всю плачущим — в неподвижную грудную клетку, прижимался, искал там хоть какой-то стук. Его брату пришлось дернуть посильнее. Так, что тот повалился назад, опрокинутый лопатками на пол, и вскинул наконец залитый слезами взгляд на Барти. Захлебнулся испуганным вздохом. Сразу же пополз спиной назад. Пятки ботинок судорожно заскребли по полу, ища опору, чтобы оттолкнуться подальше или встать, не получалось, хватался за руки брата, пытающиеся его поднять за локоть. Жестоко, наверное, разлучать близнецов? Поэтому сразу две зеленых вспышки, с разницей в секунду. Луч ударил первому в лоб, откидывая голову назад, но та и приземлиться затылком на пол ещё не успела, как Авада уже догнала второго, только-только набравшего в грудь воздух, чтобы закричать. В таком положении и застыл. Распахнутые голубые глаза, приоткрытый рот, одеревеневшие на плече мертвого брата пальцы. Пара одинаковых детских кукол, цепляющихся друг за друга. Барти обернулся к последнему оставшемуся живому элементу. Не только в этой части церкви, но и среди Хоторнов в принципе, если не считать каких-нибудь дальних родственничков. У неё на щеках — слезы. Неожиданно. Неожиданно для неё в том числе. Текли сами, ровно, молча, лицо даже не кривилось в плаче, только эти дорожки на щеках, одной из которых она коснулась отчужденно кончиками пальцев. Взглянула на влагу, как будто сама не понимала, откуда они. Её семья всё же. Нянчила эту ребятню с самого детства, ещё из люльки, баюкала и кормила, наблюдала годами, как они растут, чтобы самой же оборвать их взросление на всего-то… сколько им там? Грустно. Да. Вернувшись к ней, Барти наклонился, подхватил её и закинул её себе на плечо. Если уж и красть невесту со свадьбы, то как полагается? Ладонью прижал её бедра понадежнее к себе — черное на белом, скрипящая кожа перчатки и мягкость кружева. Стынущий труп её отца спокойно перешагнул и направился по ступеням обратно вниз, из одной части церкви в другую. Уносил её от этого якобы неприкосновенного, окропленного теперь кровью и разрушенного в своей святости алтаря. Пересекал весь зал. Через проход посередине, вдоль скамей по обе стороны, постепенно превращающихся в кладбищенские ряды. Обрушилась под чьим-то лучом одна из люстр. Тяжелая, кованая, с увесистыми гроздьями хрусталя. Прямо на невовремя подвернувшуюся парочку, сплющив голову одной, до вылезших из-под скола черепа мозгов, и всего-навсего переломав ноги другому, оставляя в сознании, придавленным к трупу подружки. Это хрустальное крошево осыпало и мертвых, и раненых неподалеку. Пол уже превратился в болото из битого стекла, липких алых луж, клочков ткани и скальпов: успели выдрать тут кому-то волосы вместе с кожей. Вся мешанина чавкала под ботинками, пока Барти уверенно лавировал между носящимися туда-сюда мишенями, убирая и сам с дороги тех, кто путался под ногами. Взгляд попутно выхватывал отдельные кадры. Церковь горела. Трупы и полутрупы, съеденные Конфринго. Древесина. Языки пламени трещали, ползли по залу, легко отгоняемые Пожирателями, как навязчивые мухи, когда подбирались слишком близко и мешали работе. Справа мелькнула хорошо знакомая маска: Лестрейндж разорвал небрежной руной туловище и так измазанной чьими-то потрохами женщины. Раскидывая её внутренности пестрыми гирляндами по изящным церковным подсвечникам. Слева — точным ударом ботинка Боул подломил одному из маглов ноги, поставил его на колени, тот и рыпаться не пытался, всего лишь поднял руки к потолку. Открыл было дрожащий рот, чтобы обратиться напоследок к Господу. Горло булькнуло не молитвой — кровью. Хлынувшей с губ, стоило Боулу рвануть его за волосы назад, полоснуть заклятьем поперек шеи, и мужчина упал попросту в предсмертные конвульсии. Маска Боула повернулась. Невидимый, но ощутимый взгляд сквозь черные прорези — вопросительный, упавший на него и его легковесную ношу. Он не смутился. Подумаешь, трофей. Если у него спросят, в красках потом распишет, как уже в уединении, без спешки, снимал с нее кожу и ломал одну за другой кости. Воображения хватит — всю осень фантазировал. Правда, могла бы и подыграть сейчас. Визгнуть там. Брыкнуться для правдоподобия… И так сойдет. Летом в доме кузины она тоже была не особенно крикливой. Спишут на шок. Небрежно постучав кончиком палочки по запястью другой руки, Барти напомнил без слов о времени. Пусть ускоряются. Уходит он первым, поэтому вывешивание подсказки для Ордена, чтобы тем проще было отыскать место встречи, — на нём. К их прибытию всё же не помешало бы уже закончить с основной массой, и так уже изрядно проредевшей, оставить только щепотку маглов, ради которых фениксовцы рискнули бы полезть в бой. Боул кивнул. Повернулся к ближайшему Пожирателю, передавая приказ, тот — следующему, и цепной реакцией по всему залу. Всё это немое кооперирование, перестройку хаоса для более эффективной западни, Барти уже оставил за своей спиной, взмахом палочки распахивая для себя запертые двери. Еле-еле разъехались, распихивая по сторонам собравшуюся у выхода груду тел и полосуя по полу красными разводами. Открыли маленькое прихожее пространство, которое Барти миновал — и сразу на улицу, в морозную сырость. Жгучий, щиплющий лицо контраст после вскипяченного проклятьями воздуха, насыщенного сладковатой вонью отрезанных конечностей, лопнувших органов, кислотным страхом и гарью, лишь с легким оттенком ладана. Ветер моментально дернул за полы его мантии, за ворох свадебной юбки, за фату, которую содрал и унес белым флагом обратно к бойне, как будто та не желала покидать торжество. Расслабленный шаг от церкви — разворотом, спиной назад. Одной рукой всё придерживал маглу у себя на плече, другую вскинул к небу. — Морсмордре! Луч ударил прямо в сердцевину тяжелой, почти черной тучи, распускался и цвел теперь внутри неё зеленоватыми оттенками. Разбавленные темно-серым, отдавали болотным, трупным цветом. Собирались в клубы, сгущались, обретали черепообразные контуры. Глазницы — черные провалы. Зубастый оскал прорезал небо большой горизонтальной линией, разинувшей пасть, чтобы выпустить из несуществующей глотки змею. Только после этого девчонка внезапно ожила. Упёрлась руками в его спину, чтобы разогнуться, поднять корпус. Взглянуть — вверх. Все равно не слишком удобно, с его плеча, поэтому он спустил её, поставил на ноги. Она качнулась. То ли кровь оттекла от головы обратно в тело, то ли поскользнулась на непригодных для такой погодки туфлях, но всё задирала голову, неизменно, не отрывала взгляда от змеи. Подминающей своей длинной вертлявой тушей всё пространство над церковью, где маглу, наверное, крестили, воспитывали, полоскали голову молитвами и святой водой годами — с самой колыбели. Где должна была венчаться. Где убили только что всю её семью. Стужа подкрадывающейся зимы нисколько её не заботила. Как бы ни лезла морозом под явно не самое теплое платье, девчонка не ежилась. Стояла, завороженная. Зелёный блеск отражался в голубых радужках, отсвечивал на мокрых от ещё не высохших слез щеках. Не хотелось бы отвлекать её от любования… Но им пора. Притянув её ближе к себе за талию, он нырнул второй рукой в карман. Нащупывая там запасливо припрятанный предмет. Окружение рвануло по шву — черт побери, Барти терпеть портключи не мог. Уже привыкший к обычному сдавливающему эффекту трансгрессии, скрипнул зубами, когда невидимый крюк вогнался под ребра и дернул со всей дури за нутро, затаскивая в межпространственную яму. Даже не тоннель, не мелкая точка, через которую тебя протаскивают, а адская прялка из лоскутов света, цвета, звуков, рева пульса в ушах. Какое-то пыточное устройство для четвертования, скручивающее и раскручивающее, тянущее тело в разные стороны. Опоры под ногами никакой. Внутренности перемешивало в ком, и отчетливо Барти чувствовал только девчонку, которую железным обручем руки вжимал в себя, так крепко, что мог бы и кости ненароком переломать. Надеясь, что она перенесет. Хотя если нет, избавит его от проблемы, да? Длилось это куда дольше, чем трансгрессия, но так же внезапно, как началось, оборвалось вдруг в оглушающую тишину. Резкая, болезненная остановка на полном ходу. Крюк вырвался из солнечного сплетения, оставив после себя глухую пульсирующую боль в груди и ломоту в костях. Обретенное снова ощущение гравитации ударило слишком жестко, Барти не сразу сообразил, где пол, где потолок, пошатнулся на размякших ногах в сторону. Ухватился вслепую рукой за спинку дивана, еле справляясь с тошнотворным ощущением того, что как разобрали по запчастям и собрали наспех обратно; перенес на опору свой вес целиком. Размял наклоном головы хрустнувшую шею. Нет, ну. Уже полегче, чем было в первый раз. Неудивительно, впрочем, почему даже волшебники предпочитают путешествовать на такие расстояния с помощью магловских суден. По девчонке перемещение проехалось куда хлеще. Повалилась на пол, окружённая кружевным облаком своей же юбки. Тряслась. Барти пока зажёг свет. Вручную, без магии, щёлкнув переключателем на стене. Тусклые жёлтые лампочки под потолком явили комнату во всей её скромной красе — и высветили красный цвет на лице девчонки. Не чужие капли, а её собственная полоска крови, ползущая от носа к сжатому рту. Сосуды от давления лопнули. Хоть не голова. Могла бы вообще отрубиться, и это было бы даже славно. Отложить всё на более благоприятный момент. Умыкнув с кухни тканевую салфетку, Барти вернулся к магле, опустился перед ней. Протянул к её лицу руку и сложенным уголком ткани провел аккуратно по собравшейся над губами красной влаге. Её взгляд расфокусирован, ещё не разогнал черноту перед глазами. Пыталась проморгаться, смыкала и размыкала заедающие, как у игрушки, веки, эти дрожащие светлые ресницы под остаточной росой слез. Не сразу смогла сомкнуть одеревеневшие пальцы на салфетке у своего лица. Всё же нащупала. Забрала, приняла у него, чтобы вытереть самой. Барти всматривался в её лицо, совсем утратившее краски — если не считать зеленовато-серый подтон, — и прикидывал, не стоит ли залить в неё пару зелий. Решить не успел. Девчонка справилась с головокружением, настолько, чтобы, прижимая салфетку к кровоточащему носу, повертеть свинцовой головой. В одну, затем в другую сторону. Осмотрелась неуверенно. И непонимающе. — Это не твой дом. Наблюдательная. — Ага, — небрежно отозвался он, поднимаясь на ноги. — Твой. Хмурая складка между её бровей углубилась. Ответ её не устроил. Сочла, должно быть, что он шутит — невысокого мнения она о его чувстве юмора, — и попыталась ещё раз: — Нет, серьезно… где мы? Её проясняющийся взгляд тем временем выхватывал всё больше деталей: небольшую гостиную, бежевые стены, кремовый диван, пара кресел в цветочек. Полупрозрачный тюль на окошках. Разве она не должна там сейчас, ну, рыдать? Закрыться в себе, в одну точку смотреть, как в церкви. Кровь её родни ещё даже не до конца просохла на белой ткани, а она уже переключилась на мелочи тут всякие. Не давала ему никакой форы. — Серьезно. Тебе не нравится? Спрашивал как бы между делом, сам прогуливаясь с видом туриста, рассматривая мельком обстановку, будто наблюдал впервые. А не проторчал тут черт знает сколько, пока возился с делами. — По-моему миленько. Домик скромный, конечно, но попробуй ещё отыскать какой-нибудь посолиднее на Тихоокеанском побережье… Уголки её губ дрогнули — подобие на снисхождение. Она качнула головой. Напомнила: — Британия не омывается Тихим океаном… Он в курсе. А она, видимо, не только его чувству юмора не доверяет, но и познаниям в географии. Приятно как. Не услышав взамен никакой издёвки, очередной язвительной шутки, не найдя в нем все ещё ни намека на несерьезность, она переменилась в лице. С растерянности — на настороженность. Опираясь о кресло, тяжело поднялась на ноги и повернулась сразу же медленно к окну, только сейчас заметив, видимо, что за стеклами больно уж темно. Для полудня, в котором они только что были. Сколько там разница в поясах? Часов пять? — Барти, — изменился сразу её тон. Практически шепотом: — Где я? Как же не хотелось отвечать, Мерлин милостивый. Вроде понимал, что этот момент настанет, столько времени было попредставлять, как оно все будет, да хоть отрепетировать, но было все равно не так. Давило в груди. Напряжение — желанием кашлянуть, основательно прокашляться и вытрясти этот осадок из легких, что угодно выдать вместо ответа, гнусной мелкой занозой засевшего в трахее. — Городок Бардон. — Непринужденный тон Барти всё-таки удержал, сообщал почти наплевательски: — Штат Орегон, если вдруг тебе это о чем-нибудь говорит. Ему не говорило. Пока не стал копаться в нюансах, узнавать, выведывать — и сам, и Розье припахал делиться информацией, она в международных делах явно поосведомленнее его. Больше знала о том, как тут со Статутом о секретности, насколько сильно можно наглеть и колдовать в магловских ареалах. Можно, как выяснилось — у них и своих забот хватает, вечные распри с другими волшебными популяциями, за баловством магов бдить времени не так много. Главное не перебарщивать. Лишнее внимание местных магических властей к этому домишке он привлекать не хотел. На вопрос девчонки Барти этим, понятное дело, особо и не ответил. Пришлось пояснить: — Подумал, тебе не слишком захочется разбираться с последствиями этой маленькой праздничной резни. Газетчики опять, эта ваша полиция… надо оно тебе? Намного проще, если её сочтут погибшей там же, вместе с остальными родственничками. Церковь сожгут дотла, когда закончат, — по просьбе Барти, — останется груда перемешанных друг с другом останков. Таинственным исчезновением не покажется. Не настолько таинственным, во всяком случае, чтобы и впрямь глубоко в это копать. Осознание созревало в её застывших глазах постепенно. Понемногу, мысль за мыслью. Штат. Не графство, не район, не община. Тихий океан. Другой континент. Целая пропасть между тем, где была только что, и тем, где стояла сейчас. Тысячи миль. — Но это так не работает. Ой, магла. Не начинай. У нее жениха только что обезглавили. Отцу шею свернули, братишкам и матери сердце остановили. А у неё гайки в голове крутились в какую-то не ту вообще сторону: — Не знаю, как в вашем мире… — говорила она с расстановкой, сама для себя же раскладывая мысли по полочкам, наводила порядок: — Но в моем я не могу просто… пропасть в одном месте и появиться в другом, на другом материке, это… у меня здесь ни документов, ни денег, ни… ничего нет. Долбаная прагматичка. Даже сейчас — с относительно ясным, холодным разумом, раскладывающим проблему на составляющие. Барти фыркнул. Прошёлся неспеша до стеллажа в уголке, взял с полки стопку листов. Вернулся к круглому столику, соединяющему гостиную с кухней. — Паспорт, — небрежно кинул он первый документ на отполированную деревянную поверхность. И следом за ним: — Свидетельство о рождении. Страховка. Аттестат, диплом бакалавра — из британского университета, будешь привирать, что родилась здесь, но училась там, иначе черта с два объяснишь акцент. — Чем больше он накидывал, тем больше росло абсолютное непонимание в её глазах, прикованных к растущей кучке бумаг. — Свидетельство о праве наследования — этот дом тебе достался от «троюродного деда», земля ему пухом. — Неплохой был старичок, забавный, но ему все равно недолго оставалось. — Оплаченные курсы вождения. Машина если что стоит снаружи. — Может, хоть так по свету поколесит… — Ну и по мелочи — карта налогоплательщика, коммунальные счета, что тут ещё… договор на услуги фелетонной связи… сама потом ещё покопаешься. Устал перечислять. Но ещё больше — устал возиться. Круглосуточная беготня. В немыслимо сжатые сроки всё это проворачивать, мучить Спенсер выуживанием подробностей о магловском мире, вмешиваться в американский и британский документооборот, корректировать память кому надо, подделывать всю эту макулатуру, улаживать неувязки и все дыры в этой легенде о «переезде из Англии обратно на родину»… Иной раз задавался вопросом, на кой он вообще так разошелся, но все равно продолжал. Занимало ведь голову. Изрядно. Времени посидеть и пострадать от других мыслей у него не было вообще, ни одной лишней минутки на самобичевание. Магла все ещё ни звука не проронила. Пыталась обработать. Этот скрупулезно отрегулированный механизм внутри светлой черепушки давал наконец-то сбой. Не дымился хоть, и Салазар с ним. — Всё на новое имя, — добавил Барти. Новая жизнь, новое имя. Логично, в его картине мира. Это вернуло её взгляд к нему — брови снова сдвинулись. Неуверенный, как будто опасливый шаг ближе — и к нему, и к столу. Не иначе как боясь, не взорвутся ли эти бумажки, обкромсав ей полруки, взяла, раскрыла паспорт. Бесцветно прочитала: — Руби Августина Торн. Не пик оригинальности, конечно… но сойдёт же? Перекраивать всю эту кипу он точно не будет. Если сама захочет заморочиться и побегать по всем конторам, чтобы выбрать фальшивое имечко получше, — флаг в руки. Можно было, конечно, и её мнение сперва спросить. Не захотел. Ни в вопросе имени, ни в вопросе… — А ты? Робко, с таким же робким взглядом, поднявшимся от документов к нему, — оборвала ему мысли напрочь. Да твою же мать. Магла! Барти тяжело, раздраженно вздохнул, возводя глаза к дурацкому белому потолку с дурацкой люстрой, которая освещала дурацкую сцену, где дурацкая девчонка упрямо не желала быть дурой. Или хотя бы прикинуться. Не упрощала ему задачу. Отложила, закрыла паспорт без интереса, дотошная, продолжала добивать: — Ты, получается, можешь перемещаться так далеко? — Меткими ударами прямиком в щели, которые он прикрыть никакими выдумками не успел. Ничего не придумал. — И Винки? Она сможет?.. Или хотя бы совы… они летают через?.. Барти выбросил руку вперед. Пальцы в перчатке обхватили незамолкающую челюсть — и потянули на себя. Губами пресек каскад вопросов. Ничего похожего на обычные их поцелуи, скорее на тот, что был на складе, когда пытался унять её плач, отвлечь и успокоить. Поцелуй-затычка, наркоз её неугомонному мозгу. Её губы мягкие, неподвижные, чуть только приоткрывшиеся от неожиданности. В первую секунду. Во вторую — дрогнувшие, сомкнулись на его нижней губе, прижались, даже если умом всё ещё была в путанице вопросов, тело помнило. Отвечало. Барти не углублялся. Застыл сам и не двигался. Сколько так простояли? Три секунды, десять? Сотню? Барти отстранился, совсем чуть-чуть — всё ещё слишком близко, заглядывая в рассеянные глаза, ресницами едва не касаясь ресниц, выпустил её из этого около-минутного капкана тишины. — Очень много думаешь, — пожаловался он, выдыхая это прямо в её губы, чувствуя, как его собственное дыхание обжигает его же рот. Большим пальцем погладил её скулу, машинально, вырвавшаяся из каких-то подкорок ласка, напоследок, прежде чем уронить руку. Шагнул назад. Как и на складе — помогло. Магла смолкла. Глаза застывшие, без тени мысли: разбежались, попрятались обратно по углам, не высовываясь, даже когда Барти направился к лестнице, закручивающейся у стены углом. — Мы с Винки погостим у тебя недельку, — сообщил он почти скучающе. Устало, медленно поднимался по ступеням, вроде ничего толком сегодня и не сделавший, но вымотанный до дурноты. — Ещё будет время всё обсудить. На верхних ступенях Барти всё же задержался. Оглянулся на неё. Так и стояла там, внизу, абсолютно потерянная посреди гостиной, в этом её окровавленном платье. Бледная всё ещё, растрёпанная. Вслед ему не смотрела, исключительно перед собой, но не на интерьер. Ушла обратно в себя. О чем сейчас думала? Что чувствовала? Осиротевшая вмиг, лишённая всего, что наполняло её прежнюю жизнь: дом, семья, имя. Из оставшегося — только Барти и Винки, но и они… Челюсть сжалась, и он оторвал через силу от маглы взгляд. Гнал мысли куда подальше, едва не физическим усилием, не давая заразе распространиться. Как сам и сказал, ещё будет время. Потом. Всё потом. Как и всегда. А пока — преодолел все же последние ступени, на пути в спальню, что им делить ещё неделю, каким-то образом стараясь увиливать, обходить углы и ни в коем случае не обсуждать это «всё». *** Остаток дня и всю ночь они проспали. Шутки шутками про обвенчаться, но утро и впрямь выглядело утром новобрачных — с этим разложенным по спальне нарядом невесты. Если не брать во внимание уже засохшие, бурые пятна, напоминающие о событиях минувших суток. Такой это идиотский акт мазохизма, надо сказать. Оставаться здесь. Не выкинуть её на волю судьбы, а зачем-то тянуть, еще больше времени проводить вдвоем. Но ему показалось, с какого-то перепугу, что лишним уже как-то и не будет помочь ей просто здесь освоиться, раз уж и так погряз во всем этом под завязку. Показать окрестности, им уже изученные. Курортный отпуск, практически. Медовая неделя. Прогуливались весь первый день вдоль берега или по улочкам небольшого тихого городка… Молча, по большей части. И если даже Барти, профессиональное трепло, не находил, какую бы херню наболтать, только бы эту тишину заполнить и разбавить обстановку… дела плохи, кажется. Девчонка — тем более. Стала совсем неразговорчивая. Держалась прилично, там, где какой-нибудь другой человек более хрупкой душевной натуры мог бы давно свернуться клубком и выть сутками напролет, магла всего-навсего сидела. Или лежала. Так или иначе, вне прогулок и приемов пищи оставалась неподвижной часами, в одной и той же позе, то в постели, то в кресле, в гостиной или на небольшой терасске, выходящей видом на водную гладь. Без слез, без слов, даже не хандра, а абсолютное голое ничего. Это первое время. День-два. После удалось её расшевелить, чтобы совсем плесенью не покрылась. Им ещё ремонт делать. А то расслабилась видишь ли. Не ему же тут жить. Дом и так в сносном состоянии, делать минимально, ни обои не менять, ни полы с потолками, только шторы перевесить, стеллаж новый собрать… Это уже ложилось на Барти, очевидно. На его руки, а не на магию, — колдовать здесь лишний раз не рисковал, только в редких, крайних случаях. Поэтому всё собственноручно. Орудовал не палочкой, а отверткой и молотком, возился с гвоздями и болтами. Двигал мебель. Как магл. Ещё и под чутким руководством девчонки. — Мне кажется, все же правее. — Ты только что говорила «левее». — Отсюда ракурс стал лучше. У него сейчас поясница отвалится. А девчонка беспечно стояла на диване, забралась на него, опираясь на краешек спинки. Пока он тут страдал, тягая комод в гостиной туда-сюда. Усмехнувшись, Барти подошел ближе. Помнится, когда-то в давние славные времена её с ногами на диван загнала змея, материализовавшаяся из её ружья, а теперь — он, наклонившийся вперед и положивший ладони на спинку по обе стороны от неё. — Может, тогда сама потаскаешь? — Я тебя не заставляла. Тоже верно. Грех жаловаться, это хоть какой-то сдвиг. Это её подобие на вовлеченность, с легким садистским оттенком, вместо первоначального «не знаю», «вроде и так нормально», «меня устраивает». Из-за дивана она была выше, возвышалась и смотрела на него сверху-вниз, и такой расклад Барти нравился меньше, чем обычный. Сгреб внезапно её обеими руками — под коленями и за талию, — дернул на себя и махнул местами, сам падая на сидение, её заставив распластаться поперек него. Только пискнуть успела, как он скользнул ладонью под её волосы, на заднюю сторону шею, привлекая ближе, и поймал этот звук недовольства ртом, впившимся в её губы. У него перерыв. Одну физическую нагрузку менял на другую. Магла ответила на инициативу сразу же, прильнула, пальцы обеих рук запустила в пряди, сжимая в корнях, тянула к себе и сама же раскрывала шире рот, впуская его язык, чтобы переплести со своим. Один из самых эффективных и, главное, приятных методов вытащить девчонку из её панциря омертвелости. Изначально это было даже не его прихотью. Не собирался её трогать, понимая, что ей не до того. Сама — разбудила его в одну из ночей, отчего-то проснувшаяся, руками, лезущими ему под кофту, губами, исследующими его шею, дорожкой размеренных, неторопливых поцелуев к мочке его уха, прикусывая попутно, цепляя зубами и втягивая в горячий рот чувствительную кожу. Гребаная малолетняя совратительница. Но кто он такой, чтобы сопротивляться… Ум тогда проснулся с запозданием, а тело — почти сразу, и уже через секунду-другую девчонка была под ним. После этого непредвиденного перелома в её состоянии Барти как минимум половину дней, из всей этой выделенной на отпуск недели, оказывался во всё новых засосах, царапинах и укусах, с такой же маглой под боком: вся в отметинах и без одежды где-то под спутанным напрочь одеялом. Конечно, поддержка из Барти паршивенькая, но довести маглу до изнеможения на всевозможных поверхностях дома — в отсутствие Винки, время от времени тактично удаляющейся прогуляться, — чтобы еле доползала до постели и отрубалась беспробудным сном без тяжких дум и кошмаров, он мог и с удовольствием эту обязанность выполнял. Из-за этого в местную церквушку, по наличию которой Барти и выбирал для маглы этот городок, ей ходить приходилось исключительно в одежде с высоким воротом. Единожды он со скуки навязался с ней. Она его оттуда выгнала. Возможно, и не стоило ему смеяться на заднем ряду, когда священник, раскачивая в воздухе какую-то золотую, дымящуюся, страшно выглядящую штуку, случайно — уж наверняка случайно, Господь свидетель — стукнул ей по прихожанину. Барти пытался сдержаться. Опустил низко голову, кусая расползающиеся в улыбке губы, якобы в молитве, и даже когда плечи затряслись от смеха — можно бы списать на растроганность, прорыв чувств, скупой мужской плач, вызванный прикосновением к возвышенному, но маглу это не устроило. За локоть вытащила его со скамей, а затем и вовсе вытолкала на улицу, где он уже расхохотался вволю. Не очень-то и хотелось. Всё равно эта дурка — халтурная пародия на то местечко, к которому он и сам успел слегка прикипеть, за время всех попыток растлить там одну дочку священника. Тем же вечером вину — за неуважение к торжественности момента, ему очень стыдно — чуть загладил. Согласился-таки посмотреть с ней этот их телевещатель. Это загадочное устройство, своей двигающейся картинкой смахивающее одновременно и на колдографии со звуком, и на тот «компьютер» Спенсер — только без дохлой мыши, — осталось в доме ещё от прошлого владельца. А вот прямоугольные черные коробочки к ней магла прикупила уже сама, когда шлялись тут по магазинам. — Это то, что ты грозилась взять на встречу, когда я сказал, что буду тебя обыскивать на оружие? — поинтересовался он, когда внутри выпуклого ящика появилось это рычащее нечто. Увесистое, с торчащим из красной махины металлическим овалом. Крутящимся и зубастым. Девчонка, полулежащая на нем в тесноте диванчика под пледом, кивнула: — Бензопила. Мило. Справлялось это чудо с разрезанием плоти не хуже магии. Вгрызалось в тела и рвало мясо так, что кровь — почему оранжеватая? — хлестала, как из фонтана. Конечности летели во все стороны. — У них костей вообще что ли нет? — пробурчал Барти ей в волосы. Где сопротивление мышц, скрежет, хруст, где судороги… Ответа Барти не дождался. Опустил взгляд — разместившая висок и щеку на его плече, магла дремала под этот очаровательный фон воплей и визга металлического чудища. Ясно. Мясорубка её убаюкала. И для кого он сидит страдает, лицезрея творение неучей, смерть видевших, наверное, только в детских сказках? Фыркнув, он подтянул её за талию, устраивая на себе поудобнее, и поправил чуть сползший плед. Сгибом пальца — упавшую на её лицо вьющуюся прядку. Часто это делал последнее время. Наблюдал, прямо как какой-нибудь жалкий влюбленный щеночек, как она спит. Засыпал позже, просыпался раньше — сам себя не узнавал, но не хотел тратить эту вшивую щепотку времени на сон. Боковое зрение поймало маленькую фигурку сбоку — Барти повернул голову. Винки, притащившая поднос. Наготовила закусок, причем самостоятельно, без эльфийского волшебства, как и все предыдущие их здешние приемы пищи — Барти приказал тут не колдовать. К удивлению, неплохо справлялась вручную, порой с помощью маглы, кулинарили вдвоем. В этот раз — одна, и выбрасывать её старания не хотелось, но… Он покачал слегка головой. Винки посмотрела на девчонку, безмятежно сопящую в плечо тому, кто убил всю её семью. О чем Винки, конечно, знать необязательно. Моргнула. Чуть подзависла, в итоге же понимающе кивнула. Развернулась, меняя маршрут, поволокла поднос обратно. Не расстроенная ни капли, наоборот, упорхала, светящаяся всю эту неделю, как никогда прежде. Барти шумно вздохнул. Откинул затылок на спинку дивана, прикрыл глаза. Гадство несусветное, с каждым днём — всё тяжелее груз, непрошено втиснувшийся меж ребер, тикающий там невидимым, слышимым только для него счетчиком. Что уж теперь. Барти мотнул головой вбок и оставил её в таком положении, используя белобрысую макушку как подставку для подбородка. Заставил себя, чтобы хоть так отвлечься, вернуть взгляд на это красочное профанское мракобесие. *** Солнце, и без того здесь неизменно тусклое, укатило уже давно за горизонт, подмененное лунным диском, чье отражение плавало уныло в море. Глубокая ночь, а Барти только-только шагал по садовой дорожке к дому. Девчонка все ещё не спала. Ждала его? Сидела на террасе, завернутая в плед, из которого выглядывали только руки в шерстяных митенках: пальцы открыты, чтобы удобнее было вышивать. Трудилась там иголкой над очередной бессмысленной картинкой, прежде чем не заметила его появление — уже поднимающегося по ступенькам крыльца. С коробкой в руках. — Что это? — заинтересовалась она сразу, откладывая вышивку и выпутываясь из своего кокона. Финальный штрих его планов на отпуск. — Тебе. Очередной подарок. Совсем уже пустяковый на фоне устроенной посреди её свадьбы бойни и скрупулезно организованного ей жилья… и всё же. Поставил коробку аккуратненько на пол, чтобы сама открывала. Девчонка не спешила. Праздничным этот презент, конечно, не выглядел: из однотонного картона, без бантика или обертки. Зато со специально проделанным отверстием сбоку. Озадаченная, магла и подойти пока к этой загадке не решалась. — Там же не чья-то голова?.. А чего так? Уже не хочет голову Селвина себе? Быстро же настрой поменяла. Могла бы и свое хваленое критическое мышление подключить — будь там голова, или руки, или ещё какой подобного рода сувенир, дно уже размокло бы от крови. Коробка сухая. Шевелящаяся. Двинулась сама по себе с места слегка — девчонка нахмурилась. Настороженность мигом возросла. — И не змея? — докинула она предположений. — Открывай уже. Сам он не лез, оставил ей разбираться, прислонившись плечом к резному столбцу террасы, подпирающему крышу. Магла неуверенно шагнула ближе. Столько всякого пережила и натерпелась, половину секты искромсала, а теперь опасалась какой-то коробки — ещё и из его рук. А как же доверие в отношениях и все прочее? Трогать подарок ей все равно не потребовалось. И так приоткрылась. Сначала в щели между двумя картоннами створками показался только черный кончик носа, чуть подрагивающего — пытался уловить новые запахи в промороженном соленом воздухе, — а за ней и светлый нос целиком. Подлез под край коробки, не с первого раза, чтобы высунуться всей головой. Девчонка посмотрела на Барти округлившимися, не верящими глазами. — Господи… Вот так всегда. Делает хорошее Барти, а она все про Бога да про Бога. Теперь больше не медля, она метнулась к коробке, опустилась на корточки и осторожно, бережно выудила оттуда виляющего хвостом щенка. Уже с ним поднялась, устроила в сгибе локтя, придерживая другой рукой, так, что тот мог теперь дотянуться мордой до её лица — обнюхал сперва щеку, затем приветливо лизнул, и взгляд девчонки дрогнул. Растерянный. Какой-то совершенно уязвимый. — Это мальчик, так что можешь назвать его Агафоклом… — между делом поведал Барти. — Или ещё какое странное имечко ему дать. Вообще он понимал, что одной собакой другую не заменишь, но так, наверное, переживать утерю попроще. Есть на что переключиться, с кем возиться. Да и он вычитал вдобавок, что золотистые ретриверы — порода… терапевтическая. Ласковая, игривая. Умная и послушная, хорошо дрессируется. Вроде бы самое то. Больше он выбирал, честно говоря, по внешнему признаку. Как только увидел эту светло-кремовую, волнистую шёрстку, решил, что надо брать. Будет тут два белобрысых создания в доме. Пальцы маглы, почесывающие потенциального Агафокла между ушей, были все-таки, должно быть, слишком замёрзшими, и тот непоседливо заерзал, пытаясь выбраться из ледяного плена. Девчонка держать не стала, отпустила бродить по террасе, изучать нюхом и лапами всевозможные шероховатости на половицах. Но не сводила с него глаз, прикрыв рот ладонью — по-прежнему в неверии. Честное слово, как будто не собаку принес, а детеныша гиппогрифа. Спасибо можно не ждать? Вместо «спасибо» — взгляд. Вернулся от щенка к нему и вдарил почему-то под дых. Оттаявший совсем, без этой её обычной корки отчужденности, через которую не продраться, чтобы понять, что у неё там на уме. Живой. Наверное, впервые со дня свадьбы. Как мало ей надо. Что-то ему даже… неуютно. Слегка. Барти не привык — привычнее отшутиться: — Не смотри на меня так. — Как? — Ну знаешь. — Он дернул плечом — небрежно, в своей обычной наплевательской манере. Ухмыльнулся, бессовестно, возвращая ей давний должок: — Как если бы я тебе нравился или что-то вроде того. Её усмешку сопроводило не только облачко пара в морозном воздухе, но и демонстративно недовольное закатывание глаз. Тоже помнила, конечно. Тот даже по его меркам странный эпизод, когда ковырялась в его плече щипцами и ножом, сидя на нем сверху. — На самом деле, — начала она, кутаясь глубже в рукава вязаного кардигана, так и наблюдая всё за похождениями нового питомца, принявшегося самозабвенно грызть ножку столика. Барти мельком посматривал на него тоже. — Если серьезно… иногда думаю, не люблю ли я тебя случайно. Его взгляд метнулся обратно к ней. Чего? Послышалось же? Уж явно послышалось, судя по тому, насколько просто это ляпнула, насколько непринужденно выглядела, все ещё присматривая за щенком, на Барти и не смотря. Щенка обсуждала, а не его. Или погоду, или ужин, или вышивки свои, что-нибудь, к чему намного уместнее подвязать это смехотворное люблю. «Случайно». Именно смешок у Барти и вырвался. Защитная реакция, кажется. Затем и вовсе разросся в смех, прилипающий к горлу, натянутый, деланный от и до. Маскирующий эту скотскую, парализующую растерянность. — Глупая ты магла, — вздохнул он снисходительно, сгребая её одной рукой за плечи к себе. Просто чтобы уткнулась в него и не видела его лицо. Не видела, как сползает эта хлипенькая усмешка-фальшивка, пока глаза бегали туда-сюда — по крыше террасы, по доскам пола, по щенку, по чернющему океану на горизонте. Только бы сбежать куда-то. Спрятаться. Переварить услышанное где-то в ржавых затылочных долях, где оно не царапало бы так, целой сворой когтистых мантикор. Ну вот что она за человек? Надо ей было?.. Всё усложнять? Ещё поганее, чем было. Оно и к лучшему, может. Тот самый пинок, чтобы что-то сделать, которого ему не хватало — тянул, кретин, до последнего. Магла прижалась сама к нему крепче, оплетая туловище руками, смыкая их у него под лопатками, пока в его руку незаметно скользнула палочка. Это не должно быть сложно. Он знает руну. Применял тысячу раз, да даже за одну только осень, барахтаясь без конца в этом их нелепом расследовании. Но ни разу прежде — с этим паршивым нытьем в груди. Саднящим клубком, распухшим, разбухшим, отдающим даже почему-то в глотку. Комком, застрявшим под кадыком. Барти прижал язык к нёбу, пытаясь продавить, прогнать это засевшее там, тошнотворное, неестественное ощущение, распирающее стенки горла. Часто заморгал, уставившись в крышу. Щипало. Подумать только, щипало и резало — в глазах, там, где железы атрофироваться должны были давно, иссохнуть и больше не беспокоить. Этого еще не хватало… Совсем размяк. Неженка. Ещё один тихий смешок. Горчащий, дернувший уголки губ и оставшийся на языке вяжущим осадком. Греясь о тепло его кожи, девчонка чуть повела головой, потерлась кончиком замерзшего носа о его шею, прямо у тюремного клейма. Сука. Челюсть стиснулась, до тупой боли в висках, и сам он зажмурился, чувствуя, как потекло от глаз вниз по скулам, скривился от отвращения к себе. Подбородок опустился, губы тронули невольно мягкие пряди. Всё. Всё, Мерлин его побери. Хватит. Пробрала короткая дрожь, мелкая и противная, въедливая, само тело отторгало эту необходимость, долг, приказ, против которого он был, есть и будет бессилен. Потому что у него ничего больше и нет. Собачья верность Темному Лорду. Служба, что превыше всего. И одна чудаковатая магла-фанатичка. Была. Движение рукой — такое же резкое, как когда выстреливал Режущим, или Авадой, или любым другим несущим смерть проклятьем. Будто содрать засохший, вросший в кожу бинт с кровоточащей раны, — прямо ей в затылок: Обливиэйт. *** — Винки, я тебя умоляю, прекращай хныкать. И так тошно. А эти всхлипы под боком всё не заканчиваются и не заканчиваются, бездонный колодец слез, непонятно как умещающихся в этом крошечном эльфийском тельце. Даже шум прибоя и злющего морского ветра её глухие завывания не перебивал. Тянулись, тянулись, липнущим к мозгам дегтем. Опираясь на ствол дерева плечом, Барти сделал ещё один глоток. Шпарящее пойло обожгло слизистую, стекло вниз горячей волной, оставив за собой горьковатый шлейф тепла. Хоть какого-то в этой промозглой глуши. Всю эту неделю он не пил, даже слабеньким элем не перебивался, чтобы не размывать дни хмельным дурманом. Теперь можно. Кедры и сосны теснили со всех сторон, основательно его пряча вместе с Винки. Недалеко от берега, к которому подступали корнями, отвоевавшими в этом уголке себе кусок суши, бледного песка, где сидела девчонка — к нему спиной. Не видела его. Обнимала колени руками, ежась, и меланхолично созерцала море, размешанное пятнами рассвета. Думала о чем-то? Насколько вообще о чем-то можно думать с гигантской дырой в памяти… Осталось ли там, чем думать, или Барти по неосторожности переломал и так держащиеся на последнем издыхании механизмы. Он и не пытался осторожничать. Не потому что не заморачивался, а целенаправленно — пытаясь уподобить такой огромный провал травме. Настрадалась же за полгода? Естественный ответ психики — вычеркнуть всё, что мешало жить дальше, все эти страшные-престрашные события. Смерть двоюродных родственничков, смерть близких родственничков, нападения, бойню на собственной же свадьбе. Пришлось сделать ещё глоток, стоило вспомнить, как магла дернулась в панике, только-только почувствовав вторжение в память. Издала испуганный полувздох-полувсхлип, уперлась в его грудь ладонями, пыталась оттолкнуть. Барти крепче зажал её, трепыхающуюся, бьющуюся птицей в клетке его рук, давил в себя, этим паскудным объятием, пока продолжал вычищать месяц за месяцем. Начиная со свежих воспоминаний, только-только созданных и сразу отбираемых, и углубляясь дальше. Ноябрь, октябрь, декабрь, август. Сметал кислотной волной чар всё подряд, любые моменты, кадры, всё, где мелькало его лицо. У него в планах было после этого её отключить, но с этим она справилась сама — обмякла в его руках, не выдержав натиска, сознание уплыло в черноту. Барти подхватил её сразу же. Отнес в дом и уложил на диван. Где стер с тела всю оставленную его руками и губами россыпь отметин: с шеи, груди, бедер. Закончив с ними, поправив ей одежду, как было, — завис на шраме на лбу. Держал кончик наведенным на этот небольшой светлый рубец, не решался. Не стал. Не смог? Да нет, это просто… правдоподобнее. Именно. После всех приключений в Британии должен же у неё был остаться хоть какой-то след. Всю оставшуюся ночь он без спешки — куда уж торопиться, да? — попросту убирал из дома все признаки его здесь пребывания. Якобы жила здесь всю эту неделю одна. На случай, если её новые соседи окажутся болтливыми и упомянут вскользь «мужчину», с которым она бывала в городе — сохранил в её памяти только размытый образ. Анонимный благодетель. Друг семьи, подсобивший в том, чтобы перебраться из одной страны в другую и начать новую жизнь. Помог с документами, с переездом, с обустройством. И уехал. Исчез. Испарился. Ему стоило бы уже. Предполагалось, что целый день девчонка так и пробудет в спячке, куча времени, чтобы свинтить, а нет. Встала ни свет ни заря. Отправилась, вон, выгуливать неуемного питомца, что угрюмый настрой хозяйки не разделял и резвился неподалеку с волнами. То догонял их, отступающие, то спасался бегством, когда те наползали обратно на каменистый берег. Отличный предлог вышвырнуть себя уже наконец поскорее на британские острова. Свалить ко всем чертям, домой, в запой, куда угодно отсюда. Задержался. Стоял и непонятно зачем наблюдал. Убеждал себя, что магла в порядке? Раздался очередной задушенный всхлип, который Винки очень постаралась заглушить обеими своими ладонями. Сочла, видимо, что «не хныкать» — это приказ. Мерлин правый. Захлебнется сейчас ещё этими своими слезами. Подавится и задохнется, и не будет у него больше служанки. — Да брось, — закатил Барти глаза, меняя подход. — Ей же лучше будет. Самого мутило от своих же слов, но пытался безутешную эльфийку как-то да успокоить: — Ты же знаешь, что я за человек. Чем занимаюсь. Пусть уж лучше доживает тут спокойно свою ущербную, магловскую, счастливую жизнь. Губы искривились. Неприязненно, на грани с брезгливостью. В кого он превратился? Ему всего лишь надо было убить её. Не велика проблема, рука уже наточена, никакая не трагедия — зарезать очередную маглу. И к чему вся эта морока? Документы, портключи, дом, щенок, абсурдная неделя шаткого фальшивого покоя? Чтобы теперь ещё и стоять придурком в тени. Как маньяк какой-то, следить издалека за этой сочащейся слащавостью картиной. Мини-Агафоклу уже надоело мочить лапы. Отыскал корягу, притащил в зубах хозяйке. Та сперва и внимания не обратила, пока упрямец не стал пихать носом кривую палку ближе, ей под руку, многозначительным намеком на игру. Уловила. Без энтузиазма подцепила вяло пальцами — и швырнула в сторону. Щенок помчал следом, подобрал. Вернулся. Эти псы. Только маглу встретил, а уже преданный от хвоста до ушей. Справившаяся наконец кое-как со своим ручьем слез, которые размазывала теперь ладонями по лицу, Винки неуверенно уточнила: — Но что насчет счастья хозяина Барти?.. Что насчет него? Нахмурившись, Барти даже и не вник в вопрос, отвлекшийся на то, что щенку удалось все же сотворить чудо: после пары ленивых сидячих бросков девчонка всё же встала, отряхнула юбку. Продолжила на ногах. Сама же отнимала палку — собачонке только в радость, скакал, борясь за корягу, махал без конца хвостом. Ветер не стихал. Трепал и ему шерсть, и распущенные кудри девчонки. Бросал ей на лицо, в глаза, и она убрала мешающиеся пряди за уши, прежде чем наклониться, чтобы очередной раз взять послушно принесенную ей добычу. Так и не взяла. Заметила всё же краем зрения. Периферией, несвоевременным чутьем. Подняла глаза — на Барти. Неожиданной занозой под ребра, поддевшей и так не самое приятное месиво этих его там сырых, кровящих, ещё даже не начавших подживать язв. Сама же оторопела. Медленно разогнулась с пустыми руками. М-да. Надо было ещё немного поборзеть со Статутом и накинуть на себя дезиллюминационное. Винки она не разглядела бы — маленький ушастый силуэт терялся в тени стволов. А его — вполне. И расстояние между ними весомое, но недостаточно для него, чтобы не увидеть. Что в её лице узнавания не больше, чем было в самый первый его визит в церковь. Вопрос в глазах. Недоумение и крупица любопытства, с какими посмотрела бы на любого случайного прохожего, почему-то зависнувшего на одном месте. И Барти оказался вдруг неожиданно не готов увидеть этот взгляд, ещё храня под черепом противоположно другой. Всего-то несколько часов назад сияющий благодарностью, эмоциями, тем несвойственным ни ей, ни ему теплом. Подчистую вытеснило пустотой. Абсолютная, стерильная пустота там, куда ещё недавно умещалось столько всего, столько событий, нелепых, бестолковых и неправдоподобных, что свихнуться бы. Ну, от этой участи магла уже избавлена. Всегда пожалуйста. Зрительный контакт больно уже затягивался, подкашивал слепленную наспех сказку и роль незнакомцев. Пальцы в кожаных перчатках стиснулись крепче на стеклянном горлышке, которое он поднес опять к губам. Усмехнулся и запил свою же усмешку, колючую, цепляющуюся за глотку, проталкивая её дальше по пищеводу, чтобы усвоилась и прижилась, потому что это же смешно? О чем там Винки говорила, о его счастье? Всерьез считала, что оно могло зависеть от женщины, так еще и маглы? — Не заслужил. Короткий вердикт вместо миллиона желчных, оправдывающих его мыслей. Сказанный уже без насмешливого подтона, даже всерьез, пока отлеплялся от дерева. — Пошли, — уже на развороте. Спиной к девчонке, что ровно в тот же момент, как подсказало ему боковое зрение, осмелилась сделать робкий шаг в его сторону. Сделала ли второй — не знал. Уже не оглядывался. Воспользоваться портключом планировал изначально с места, но теперь уже — при свидетельнице — не мог, лишь бы не досыпать ещё больше вопросов в кучу. Уходил на более безопасную дистанцию. Дальше от берега, моря, всяких культистов, Бестиариев и праведниц-психопаток. Навстречу привычному укладу жизни, в который вернуться-то — наверное, не такая уж и проблема? И пары месяцев не пройдет, как он и сам не вспомнит даже её фальшивого имени. Полугода — не вспомнит настоящее. А там и вовсе. Через год максимум уже совсем забудет о том, что в этом смехотворно коротком периоде его жизни существовала какая-то религиозная магла. Да естественно… Естественно. Забудет.