Глава XXXVIII. Нет нам исцеления

Для чего поразил нас так, что нет нам исцеления? Ждём мира, и ничего доброго нет; ждём времени исцеления, и вот ужасы.

(Иер. 14:19)

Уставшие — столько спавшие и всё ещё не выспавшиеся — глаза гипнотизировали тоненькую полоску света, прокравшуюся через край плотных штор. Рассвело. Давным-давно. И завтрак, и обед уже прошёл, а София всё так и не выкарабкивалась из постели, предпочитая тихонько разлагаться под одеялом, в щелочном концентрате мыслей. Ничего конкретного. О прошлом, о будущем. Туманные образы. Одни и те же — по миллиардному кругу, настолько, что тошнило, но оборвать этот круговорот не могла. Чем? Чем ещё ей себя занять? Чтением? Вернуться со скуки к тем самым черномагическим томам, пытаясь ещё и как-то укоренить наконец эту непривычную и странную мысль, что больше они не понадобятся? Ни книги, ни вымученный множеством усилий астрологический календарь. Ни София. Колдуну. Не понадобится. С этой мыслью, оттесняя, переплетались другие — воспоминания о том, как он вел себя уже после того, как культист был обезврежен. И то, что было во время пыток сектантов. Ему ведь уже и необязательно было вовсе… тем более — приказывать Винки «позаботиться» о ней. Обманываться напрасными надеждами и затем разочаровываться — тоже глупо, недальновидно, и очень вовремя, прерывая этот очередной спуск в омут, раздался в дверь осторожный стук. Чертенок. Легок на помине. — Мисс пообедала? Как могла. Половину супа, несколько глотков отвара из шиповника и каких-то незнакомых Софии трав. Для сытости ей более чем хватило, и лучше так, чем снова проводить время на полу уборной. Увидевшая сама наполненность подноса, донимать Винки не стала. Справилась о другом: — Как мисс себя чувствует? — Уже лучше, Винки, спасибо. Это уже даже не лукавство, не попытка спастись от гиперзаботы. Перетруженные мышцы ныли на каждое движение, как если бы обошла всю Великобританию пешком, голова тяжелая и порой стреляла в висках, порой подташнивало или отдавало тупой болью в местах недавних переломов и ушибов… но по сравнению с тем, что было — намного, намного лучше. Колдовство на то и колдовство. Реанимировало полупокойницу до сносного состояния всего лишь за часть вечера, ночь и половину дня. — Точно? — Точно. — Если точно, тогда мисс нужно одеться… С этими словами Винки юркнула уже в спальню — София следила за ней лишь глазами, так и не шелохнувшись никакой другой частью тела — и вогрузила на край постели стопку одежды. Её одежды. Не той драной и грязной, а чистой, взятой явно из её дома: свежее белье, тоненькая светлая водолазка, клетчатый сарафан. Так без приказа колдуна ведь не… — Хозяин Барти велел, если мисс чувствует себя лучше, переправить мисс домой. Смысл сказанного дошел не сразу, зато дошло — выцепилось, зацепилось — иное. — Он здесь? — ожила София тут же, выскользнув из-под одеяла, поднявшись в сидячее положение корпусом. Уши чертенка почему-то прижались к голове. Слегка как-то… виновато? — Уже нет… хозяин Барти отправился по делам. Но был здесь. — И не зашел? Прозвучало отвратительно. Жалко. Опомнившись, устыдившись, София неторопливо подобрала голые ноги к себе, натянула посильнее чересчур длинные рукава чужой кофты на кисти рук. Обвила ими колени. — Я имею в виду… он занят? Заглянул дать тебе поручение и сразу ушел? — Не совсем, мисс, — всё тем же смущенным тоном; даже смотреть на Софию почему-то не решалась. — Хозяин Барти вернулся ещё вечером. Ночевал здесь. Где «здесь»? Очевидно, не в этой спальне — София просыпалась постоянно, ворочалась, а когда удавалось всё же задремать, сон явно был не столь крепким, чтобы не заметить его появления. — В гостевой?.. Утвердительный кивок. Что происходит? Когда София рухнула в его комнате, была уверена, что ей… можно. Уж после всего, после разделенного на складском матрасе отдыха — делить постель не казалось странным, она и помыслить не могла, что этим она его из его же комнаты выселит. Потому что… с чего бы?.. Почему? Почему бы не лечь с ней? София отвела в сторону отрешенный, окунувшийся в себя взгляд. Ему, может, хотелось покоя, уединения, тишины после всего пережитого, она могла это понять, только разве она побеспокоила бы сильно своим молчаливым присутствием… и что мешало ему перед уходом зайти всё же?.. Непонятно зачем, да, София и себе бы не объяснила, зачем ему заходить, почему ей хотелось бы, чтобы он… Глаза запоздало сфокусировались на всё той же одежде, сложенной на краешке. Чтобы переодеться. И отправиться домой. Упущенная в первую секунду мысль вернулась — и куснула неприятно без того разваливающийся рассудок. Колдун отсылал её к семье. Уже сейчас, спустя меньше чем сутки после всего этого кошмара наяву. София не знала, на что рассчитывала — неужели что он взаправду оставит её?.. — но совершенно точно не рассчитывала оказаться в родных стенах так скоро. Даже мысли не допускала, не собиралась с духом и не готовилась. Столкнуться с родителями. Объясняться. Вновь и вновь — нечто в её жизни неизменное. Тем и лучше, может быть… лучше вот так, внезапно, чем если бы знала, когда именно вернется и терзала бы себя заранее, и всё же… Да что же так гложило? Пальцы нервно тронули щеку, пробежались по волосам, убирая за ухо, неосознанное желание просто хоть как-то пошевелиться, выбраться из этой заиндевелости. А всё так и поджавшая уши Винки ждала какого-нибудь ответа. Поэтому София заставила себя отложить неуместные чувства, прикусила губу, отрезвилась и поспешила ответить: — Да, хорошо. Конечно. Сейчас оденусь, можешь пока идти. Скверная затея — оставаться теперь наедине с собой, но рассыпаться при чертенке на бессвязную крошку потерянности не хотелось тем более. Винки кивнула, удалилась сразу же, и только тогда София часто заморгала, вздохнула — прерывисто — и так же выдохнула. Господи. Вот и то, о чем она мечтала, к чему тяготела — эмоции. Не быть пустышкой, черствой оболочкой, да только кто же знал, что чувствовать что-то, пожалуй… всё же весьма и весьма неприятно. *** Винки настояла на том, чтобы «мисс» вновь поела напоследок. София не стала отказывать. Отсрочить возвращение домой — хоть какая-то поблажка для самой себя. Задержаться здесь… Вернется ли она сюда вовсе? Если всё кончено. Эта безумная история и без того затянулась, и ей, возможно, стоило бы прощаться с обителью колдуна, когда-то мерещившейся дьявольской норой, но теперь — островком настоящего, прежде не доступного ей покоя. Последний здесь прием пищи она тянула поэтому отчаянно. Не нарочно, попросту не могла и не хотела торопиться, ковырялась вилкой в тарелке столь долго, что еда уже остыла. Уж не надеялась же неосознанно, что за это время колдун всё-таки вернется? Застать его?.. — Он ничего больше не говорил? — подпирая щеку свободной от вилки рукой, поинтересовалась София отвлеченно, когда Винки вернулась, чтобы подлить ей горячий чай. — До или после того, как отослал меня. Чувствовала себя такой идиоткой. Непонятно почему внезапно расклеившейся от совсем уж мелочей — не от плена даже, не от ужасов той ночи — и так глупо цепляющейся за того, от кого наоборот бежать бы прочь, без оглядки, стоило ещё ранней осенью. Тоненькие руки чуть дрогнули, едва не разлив кипяток мимо чашки. Заговорила Винки не сразу. Сперва поставила осторожно чайник. Заняла освободившиеся руки тем, что теребила теперь неловко подол своего эльфийского одеяния. — «До» хозяин Барти спросил, «как мисс». — И что ты ответила? — Винки не знает, могла ли Винки говорить… но Винки сказала, что мисс выглядит очень разбитой. И впрямь. Учитывая, что София за эти сутки вставала только в душ и уборную, изредка поднималась прямо в кровати, чтобы поесть, в остальном не двигалась, не говорила, ничего не делала, это можно счесть даже преуменьшением. Есть ли смысл спрашивать, как он отреагировал? Едва ли он опустился бы до того, чтобы демонстрировать хоть долю эмоций на этот счет. Его приказ — вероятно, и есть реакция. Раз уж разбита и привычно повеселить его уже не в состоянии, пускай хандрит у себя. Нечего занимать его комнату унылым пластом. Как бы София ни откладывала, вечно это продолжаться не могло. Сложив аккуратно опустевшую до крошки посуду вместе, чтобы проще было после убрать, она сказала Винки, что готова. Солгала, в какой-то мере. Не готова. Но что ей оставалось? Просить остаться здесь? Врать, что ей стало хуже? Упрямо ждать колдуна? Это унизительно. Она не станет. Перенесла её Винки прямиком в спальню, в обход дверей, и София уже даже не желала об этом беспокоиться. Родители сами выдумают объяснение, если захотят. Возможно, проскользнула незаметно мимо них или залезла через окно, по матушкиному примеру в её далекой юности. Опустившись на край своей убранной, заждавшейся её постели, София включила ночник на прикроватной тумбочке, взглянула на чертенка, так и оставшегося стоять посреди комнаты. Должно быть, в ожидании каких-нибудь ещё слов, давших бы понять, что можно идти. — Спасибо тебе, Винки, — даже не смотря на неё, поблагодарила София, укладываясь вновь в горизонтальное положение поверх покрывала. И помедлив — добавила: — За всё. На всякий случай. Не только за эти сутки очередных выхаживаний, но и за все предыдущие разы — за все дни, что это причудливое существо о ней заботилось. — Винки рада служить… — ответила та, куда более робко, чем обычно, и София прикрыла глаза, ощущая странный укол. Отгоняя смутное подозрение, что это может быть последний раз, когда она слышит эту фразу. Тихий треск воздуха — Винки исчезла. София перевернулась на бок, закрепляя взгляд, чтобы не закрывать глаза, на настенном кресте. Деталь чего-то привычного. Всё здесь — привычное и обыденное, как она и полагала. Будто и не пропадала никуда. Не была в плену зверолицых сектантов и не пережила худшую ночь своей жизни. Возвращение в эти стены — возвращение ко всему тому, что было, есть и будет. Обычная жизнь дочери священника, обремененной только если предсвадебными хлопотами. С тем лишь различием, что каждый подобный раз выедал из неё всё живое, раскаленной ложкой вычерпывал из души, оставляя на стенках гниющие язвы. Насколько долго она ещё так пролежала, трудно определить, но ей стоило бы, вероятно, спуститься всё-таки вниз. Ей незачем — уже поужинала, не хотела ни есть, ни пить, и всё же нужно как-то дать знать о своем появлении. Чем раньше, тем лучше. Соскоблив себя с постели, она — не давая себе никакого времени соткать объяснение, — попросту вышла в коридор. Дверь к комнату близнецов приоткрыта, и оттуда доносился шорох, вероятно, тетрадей или учебников: братья, значит, наверху. К ним она заходить не стала, бесшумно прошла мимо. Услышала только вслед неуверенное, слегка растерянное: — Ты это видел?.. — Что видел? Хвататься за этого мелькнувшего на секунду призрака, заблудшего в немногочисленных тесных коридорах, они не стали — шагов за спиной не последовало, только её собственные, это тихое поскрипывание лестницы. Ступень за ступенью, и с каждой из них родительские голоса становились ближе. Затихли. Стоило ей ступить на порог кухни. Не остановилась на нем, не взглянула на растерянно воззрившиеся на неё лица. Без слов, без приветствия прошла к кувшину с водой, чтобы чем-то оправдать свой приход. Осязала приковавшиеся к ней взгляды лопатками, затылком, но не оборачивалась. Захотят заговорить первыми — пусть, а она… явилась наконец, и достаточно с неё. Тишина гудела напряжением ещё несколько секунд. Несколько маленьких глотков прохладной воды. — Я даже спрашивать не стану, — вопреки мыслям Софии, заявила вдруг матушка, порывисто поднимаясь из-за стола. — Не хочу ничего знать. И видеть дочь, должно быть, не хотела тоже, потому что сразу же покинула кухню — прочь от загадочных исчезновений и появлений, прочь от возможных слов, что могла наговорить, останься она подольше. Остался лишь отец. Всё так же за столом, кажется, ни на дюйм не сдвинулся с того мгновения, что в семейную идиллию вторглось очередной раз лишнее звено. Под его внимательным, бессловесным взглядом рука со стаканом у Софии задрожала. Без того конечности слабые, а теперь — разорвало последнюю нить сил, поэтому она поспешила допить, сполоснула стекло и поставила на место. Дала саму себя минутку поразглядывать, как загадочный феномен, и всё, и достаточно. Пора в комнату. Быстрее бы. Спрятаться обратно — в свои мысли, из которых вынырнула зачем-то в мирную домашнюю обстановку, теперь жалея. Желая — ещё больше — исчезнуть отсюда уже с концами. — София, — прозвучало наконец — в спину, на половине пути к лестнице. Пришлось остановиться. Могла бы и продолжить бегство, зачем-то же остановилась, послушалась, как слушалась почти всегда. Глубже, чем просто привычка. Неснимаемое проклятье. Сколько ни сражайся с монстрами, топором, револьвером, голыми руками и зубами, выживая, продираясь, выкарабкиваясь из худших обстоятельств, отец возвращал её к абсолютной беспомощности без всякого оружия. Имел над ней какую-то сверхъестественную, неодолимую власть. Он не продолжал. Одно лишь это имя, наброшенное вслед на беглянку захлопнувшимся капканом. Ждал, чтобы она обернулась сперва? Что ж, она обернулась. И сразу же — на опережение: — Я не буду ничего рассказывать, — смелое, удивительно твердое заявление. Но вот отец поднялся уже из-за стола. Ступил ближе к ней. Смотрел ей в глаза, всматривался, этими своими голубыми, пронзительными радужками, чуть ли не в самую душу, острым крючком впиваясь, вытаскивая наружу всё, что утаивала, и что-то треснуло. Твердость запропастилась из голоса сразу. Упал тот до шепота, жалкого, тихого и слабого, едва не дрожащего: — Просто не могу… Так уж и не может? Или не хочет? Отец подошел совсем близко, вынуждая смотреть на него снизу-вверх, истощенно, побито и словно бы виновато, как будто это её вина, что её похитили и почти вырезали ритуальным клинком сердце. Что он видел сейчас в её глазах? Наверняка пустых и выжженных. Что-то видел и взирал взамен не холодно, почти мягко, но София знала, что никогда не стоит обманываться этой мягкостью. С ней же он и топил её однажды в святой воде за одну лишь дерзость усомниться в его воспитательных методах. Это воспоминание опустилось ещё более удушливой пеленой на плечи, на горло, всю её в кокон из смешанных чувств, и неудивительно, что стоило ему потянуть к ней руку — она мелко дрогнула. Зашуганная, как беззащитный зверек. Однако топить её здесь не в чем, и когда его ладонь легла — точно так же, как в тот карательный случай — на её затылок, лицом она встретила не церковную купель. Теплую ткань отцовского свитера. Его плечо. Привлек её к себе, в бережное объятие, одна рука на волосах, другая — вокруг плеч, аккуратно, не резко, не принуждая — давая возможность отпрянуть. Если захочет. София судорожно вздохнула. Воздуха в легких не больше, чем было в момент утопления. Застыли и засбоившие легкие, и тело, и взгляд, вперившийся в одну точку чуть в стороне. Даже веки не смыкались. Склеры сохли, как покрываясь ледяной коркой. Трещащей. Всё в ней трещало, так странно, так больно в груди. То, что обычно дарит людям утешение, швырнуло её жестоко в ещё больший раздрай. Открылись, закроили разом все старые и новые внутренние рубцы. Почему он?.. Почему он это делает? Не «для чего», не какой-нибудь ещё более уместный вопрос, а почему — после всего, после всех её поступков, секретов, вынужденных побегов из дома — он поступает так? Своеобразный способ наказания? Нежностью? Чтобы постыдилась, чтобы сквозь землю провалилась за неблагодарность, за то, как ведет себя с родителями, что заботятся и переживают? Сколько в этом объятии искренности? Подбородок отца опустился на её макушку, и тогда она воспряла от оцепенения. Руки, до этого висевшие бесцельно вдоль тела, неспешно — и неуверенно до невозможности — поднялись. Коснулись его спины. Отвечая. Не одергиваясь всё ещё, не пытаясь убежать от настолько громкого жеста отцовского участия. Что был последний раз лишь после смерти Фокли. Даже тогда она, разгромленная, на его объятие не ответила, только позволяла, а сама не потрудилась и пальцем шевельнуть в ответ. Глаза наконец прикрылись. София чуть повернула голову, чтобы носом уткнуться в шерстяную ткань, впитавшую в себя запах ладана. Как же она ужасно, просто невыносимо скучала по этому церковному духу, из которого её насильно выдернули на несколько дней. Ей жизненно необходимо посетить вновь церковь, но пока — отец ближе. Непосредственный к церкви проводник. Земной посланник Господа, на молитвах к которому она и выживала все те безумные часы. И самое страшное. Что даже кутаясь в объятие отца, ища в нем это тепло, хоть в ком-то, София не почувствовала никакой в себе перемены. Относительно свадьбы и того, что на ней случится, если колдун придет. Никакого желания обернуть свои слова вспять, отменить, предотвратить. Отец прижал её ещё чуть крепче. Прошептал в её пряди: — Я рад, что ты вернулась, — прежде чем наконец слегка отстраниться. Заглянув ему снова в глаза, она только чуть кивнула, не представляя, что можно сказать вслух взамен. Тоже рада? Да не то чтобы… Вырваться из лап сектантов — да, а вернуться… во всё ту же клетку. Куда более знакомую, родную и хотя бы без пыток. Физических. Его ладони соскользнули ей на плечи. — Если всё же захочешь поговорить… Что-то в её усталом лице его оборвало. Отцовские губы поджались. — Хорошо. Пальцы на её плечах немного стиснулись, поддержкой напоследок, прежде чем отпустить. Отец взглянул на неё ещё один только раз, а после последовал за матушкой — наверх. Ей тоже следовало бы. Принять ещё один душ, чтобы смыть с себя запах колдунского дома, его вещей и постели, лечь спать, убегая от реальности в дебри снов. Следовало бы. София промедлила ещё немного и шагнула наконец к ступеням, только когда отец уже исчез на втором этаже. Почему-то остановилась. Беглая, самой же не вполне ясная мысль… настырная, лезущая паразитом глубже под черепную кость. Травящая, вгрызающаяся жвалами, как у тех самых жуков, и такая же неуемная. София качнула головой, не то пытаясь её поймать, не то наоборот — гоня прочь. Не отогнала. Ведомая ей, медленно и отчужденно, как под гипнозом, направилась к шкафу, хранящему священные атрибуты. Четки, Библия, святая вода… И мешочек камней. Их София рассыпала тихонько в гостиной, перед крестом. Подобрала подол сарафана и опустилась плавно на каменистый слой, тут же въевшийся в голую кожу коленей — пока ещё не сильной, но уже неприятной болью, которую встретила с облегчением, как старого друга. Пальцы обеих рук сомкнулись крепче на бусинах четок, взятых, чтобы считать отмоленные части Розария. И наказание — за всё содеянное, за собственное двуличие минутами ранее, — и такая необходимая ей сейчас благость. Возможность перевести внутреннюю резь во внешнюю, душевную муку облечь в физическую. — Во имя Отца, и Сына, и Святого духа… — зашептала она сухими губами, прикрывая глаза. Обжигая гортань святостью слов, хотя давно уже не имела на них никакого права. *** Обжигая гортань, Барти опустошил уже неизвестно какой по счету бокал огневиски, хотя давно уже стоило остановиться. Наверное. Весь день он провел у целителей, весь вечер — тут, в Трещине. Дополнительно проспиртовывался. Пьянел, трезвел, снова пьянел. Как ушел из дома утром, так и не вылазил отсюда, предпочитая разбавлять мешанину мыслей алкоголем в одиночестве. Главное, что подальше от девчонки. Сбила бы ему процесс раздумий не в ту степь, и всё, а надо-то взвесить всё беспристрастно. Рационально. То есть так, как он не умел в принципе. Необязательно, конечно, для этого было её отсылать… Просто чем дольше она будет отсутствовать дома, тем сложнее ей потом оправдываться перед своими любящими, заботливыми родственничками. Неясно, почему это его проблема, но ладно уж. Облегчит ей слегка жизнь — последние её деньки. «Последние», если только не выберет третий вариант. А всё ещё искушало. Слишком, Мерлин её побери, заманчиво звучало. Даже как-то зря Лорд дал ему настолько долгий отпуск на восстановление и размышления, урезал бы срок — и выбирать пришлось бы сразу, без лишней умственной возни. Можно бы и самого себя поставить в рамки. Решить за день-два, а оставшиеся три недели жить припеваючи, без этого груза, подъедающего мозг. Теперь же, видимо, будет мяться на одном месте весь этот почти-месяц отдыха. Откладывать до последнего. Вот что сам Лорд бы выбрал? Окажись на его месте? Да, сложно представить, но если представить? С этой своей Розье — если бы вдруг наворотила чего-нибудь, из-за чего пришлось бы от неё избавиться? Идиотский вопрос. Уж Темный Лорд и бровью бы не повел. Фыркнув, Барти потянулся было к виски. Заторможенные пальцы сомкнулись на пустоте. Его опередили. Чья-то рука перехватила бутылку, поставила рядой свой, чистый бокал и плеснула себе почти до краев. Барти поднял хмурящийся, уже слегка расфокусированный взгляд. Заставил плывущие зрачки собраться, выхватить фокус на знакомом лице. Усмехнулся, откидываясь обратно на спинку затертого диванчика. — Конечно, Боул. Угощайся. Прозвучало саркастически, но на деле — пусть. За Барти перед ним должок, весящий явно куда больше одной бутылки местного пойла. С того насыщенного дня так и не было минутки пересечься, а объясниться, наверное, всё-таки надо бы. Но засыпать вопросами о том, какого черта надо было будить его среди ночи ради координат и потом ещё доводить себя до полусмерти в квартирки его благоверной… Боул не спешил. Рухнул на диван тоже. Сделал большой, долгий, махом опустошивший половину бокала глоток и затылок откинул на спинку. Уставился молча в низкий поток. Не у одного Барти плохой день? — Что с настроением? Боул как будто и не услышал. Или наоборот — услышал, потому что стиснул челюсть, заострившуюся в худых скулах. Взгляд ни на дюйм не сдвинулся. Так и буравил пещерный рельеф этой забегаловки. Накапало немало минут, прежде чем взгляд отлепился наконец, опустился на бокал, край которого Боул задумчиво обводил большим пальцем. Ну ладно. Пусть хранит свои секреты. Барти подвинул к себе обратно бутылку, налить себе всё же. Но чуть не промахнулся мимо стекла, когда прозвучало: — Моя мать умерла. Барти крутанул резко голову вбок, впечатав растерянный взгляд в Боула. Так и не отводящего свой от бокала. Его мать… что? Уже? Рехнуться просто. Да нет, в принципе, не то чтобы это неожиданно, миссис Боул даже долго ещё пробарахталась. Когда Барти забегал в Мунго, пытаясь понять, что там вечно делает сослуживец со своим пристрастием к алхимии и темномагическим книжкам, — она уже походила на труп. Ещё попробуй столько продержаться, когда у тебя отказывают органы один за другим, да, но просто что-то как-то… садануло по голове. Возможно, Барти неосознанно думал всё же, что оно обойдется. Замолвил бы перед Лордом словечко, взамен за боуловскую помощь в задании, и квиты. А теперь всё? Не успел. Медленно отставив бутылку, он посверлил глазами немного одну точку. Мать не его, он её и знал-то только по воспоминаниям других людей, а всё равно засвербело под грудью какое-то мразотное чувство. — Соболезную. Однажды говорил уже ему эту фразу в ответ на какую-то мелочь, про факультет или что-то вроде того. Но теперь серьезно. Вроде как искренне соболезновал. К бокалу Барти в итоге не притронулся, позабыл о нем вообще. Даже, кажется, протрезвел. Привело в чувства хлеще, чем в прорубь окунуться: сразу и двоиться в глазах перестало, и приятная тягучая вялость покинула мышцы, вытеснившаяся напряжением. Подпитываемым ещё и всей этой тишиной. Волочилась дальше, и её бы, может, и стоило бы заправить распитием спиртного — потому что, собственно, что ещё делать? Не похоже, чтобы Боулу сейчас была охота поболтать по душам. Или была? Мог же скорбеть в одиночестве. Или со своей Спенсер, с которой его матери познакомиться, видимо, так и не довелось. Зачем-то притащился сюда, к Барти подсел. Это можно считать приглашением к разговору? Или не рисковать? Из Барти поддержка в таких ситуациях — как из дементора. Единственный за долгое время раз, когда ему довелось вытаскивать кого-то из хандры после смерти близкого, — девчонка. И вся его «поддержка» — убить убийцу её собаки. Ещё напоить, но с этим Боул, вот, и сам прекрасно справлялся. Даже виновника в этот раз не попытаешь, с этим Боул — самостоятельный — тоже разобрался сам давным-давно. Устранил того горе-любовничка, подсунувшего проклятую шкатулку, авансом. Барти решил всё же попытаться. — Я тем вопросом тогда, конечно, смудачил… — начал он негромко, припоминая своё же «трусишь?», когда взбесился на Боула за излишнюю заботу. На этот раз без доли того яда, насмешки или обычного своего шутовства: — Но если всерьез — почему просто не обратился к Лорду? Тот ведь помог бы. В его же интересах помогать приспешникам в личных прошениях, а сейчас так вообще раздобревший совсем. Милостынями раскидывается. Спрашивал Барти осторожно — прощупывал почву. Какую угодно реакцию ждал, готовился к тому, что опять вмажут по лицу — может, и не помешало бы, — но уж чего он точно не ожидал, так это смешка. Боул посмеялся, ладонью провел по лицу, потёр лоб. Признался: — Она его терпеть не может. — Усмешка дрогнула в уголке губ, когда он поправил себя: — Не могла. Ещё один боуловский глоток, чтобы удобрить почву для откровений: — Ещё в Первую Магическую — он немало её друзей перебил. И если бы она узнала, что он вернулся, а я подался в Пожиратели… не посмотрела бы на то, что я её единственный сын, и голыми руками бы задушила. Знакомая история. Разве что с отцом. — Но тогда амбиции перевесили, а сейчас… мне показалось, это было бы уже совсем ублюдство, если бы она была обязана ему своим исцелением. — Так она могла бы даже не узнать… — Крауч. Ты не помогаешь. Понял. Затыкается. Явно не Барти обвинять кого-то в неправильных выборах, сам-то… пока ещё даже не выбрал. Напоминание об этом заставило подтянуться снова к бокалу. До губ бокал Барти снова не донес. Перехватили. Чья-то загребущая клешня забрала у него стакан, не удосужившись даже, как Боул, принести свой, и Барти вскинул голову — очень возмущённо, — уставился на возникшего из ниоткуда Рабастана. Выхлебавшего разом всю его порцию. Чувство, как будто Барти в какой-то идиотской комедийной пьеске, где действующие лица заявляются на сцену по очереди. Ладно бы просто заявлялись, так ещё и воруют его алкоголь. — Вы издеваетесь все? Боул за этим наблюдал, малость даже как будто повеселевший. Насколько это возможно в его обстоятельствах. — Кого ещё соберём? — поязвил он, хотя вообще-то, на минуточку, сам первый и вторгся в краучевский уголок покоя. — Причарда, Селвина? О, как ему сказать… Бокал, удручающе пустой, стукнулся дном о стол, спасая от неловкой ситуации. И опрокидывая в другую. — Всё, Крауч. Пошли. Это ещё зачем? Зачем, и куда, и почему… Вслух спрашивать не пришлось — Рабастан сам ответил на его вопросительный взгляд: — Ты же рыл зачем-то на меня? Вот и поглядишь. Да ему как-то уже и не надо… — А то в печенках уже сидишь у меня этими своими двусмысленными фразочками. Больше сидеть и не будет. Зато здесь сиделось уж слишком удобно, чтобы вставать, натягивать мантию, выбираться на мороз, трансгрессировать черт знает куда и черт знает зачем. Сам по себе Барти — человек любопытный, иногда чересчур, не поспоришь, мог бы и заинтересоваться, что это там за скелеты в шкафу у приятеля… но не сейчас же. Ему пока хватает тайн, своих и чужих, событий, новых впечатлений. По горло. Внимательные глаза Боула — о, ну что, всё? приободрился? переключился? — поглядывали на них поверх бокала, потягиваемого небольшими глотками. Ну вот и причина никуда не идти. — Мы вообще-то разговаривали. Не бросать же мне тут… Рабастан повернулся к краучевскому временному собутыльнику-на-замену. До этого как будто того и не замечал. — Да пусть тоже идет, похер уже. И с этим изрядно озадачившим их обоих заявлением — прибрал к себе бутылку, схватив за горлышко и отправившись к выходу. Не оборачиваясь. Ага. Зашибись. Барти оставалось только провожать горестным взглядом эту единственную причину здесь тухнуть, удаляющуюся по мере того, как удалялся патлатый сученыш. Какие же контрасты. Еще недавно сражался насмерть, только бы схватить урода-маглофила и самому выползти со склада живым. А теперь вот. Борзеют. Все, кому не лень. Можно забить и купить еще одну. Можно. Нужно даже, наверное. Но Барти вздохнул. Выругался себе под нос. Швырнул несколько звякнувших монет на замызганную деревянную поверхность как оплату за предыдущие раунды, неохотно накинул мантию, поднялся — и уже только сделав шаг от столика, остановился. Обернулся. — Идешь? Боул тоже поразмыслил. Не сразу, но закинул всё же в себя остатки виски, поморщился — и поспешил следом. *** Отпуск называется. Тоже мне… Лезть через колючие заросли, хлюпать берцами по грязи в глухой дремотной чаще. Опять эти леса, леса, леса… возвращало мыслями к недавней кругосветке в миниатюре. Нагулялся уже. Ещё и тишина эта — гадость редкостная. От которой даже ему не по себе, хотя казалось бы, что уж там от его нервной системы осталось? Прошел огонь, воду и Темного Лорда. — Как думаешь, он планирует меня тут где-то прикопать? — разбавил Барти этот тернистый путь вопросом Боулу. Тернистый буквально — сквозь терновник и бурелом, палочкой отводя от себя сухие ветки-преграды. Стараясь не завалиться куда-нибудь в сторону, в кусты или канаву, потому что градус в крови, сохранившийся несмотря на возможность хорошенько промерзнуть, время от времени его всё-таки шатал. — Если да, на меня не рассчитывай. Меня уже развозить начало. — Да ты выпил-то один стакан, — проехался Барти по нему пренебрежительным взглядом, ещё отчетливее понимая, почему на попойки обычно идет к Лестрейнджам. А Лестрейндж, бредущий впереди, как раз уже замедлился. Перед каким-то земляным провалом, замаскированным громоздкими корнями и мхом под угрюмо сгорбившимся тисом. Если не знать — не увидеть. Корни эти сплетались в подобие арки, и между ними зияла маленьким лазом чернота, куда соваться бы в последнюю очередь. Рабастан провел палочкой по воздуху. Проход расширился, корни ожили, змеями поползли в стороны, и ещё застыть в прежнюю одеревенелость не успели, как черная мантия Лестрейнджа уже слилась с тьмой. Оставшиеся двое посмотрели друг на друга. Перекинулись скептицизмом. Не очень заманчиво, да… Барти указал рукой вперед, приглашая — уступая. Глаза Боул недовольно закатил, но первым всё же пошел. Неожиданный смельчак. Или настолько развезло? Следом за ним и Барти окунулся в эту сырую непроглядную темень, которую рассеивал только Люмос идущего далеко впереди Рабастана. Вход тянулся внутрь узким извилистым коридором, с потолка этой пещеры свисали кривой бахромой корешки и известковые образования, едва не задевающие макушку, настолько тут тесно и, честно говоря, погано. Ещё и из-за аромата, по большей части. Слоеный, не только влага, земля и плесень, но и очень хорошо знакомый уже Барти сладковато-прелый запах разложения. Гниющее мясо. Чем глубже в нору — тем хуже. Добавлялись к тому же и звуки. Какое-то отдаленное рычание, вибрация, эхом ползущая по стенам. И мимолетно — как будто бы… лязг цепи? Барти уже стал прикрывать лицо перчаткой от забивающей нос вони, когда бесконечный путь разродился наконец в более широкое пространство. За спинами спутников этой чудесной прогулки не сразу удалось рассмотреть источник звуков, но первое, что Барти углядел — кости на земле. По одной-две косточки, не сразу определишь, чьи. Но если вести взгляд дальше, их становилось больше, плотнее лежали друг к другу: кривые дуги ребер, ошметки суставов, сколотые тазовые чашечки, черепа. Впечатляющий костяной настил, разносортица тления. Желтые и обтянутые высохшими сухожилиями, или бурые, с черными сгустками, или розоватые и блестящие, совсем свежие, будто обглодали только недавно. Кости сразу бросались в глаза, а вот чтобы увидеть затерявшиеся в полумраке наполнители, пришлось напрячь зрение. Лужицы крови. Шерсть комками, отдельно валяющееся оленье копыто, мелкие тушки мертвых животных, на удивление сохранившихся в большей целостности — хотя бы узнать можно. Лисицы, кабан с раздробленным рылом, выпотрошенная ласка. Пропустив их вперед, Рабастан остался на входе, как будто и не хотел видеть их реакцию в принципе. Дарил возможность самим полюбоваться обстановкой. Её ключевым звеном. В дальнем уголке этого кладбища — на тяжелой железной цепи — сидело существо. Человекообразного вида. И жевало белку. Кажется. Что-то пушистое, мелкое, уже размякшее в цепких лапах с черными от земли и крови ногтями. Маленькая голова с глазами-бусинками болталась на клочке шкурки. Хрящи и кости хрустели под зубами, жадно вгрызающимися, отдирающими сырое мясо с влажным чавканьем. — Это ещё что за… Подходящего слова Боул не подобрал. Лаконично и не опишешь. Замолк, скривившись. Барти не кривился, не спрашивал, просто смотрел не моргая на чужую трапезу. От лицезрения другой, селвиновской, отказался, так вселенная решила подкинуть ему ещё. Не увернешься никак. Ответил вместо Рабастана: — Грейв. Сухо и без удивления. Констатировал. Рабастановский друг детства. Чьего тела «не осталось», как он заявлял матери покойника. На якобы не оставшемся, истощавшем теле, если присмотреться, висела лохмотьями пожирательская мантия. Но лицо уже, конечно, едва узнаваемо. Ассиметричное. Левая половина еще сохраняла подобие человеческого — скулу, широкий подбородок, кожа там землисто-серая, сухая и стянутая, испещренная сеткой тонких, как на разбитом фарфоре, трещинок. Правая разворочена. От виска до угла жующего рта — расселина, обнажавшая волокнистую массу лицевых мышц. Волосы свалялись в сорняк оттенка заплесневелой соломы. — Догадался всё-таки? — прозвучал за его спиной смешок. Барти не оборачивался. Продолжал бесцветно смотреть на это чудо некромантии. «Охочусь, потому что на продаже мертвых душ можно немало подзаработать», бла-бла-бла… Ещё один сказочник. — Из тебя хреновый конспиратор. И из него, и из Боула, и это даже смешно. Барти так близко подобрался к тайнам их обоих, ещё и мотив так удобно было приладить, будь кто-то из них культистом — полшага сделать, и задание выполнено. А оказалось, что копать надо было вообще в другой стороне. Главное, у всех что-то личное. У одного — друг, у другого — мать, у третьего — жена и дочь. И никого, кто руководствовался бы примитивной жаждой власти или ещё чем поувлекательнее. «Чувства». Как Темный Лорд и сказал. Занятная концепция. Вот ему и смертоносная армия его Пожирателей. Одни душещипательные истории, у всех как на подбор. Рабастан решил накинуть деталей в свою: — Я всё искал способы, как исправить это недоразумение. — Очаровательно. Назвать это плотоядное чудище, отличающееся от инфернала только степенью разложения, недоразумением. — А пока поддерживал его полуживым, но он, гурман такой, долго одну и ту же живность есть не может. Нос воротит. По разнообразию живности, раскиданной останками по всей пещере, — заметно. Лестрейндж очень постарался собрать приятелю вариативный рацион. За рысями на материк мотался, вроде бы. А может и ещё дальше, за экзотикой какой-нибудь… Даже мило, наверное? На такую пакость пошел, только бы вернуть с того света однокурсничка. В подростковые годы Барти мог иногда мимолётно завидовать такой вот дружбе, чтобы от первой поездки на Хогвартс-эспрессе — и до самого выпуска неразлучны, а то и после школы тоже. Теперь уже что-то не уверен. Надо ли оно. Услышав знакомый голос, Грейв отвлекся от небогатого пиршерства. Поднял голову, лицо, измазанное по нос кровью, посмотрел мутными глазами — радужки давно растворились, оставив пустые молочно-белые склеры. Ни единой мысли в этих глазах, один только голод. И естественный вопрос на инстинкте — «еда»? Учуял же свежую кровь, стоящую прямо перед ними. Не за этим ли Лестрейндж их сюда притащил? Побаловать питомца? — Иногда даже кажется, что он меня понимает, — продолжил Лестрейндж, не слишком надежно припрятав в голосе проскользнувшую горечь. — Но чаще — дуб дубом. Да, удивительно. И чего это он вдруг. Всплеснулась за спиной в стекле жидкость — Рабастан, видимо, приложился снова к бутылке, запивая одну терпкость другой. Осадок после исповеди. А звук перещелкнул что-то в пустой зомби-черепушке. Звякнула громко цепь — рывок. Грейв вскочил на неестественно согнувшиеся ноги, даже как-то немыслимо бодро для такой развалины. Кинулся, выбросил вперед руку. Барти рефлекторно одернулся. Но кровавым пальцам и так не хватало дюйма-два, чтобы дотянуться до поданного прямо к столу лакомства. — Человечину он тоже любит, — буднично поведал Лестрейндж. — Поэтому осторожнее. О, спасибо, что предупредил. Хотя и так было понятно по слишком большим косточкам среди обилия тех, что поменьше. Маглы? Или не гнушался скармливать волшебников? — Так… а от нас ты чего сейчас хочешь?.. — вступил Боул в разговор, пока Барти всё играл в переглядки с абсолютно бестолковыми, но отчаянными, беспомощными глазами бывшего сослуживца. — Просто похвастаться? Выговориться? Грейв никак не мог угомониться. Рычал, скулил, дергал цепь, изо всех сил пытался дотянуться. Жаждал не только поесть, но и освободиться наконец, и слово это, свобода — заодно с цепью, которая своим видом напоминала один недавний разговор, — надавило на больную, и так противно ноющую точку. Рабастан помолчал. Сильно долго помолчал. И в конце концов — обескуражил: — Добейте уже наконец эту прожорливую тварь, — с усталым вздохом. Барти оглянулся на него, через плечо, но тот уже разворачивался, собираясь уходить. Спиной уже добавил: — Я сам не могу. Ну. Понять можно. Ещё надолго его хватило, возиться тут с этими зверями, собственноручно их отлавливать, притаскивать живьем, хранить ото всех этот свой маленький полумертвый секрет. Рано или поздно должен был сдаться. И можно счесть это, наверное, даже каким-то умилительным и очень лестным жестом доверия, что за помощью он в конце концов пришел к Барти. А Боул так. За компанию. — Конфринго? — первым уточнил Боул как раз, и Барти кивнул, уже доставая палочку. Грейв, наконец переставший рычать, только потерянно смотрел Лестрейнджу вслед, как будто и вправду, без крохи живых мозгов в гниющем черепе, что-то да понимал. У Барти ничего и не екало даже. С этим чудищем при жизни близко знаком не был, поэтому сейчас — простая ликвидация неудавшегося эксперимента. Взрывающие проклятья ударили одновременно. Двумя лучами сконцентрировались в одной точке, вспыхнувшей и не снаружи даже: изнутри. Кожа не лопнула, а просветилась на секунду багрово-оранжевым светом, выявляя черный силуэт скелета, странно изогнутых ребер, черепа, точно подожгли горючую жидкость, залитую в мешок из мышц и кожи. Только потом эта внутренняя вспышка прорвалась наружу, слепя привыкшие к полутьме глаза. Существо не завопило и не зарычало, но раздался звук хуже. Тонкий, пронзительный и многослойный писк, вроде целого роя насекомых, подпаленных прямо в своем гнезде. Барти поморщился, отходя на шаг — обдало жаром. От Грейва валило горячим черным дымом, и сам он метался по своему костяному ковру, выламывался неестественными, тошнотворными фигурами, пока пламя съедало кусок за куском. Пару минут перетерпеть, и всё заглохло. И писк, и этот костер, сожравший обгорелое мясо подчистую. Остался только пепел, осыпавшийся по останкам силуэтом некогда человека. И запах. Остался тоже. Огонь, поджаривший трупную плоть, усилил эту едкую сладость падали, от которой сжался в спазме желудок. Пока не вывернуло тут ненароком, Барти — последний раз только глянув на оставшуюся валяться пустой ржавую цепь, — отправился за Рабастаном наружу. Кажется, Барти что-то там думал о том, что надоели эти леса? Благослови их Мерлин. Ледяная сырость смыла тут же оставшееся на языке послевкусие спертого воздуха, освежила до самого нутра. Глубокий вдох. Выдох. Свои проблемы не решил, так хоть дружка своего от одной избавил. День прожит не зря, и всё такое? Тот, правда, воодушевленным не выглядел. Уже успел — ну конечно, прохлаждался тут — закурить, сутуловато усевшись на сваленное дерево, локтями опирался на колени. Во второй руке — огневиски, которое больше пока попивать не торопился. Чего не скажешь о Боуле. Выползший последним, сразу потянулся к молча переданной ему Лестрейнджем бутылке и сделал большущий глоток. Один-второй-третий. Запивал щедро увиденное. Зато хоть отвлекся, наверное, от скорбных мыслей? У Пожирателей только такие методы справляться с горем, должен был привыкнуть за годы службы. Обсуждать произошедшее никто не стремился. Боул привалился спиной к одному из стволов, Барти — к другому, плечом. Скрестил руки на груди. Наблюдал за этим скромным кружком несчастных и безутешных. Хрень какая, у каждого в жизни — чертовщина разной степени жути. Черная полоса, куда ни глянь. Развеяться что ли не помешало бы. Не очередной попойкой — это уже рутина, не поможет, — а чем-нибудь более впечатляющим. Задумчиво потирая костяшкой в перчатке челюсть, Барти отвел взгляд. Прикидывал. Стоит ли. Пока неизвестно ещё, когда там планируется это грандиозное мероприятие. И тем более — неизвестно, как отреагирует Темный Лорд. Привлечение лишнего внимания же. Всё-таки, дыра дырой, а лишнее внимание общественности зацепить может. Барти и так и так на это пойдет. Вопрос только в том, с разрешения ли. И если без, то огребет ли потом только сам, в одиночку, или… Вот эти заодно. Этого тоже мало. Троих Пожирателей на целую толпу… теоретически, можно. Но Барти будет несколько занят конкретными личностями, поэтому этих останется только двое на всю массовку. Надо бы ещё кого-нибудь подыскать, проблемой это точно не будет. Желающих устроить погром всегда навалом. Ещё есть время, в любом случае. А пока — заставив этих двоих недоуменно переглянуться, — Барти закинул очень заранее удочку: — Нет желания через неделю-другую ворваться на одну магловскую свадьбу?