Глава XVII

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Между нами висит тишина, а на лице Бориса застыло явное беспокойство. Наверное, он считает, что я рехнулась, — не могу осудить. Ворвалась вместе с рассветом, наверняка вся всклокоченная, будто спасавшаяся от погони — но та была одна и гнались не за мной, а я, стараясь ухватиться за хрупкие ответы на вселенские вопросы.       — Ты о чём, Лэйн? — наконец говорит Борис.       Он смотрит с непониманием и уже нелёгкой тревогой — кажется, у меня есть все шансы примерить смирительную рубашку. Начинаю считать, чем явно не добавляю себе очков адекватности:       — Раз, два, три, четыре, пять.        Ведьма вас готова ждать.       Указываю пальцем на себя.       — Фома не верит, но придёт,        Семь бессмертных — ваш черёд.        Раз, два, три — один не вечен…       Теперь касаюсь груди Бориса.       — …Отказался, был беспечен.        Вместо страха — свет внутри,        Но на солнце не смотри.       Повисает очередная пауза. Я жду, когда до Бориса дойдёт, но он, видимо, ещё слишком сонный, чтобы так быстро соображать. Ну или мои идеи настолько безумны, что не укладываются хоть в какие-то логичные объяснения нормальных людей.       — Считалка, которую я знала с детства, — решаю всё же пояснить. — Я училась по ней читать. С её помощью выбирала какое надеть платье на свидание, — спойлер, ни одно из этих свиданий не было достаточно удачным. Однажды с ней я писала тест в университете — снова спойлер, получила высший балл.       Борис на это пару раз моргает, потом спрашивает:       — На свидания со мной ты тоже со считалкой собиралась? Они же не были такими же неудачными?       Я мигом расслабляюсь, смеюсь, кладу книгу на тумбочку и усаживаюсь на его бёдра, прижимаясь близко-близко.       — Если бы они были неудачными, я бы сейчас не находилась здесь. Ты — моё самое удачное свидание.       — Объяснишь, что там со считалкой? — Борис поглаживает мои ягодицы, бесцеремонно забравшись под ткань белья. — Я пока не очень понимаю, если честно.       — Мне кажется, это и есть ритуал, — ёрзаю и знаю, что скоро я тоже не буду ничего понимать, сосредоточенная на куда более приятных вещах. — Ведьма, семь бессмертных, один из которых отказался от вечной жизни. Ничего не напоминает?       — Откровенно говоря, — Борис замирает, — когда услышал стишок от тебя в первый раз, сразу понял, что это не просто набор слов. Слишком много совпадений, это было ещё одной деталью, подтверждающей, что ты — та самая. Но я и подумать не мог, что это описание ритуала, пусть и такое странное.       — Поговорим об этом позже?       Прижимаюсь к его губам своими, оттягиваю на затылке волосы, заставляя запрокинуть голову, толкаюсь языком в рот и пытаюсь убрать одеяло в сторону — «Скрижали» и жертвоприношения отходят на второй план. Пусть бы мир за окнами рушился, покрываясь вулканической пылью и утопая в лаве, будто Помпеи, я бы не оторвалась от Бориса.       Перерыв выходит удачным и заканчивается изумительным оргазмом, после которого мне нужно время, чтобы прийти в себя, рвано дыша через раз. Даже клонит в сон — сказывается трудная ночь и полное расслабление, которое окутало вуалью и тело, и мысли. Я сдуваю с лица ещё сильнее растрепавшиеся волосы и улыбаюсь совершенно глупо и до неприличия счастливо.       — Странные вещи тебя возбуждают, Лэйн. — Борис перекатывается на соседнюю сторону постели и небрежным жестом отбрасывает со лба упавшие пряди. — Шифры и древние книги.       Хихикаю и толкаю его в плечо.       — Меня возбуждаешь только ты и с самой первой встречи, сэр.       Он поворачивается, нависает надо мной, опираясь на локоть, целует в уголок губ.       — Та ещё, между прочим, древность, — не теряю шанса напомнить, и Борис легонько кусает меня в кончик носа. — Ай!       — Будешь знать, как смеяться над старым человеком!       Мы снова целуемся, вместе идём в душ — это за время наших отношений уже стало почти традицией, которая мне очень нравится. После Борис предлагает сначала выпить кофе, а потом думать, и я соглашаюсь, хотя мысли возвращаются в голову уже при спуске на первый этаж.       Борис вызывается заняться завтраком самостоятельно, и я совершенно не против, поэтому усаживаюсь и начинаю постукивать пальцами по столешнице, упорядочивая свои соображения.       В турке поднимается кофе, источая терпкий аромат пряностей, на сковороде шипят яичница и бекон — почти английский завтрак, но без фасоли — это Борис запомнил с первого раза. Не то чтобы я была голодна, но ощущение заботы так важно и ценно.       — Не хмурься. — Борис ставит передо мной белоснежную чашку на таком же блюдце, затем проводит указательным пальцем между бровей, будто расправляя морщинку.       — Угу. — И, продолжая размышлять, делаю глоток горячего кофе, тут же обжигая гортань; это заставляет громко чертыхнуться.       — Я не добавил молоко, Лэйн, куда ты спешишь? — тяжело вздыхает Борис. — Вернись ко мне на пятнадцать минут и поешь.       — Я была с тобой буквально только что и гораздо больше, чем пятнадцать минут, — бурчу в ответ, но накрывает чувство неожиданной вины, прикусываю губу, затем тяну: — Прости. Не могу не думать, всё это не даёт покоя.       — Тебе не за что извиняться. Но нужен баланс, иначе ты слишком погружаешься, а это не есть хорошо.       — Пятнадцать минут, — киваю и поднимаюсь, чтобы всё-таки хоть чем-то помочь в приготовлении завтрака, но это всё больше походит на оттягивание неизбежного.       Едва прикончив еду, я возвращаюсь к ритуалу, проговаривая свои мысли вслух, надеясь, что Борис поможет мне привести всё к общему знаменателю. Нужно признать: беседы с ним вести сложно, учитывая голый торс, совершенно потрясающий взгляд и ладонь, которая сжимает моё колено. Но я пытаюсь.       — Итак, — начинаю, — ведьма. Я могу быть за неё. Семь бессмертных — это Круг, очевидно. Но с оговоркой, что один из них отказался от подобного счастья.       — Засчитано. — Борис соглашается. — Последняя строка про солнце, вероятнее всего, указывает на то, что ритуал необходимо проводить ночью либо же в замкнутом пространстве без естественного света.       — Для верности можно и ночью, и без света, — предлагаю я. — Отсутствие страха… Не уверена, что это то самое, но страха как такового во мне нет. Просто хочется покончить с этим, если есть такая возможность.       — Остаётся Фома. Думаю, речь идёт про апостола, который усомнился в воскресении, но именно в контексте неверия. Иными словами, нам нужен скептик, потому что настоящего апостола едва ли можно найти в нынешних реалиях.       Я считаю ровно так же и даже знаю, кто может нам помочь. В этом безумном городе, где практически каждый встреченный мною в итоге оказался так или иначе связанным с культом, был лишь один человек, который упорно отрицал всё мистическое, давая вполне адекватное объяснение творящейся чертовщине: «Они психи».       — Тебе не понравится моя идея, — натянуто улыбаюсь, прячусь за чашкой, а Борис смотрит с немым вопросом; приходится пояснить: — Дмитрий. Детектив Ллойд. Не знаю, что именно он видел той ночью, но если нужен Фома, то кандидатуры лучше не найти.       Борис реагирует на моё предложение протяжным выдохом и минутой тишины. Думает — теперь моя очередь расправлять складку на его переносице, — наверное, что-то взвешивает, возможно, сам с собой торгуется. Я не мешаю, просто терпеливо жду, при этом нервно болтая в воздухе ногой.       — Я позвоню его руководителю и попрошу направить сюда, — произносит он наконец, но явно нехотя. — Как только это будет необходимо.       — Думаю, — замечаю я, — что прийти необходимо добровольно, а не потому что так сказали или заставили. Я… позвоню сама. Попробую объяснить.       Вижу, как Борис сжимает челюсть, как дёргаются на его скулах желваки. Однако молчит, не спорит, не запрещает, даже не отговаривает.       — У нас всё равно пока нет страницы, — добавляю примирительно-успокаивающе, — там же наверняка должно быть какое-то заклинание или что-то в этом роде.       — Ты говорила, что училась по этой считалке читать. — Борис будто не слышит мою последнюю фразу. — Она была где-то записана. Где именно?       Понимаю, к чему он клонит, сосредотачиваюсь на собственном прошлом, выискивая в памяти важное и нужное. Вижу себя маленькой, сидящей в зелёном ситцевом платье на деревянном стуле за кухонным столом в доме в Нью-Джерси. Пахнет вишнёвым вареньем, которое варит дед, что-то напевая себе под нос, а мы с бабушкой читаем по слогам. Но откуда? Этого вспомнить не могу.       — Думаешь, у меня дома всё это время хранился лист из «Скрижалей»? — издаю нервный смешок.       До произнесения вслух этот вариант кажется мне совершенно абсурдным. Однако стоит сказать, как всё меняется и уже не выглядит безумием — хотя о чём это я, вся моя жизнь теперь как день в психлечебнице, и хорошо бы первой надевать халат, чтобы быть врачом, а не тем, кого лечат.       Ответ может быть известен одному человеку, и этот человек мне знаком. Даже больше — точно не откажет в помощи. Выскакиваю из-за стола так резво, что едва не роняю стул, и мчусь обратно в спальню, а вдогонку доносится встревоженное «Лэйн!».       Не реагирую, хватаю телефон, намеренная позвонить бабуле, и, почти нажав кнопку вызова, понимаю, что у неё сейчас два часа ночи. Опускаю трубку и понимаю, как сильно дрожат мои руки — тело наполняется знакомым ощущением, шепчущим, что я уже близко.       — Ты сведёшь меня с ума! — Борис застывает в дверном проёме.       — Прости, — шепчу, подходя к нему и обвивая за талию. — Скоро это закончится, и я буду нормальной, честно.       Он целует меня в макушку, гладит по спине. Со стороны я действительно выгляжу совершенно неадекватно, пусть Борис тоже не образец нормальности.       — Ты хотел куда-то сегодня съездить? — поднимаю взгляд вверх. — Поедем? Пока в Нью-Йорке ночь, всё равно ничего не узнаем.       В ответ получаю утвердительный кивок. Вся наша жизнь теперь такая: как балансирование на канате над пропастью, где с одной стороны попытки делать вид, что не отличаемся от среднестатистического населения, и с другой — ад, колдовские силы, кровавые шифры и девять с половиной месяцев до нового жертвоприношения. И меня укачивает.       Борис не сообщает, куда мы отправляемся, но просит обойтись без каблуков и коротких юбок. Последние мне в целом пока противопоказаны: синяки кое-где ещё остались пятнами-напоминаниями о самой страшной ночи. Да и температура уже упала — хотя высокой и не была почти ни разу за время моего пребывания в Дувре, — поэтому джинсы всё ещё идеальный вариант.       По дороге я пытаюсь угадать, но предположений не сказать чтобы много — театры и музеи с таким дресс-кодом отпали сразу, у скал мы гуляем довольно часто, в замок лишний раз идти не хочется; но и из города, по словам Бориса, выезжать не будем. Интрига вытесняет мои тяжёлые думы, дарит приятное чувство предвкушения чего-то особенного. Может, мои свидания были не сильно удачными, потому что впереди ждал действительно особенный человек? Украдкой на этого человека смотрю — он сосредоточен на дороге, длинные пальцы сжимают руль, он выглядит оплотом уверенности и идеальности во плоти.       Ответ находится через минут пятнадцать езды: на большом деревянном баннере сделана надпись «Центр подготовки конного спорта и коневодства». Борис паркуется через дорогу, и мы направляемся за высокие ворота, минуя ограждение, увитое начавшим алеть плющом.       Внутри царит атмосфера спокойствия, я бы даже сказала — умиротворения. Возле первого высокого здания, обшитого деревянными панелями, — решаю, что это конюшня, — пахнет свежим сеном. Проходя мимо открытой двери, заглядываю — действительно, вглубь тянутся просторные загоны. Вокруг всё ухоженное, даже газон будто под линейку выверенный, дорожки тянутся в разные стороны.       Несколько человек в одинаковых тёмно-синих куртках с нашивками на груди что-то обсуждают, проходя мимо нас, чуть дальше чистят щёткой лошадь, вдалеке за оградой проходит тренировка. На деревьях щебечут птицы, перескакивая с ветки на ветку.       Борис, словно зная здесь всё, уверенно ведёт меня по территории центра. Мы проходим мимо конюшен — здесь их несколько, расположенных в ряд, оттуда доносится тихое ржание и фырканье, — огибаем загоны, где пасутся кобылы с жеребятами, и тренировочное поле — всадник отрабатывает элементы выездки, а высокая женщина в уже знакомой мне куртке внимательно за этим следит.       — Нам сюда. — Борис открывает скрипучие ворота, когда достигаем следующих загонов, за которыми лениво прогуливаются явно не молодые лошади.       Гнедой конь, заметив нас, фыркает, неспешно, будто бы с королевским достоинством, направляется ближе — я же предпочитаю на всякий случай держаться за надёжным плечом. Так близко с лошадьми никогда не контактировала.       — Привет, дружище. — Голос Бориса ласковый, ладонь касается морды, поглаживая, и жеребец принимает это со спокойным смирением.       За картиной наблюдаю с интересом, открывая в и без того совершенном образе новые грани. Это… трогательно. И одновременно очень естественно и логично, под стать Борису и его аристократической крови. Делаю даже робкий и совсем небольшой шаг вперёд, ловлю на себе внимательный взгляд огромных карих глаз животного, словно оно пытается заглянуть мне в душу и понять, кто я такая и зачем пришла.       — Я зову его Джо, — говорит Борис, обернувшись, — если хочешь, можешь тоже погладить, он не укусит.       Подхожу ещё ближе, преодолевая страх, неуверенно тяну пальцы, которые через секунду касаются бархатистой и тёплой кожи, чувствуя лёгкую щекотку от его жёстких усов. Джо негромко фыркает, но ничего дурного не делает.       — Это твоя лошадь? — задаю самый очевидный в данной ситуации вопрос.       — Да, уже лет двадцать как. — Борис снова гладит коня. — Джо раньше участвовал в скачках, и я на него всегда ставил.       — Ну конечно, — закатываю глаза. — Было бы странно, если бы ты этого не делал.       Борис смеётся и продолжает:       — В четыре года он получил серьёзную травму и, к сожалению, судьба у него была незавидная. Тогда я решил его купить, с тех пор живёт здесь, а я иногда заезжаю проведать.       — А почему не в поместье?       Теперь Борис улыбается, словно вопрос мой очень наивный и непосредственный. В другой ситуации я бы смутилась, но не с ним — нет ощущения глупости и неуместности.       — Нецелесообразно строить конюшню для одного. К тому же здесь осуществляют хороший уход и контролируют состояние. Мне захотелось… вас познакомить, назовем это так. Пожалуй, Джо — единственное существо, к которому я привязался за свою долгую жизнь.       Рассказ и история в целом пробирают меня до самой глубины души и заставляют на какое-то время замолчать и задуматься. Пытаюсь представить себе то одиночество, которое сопровождало Бориса не просто долгие годы — целый век. Он был уверен, что небезразличная ему женщина оказалась предательницей и оставила на прощанье только проклятие, выбирал оставаться один, добровольно отказываясь от человеческих чувств, чтобы не было мучительно больно терять. Стал палачом, на плечи которого водрузили ответственность за судьбу мира, — без права выбора.       Неожиданно в голове всплывает произнесённая им в подземелье фраза: «И оно… не было отправлено?»       В пяти словах вдруг нахожу столько неизлечимой боли, сколько ран, не сумевших затянуться спустя десятилетия. У Бориса отняли даже последнее слово родным, о чём бы он в том письме не рассказывал. Это рвёт мне сердце, будто его тоска отныне и моя тоже.       — Я тебя люблю, — шепчу ему едва слышно, ощущая, что глаза наполнятся слезами.       Борис разворачивается, чтобы посмотреть на меня, и, пользуясь этим, обхватываю его за талию, крепко обнимая и прижимаясь всем телом.       — Так сильно люблю, Борис.       Хочу быть ему всем, стать болеутоляющим и бинтом, что спрячет кровоточащие порезы прошлого. Не заменить, но восполнить давно утраченное, заполнить одиночество, подарить осознание, что теперь он не один. Может, я и не эталон спутницы жизни, однако с ним готова день ото дня становиться лучшей версией Лэйн — той, которая не сбежит, не предаст, не проклянёт из своих эгоистичных целей.       — И я тебя люблю, Лэйн, — отвечает Борис негромко и заключает меня в кольцо своих рук, оберегая от всех невзгод.       Мы стоим так, прислонившись друг к другу, словно желая срастись в нечто цельное и неделимое впредь. Выглянувшее из-за облаков солнце мягко ложится лучами на спины и плечи, даже чуть припекает — и это как знак, что дальше всё будет хорошо.       — Хочешь прокатиться? — Борис немного от меня отстраняется.       — На нём? — Я оглядываюсь на Джо, который потерял к нам интерес и щиплет траву.       — Нет, ему будет трудно. Но здесь точно найдётся парочка для нас.       Мы возвращаемся к конюшням, где Борис переговаривается с мужчиной в шляпе и с пышными седыми усами, а затем ведёт меня в противоположную сторону, к двухэтажному зданию с рыжей крышей. Поясняет, что там находятся раздевалки и камеры хранения для экипировки, а я представляю, как бы он смотрелся в этих узких жокейских бриджах, и почти облизываюсь.       Но увы, Борис, оставаясь в тёмных джинсах, заменяет только пальто на куртку, такую же помогает надеть мне.       — Это моя, — поясняет для особо брезгливых, закатывая слишком длинные рукава.       Затем отдаёт перчатки, проверяет, хорошо ли сидит шлем. В нём сконцентрировано столько нерастраченной заботы и нежности, сколько искренней любви, ласки. Кто-то бы очерствел, Борис же сберёг — для меня.       По дороге обратно получаю подробный инструктаж — как сидеть на лошади, как ей управлять. Мне немного страшно и волнительно, но одновременно интересно и захватывающе.       — Я буду рядом, — обещает Борис и машет уже знакомому мужчине, который ведёт двух коней. — Но не думаю, что что-то случится. Ты поедешь на Марте, она очень послушная и спокойная.       Обе лошади рыжие, шерсть на солнце отливает золотым. У той, что помельче, морда с белым пятном, у второй окрас однородный. Они вышагивают грациозно и неспешно, полные чувства собственного достоинства, — я не без наслаждения засматриваюсь.       — Спасибо, Макс, — произносит Борис, когда работник центра равняется с нами, — дальше мы справимся.       Но я бы не была, конечно, так сильно уверена, потому что легко обычно только в теории, практика же — полный провал.       Борис поправляет и перекидывает поводья, поворачивает стремя, командует мне вставить в него левую ногу, а правую руку положить на сиденье. Не без труда и кряхтения всё это делаю, однако, как справлюсь дальше, представить себе не могу.       — Не бойся, Лэйн, — говорит мне Борис у самого уха, опуская одну ладонь на талию. — У тебя отлично получается держаться верхом.       Оборачиваюсь и натыкаюсь на самую лукавую улыбку на свете. Краснею — от кончиков ушей до кончиков пальцев, потому что в ярких зрачках бегущей строкой читается, что именно Борис имеет в виду. Это незаконно!       — Хотела сказать тебе, что это лучшее свидание, но теперь обойдёшься, — бурчу ему в ответ, чем вызываю смешок.       — Сосредоточься, — произносит так, будто не он сейчас сыплет всякими пошлостями, — как только почувствуешь себя уверенно, оттолкнись, правой рукой ухватись за противоположную сторону седла.       — А если никогда?       — Не отвлекайся, я помогу. Ногу постарайся перекинуть так, чтобы не задеть Марту.       Делаю глубокий вдох и пытаюсь применить новые знания. Борис меня страхует, придерживает на всех этапах, и через мгновение уже смотрю на него сверху вниз, крепко ухватившись за поводья.       — Не устану повторять, что ты умница. — Борис звучит почти гордо.       Я цокаю языком и закатываю глаза, чем стараюсь скрыть удовольствие от похвалы, а Борис, держа ремни, ведёт обоих коней по узкой тропинке.       — А ты не поедешь? — спрашиваю, выпрямляясь и немного расслабляясь.       — Чуть позже, когда ты привыкнешь.       С такого ракурса мир кажется другим, более просторным, настоящим, живым. Вы выходим за пределы территории, попадая в редкий лес, предстающий во всём своём великолепии: высокие сосны, переплетённые корни, мягкий мох, устилающий землю. Воздух свежий, пахнет хвоей и влажной землёй, солнце играет в кронах деревьев, рассыпая яркие блики по траве, ветер ласково треплет волосы, принося с собой запах моря и вереска.       Через пару минут стволы перед нами расступаются и показывается поле — холмистая равнина, покрытая золотистой травой, пожухлой от сентябрьского солнца. Виднеются островки кустарников, усыпанные алыми ягодами — при ближайшем рассмотрении оказывается, что это шиповник. Вдали, у линии горизонта, возвышаются белые скалы, ослепительно сверкающие, а над ними кружат чайки, и отголоски их криков долетают до нас.       Борис уточняет, всё ли в порядке, и я уверенно киваю, почти готовая к самостоятельности, а затем наблюдаю, как он легко забирается в седло.       Это. Слишком. Красиво.       — Есть что-то, что ты не умеешь?       — Расшифровывать книги, как минимум. — Он мне улыбается. — И много чего ещё, но не буду рассказывать, чтобы представать перед тобой в лучшем свете.       Я весело смеюсь и подставляю лицо тёплым лучам. Точно знаю, что эта прогулка останется во мне ярким воспоминанием как об одном из лучших событий. Это одновременно обыденность, какой мне не хватает в последнее время, и нечто совершенно особенное, новое.       Мы делаем пару кругов по полю, негромко переговариваясь. Борису, конечно же, есть что рассказать мне о лошадях, и это жутко интересно. Внимательно слушаю, спрашиваю, тут же получаю ответы. Мне так невероятно и так хорошо!       После прогулки заезжаем на обед — в Нью-Йорке всё ещё слишком рано для звонка, — а затем возвращаемся в поместье, и я снова погружаюсь в пучину размышлений о «Скрижалях».       Буквально считаю минуты, то и дело поглядывая на часы, до момента, когда смогу набрать номер бабули, и слушаю, как в ванной шумит вода. Но заглушить мои мысли ей, увы, не под силу.       Отвлекает разве что Борис, который возвращается в спальню в одном лишь полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Его волосы мокрые — я, кажется, сейчас буду тоже, — по груди к косым мышцам спешит несколько капель. Пресвятые угодники, он точно мой?!       — Оденься, пожалуйста, — бормочу и бросаю ему футболку, которая лежит на спинке кресла.       — Хочешь познакомить меня с бабушкой? Или боишься не сдержаться? — Губы изгибаются в довольной ухмылке.       — Будет неловко, если ты покажешься на заднем плане без всего.       Дожидаюсь вида, который пропустит цензура, а затем выбираю в списке вызовов необходимый номер — бабуля отвечает мгновенно. Она бодра, весела и, судя по картинке, сидит на террасе.       — Лэйн! — Её круглое лицо озаряет улыбка. — Наконец-то я тебя вижу, радость моя.       — Привет, — машу ей, исполняясь искренней радости.       Уточняю у неё, как дела и здоровье, интересуюсь, что нового, параллельно размышляя, как лучше подойти к интересующей теме и не напугать, подбрасывая лишние волнения.       — У меня к тебе… неожиданный вопрос. — Я нервно ёрзаю на месте и смотрю на сидящего на кровати напротив Бориса, ища поддержку. — Ты учила меня читать по стишку. Считалке. Но никак не могу вспомнить, где он был записан.       Бабуля поправляет очки в тонкой оправе и смотрит с немым вопросом, явно ожидая каких-то подробностей. Решаю пойти дальше, произношу, набрав в лёгкие побольше воздуха:       — Ты же знаешь, кто такая Лэйн Бофорт?       — Моя бабушка. — Она отвечает на этот вопрос мгновенно. — С самого детства она говорила, что я должна знать стихотворение наизусть и обязательно передать своей внучке. А записано оно было на старом листе, он где-то в кабинете твоего деда.       — Можешь найти? Это очень, очень важно!       Бабуля соглашается, поднимается с места, направляется в дом. Я делаю знак Борису, приглашая сесть рядом, — в конце концов, скоро мы прилетим вместе и нет никакого смысла скрывать его существование. Но заранее представляю, как все удивятся тому, что из командировки привезла не магнит на холодильник, а мужчину.       — А ещё я хочу тебя кое с кем познакомить, — произношу немного неловко, — это Борис. Мы… встречаемся. Борис, моя бабуля миссис Хейз.       Вижу, как её брови удивлённо ползут вверх, а шаг замедляется.       — Приятно познакомится, миссис Хейз. — Борис улыбается как само очарование.       — И мне… — Шок явно ещё не прошёл; да, я умею удивлять.       — Подашь книгу? — прошу Бориса, и он утвердительно кивает, вставая.       — Лэйн, — теперь бабуля хитро улыбается и вновь ускоряет шаг, — что это за очаровательный молодой человек. И ты… где ты находишься?       — Он тебя слышит, — шикаю.       — Ничего, — легкомысленно бросает она и открывает дверь в кабинет, — это же комплимент.       Обещаю рассказать ей позже, принимаю из рук Бориса «Скрижали», слежу, как бабуля, оперев о что-то на столе телефон, начинает перебирать бумаги из ящика. Наконец она находит что нужно, и моё сердце сначала пропускает удар, а затем заходится в бешеном стуке — кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.       Знакомая дрожь наполняет тело, Борис, заметив это, перехватывает телефон, а всё пространство дисплея заполняет лист со знакомыми мне символами. Он аккуратно лежит в файле, такой же старинный и пожелтевший из-за отпечатка лет. И сомнений быть не может, даже не нужно открывать книгу, чтобы сравнить.       — Можешь сделать мне фотографии с обеих сторон? — Прошу севшим от волнения голосом; Борис успокаивающе поглаживает мою коленку.       — Конечно. — На экране вновь знакомое и любимое лицо. — А когда ты вернёшься домой, Лэйн? Почти три месяца прошло.       — Скоро, бабуля.       Пауза — я взвешиваю правильность решения узнать больше о прародительнице.       — А… а что ты ещё знаешь о своей бабушке?       — Она приехала в Америку из Англии, вышла замуж, работала в госпитале. Ничего особенного. А почему ты спрашиваешь?       Украдкой смотрю на Бориса, но его, кажется, эта информация особо не трогает. А бабуля будто бы не знает о своей ведьминской части. Или просто не хочет говорить при постороннем. Решаю, что с этим разберусь уже в США, — внутреннее чутьё подсказывает, что ответов и информации получу много.       — Просто. Интересно. Большое спасибо за помощь.       Мы тепло прощаемся, а затем телефон оповещает о новом сообщении. Борис вызывается принести ноутбук, чтобы было лучше видно, заодно захватывает мои заметки и карандаши.       В память возвращается недостающая деталь — вот я снова маленькая, вожу пальцем по старинному листу: «Р-а-з, д-в-а, т-р-и…» — и сейчас это походит на заклятие.       На обратной стороне текст зашифрован, но теперь, обладая ключом, без особого труда могу с ним справиться. Кончикам пальцев становится тепло — я готова получить разгадку.       — Я снова тебя теряю? — Борис нежно целует меня в висок. — Иногда хочется быть этой книгой.       — Не прибедняйся, с тобой я тоже провожу достаточно времени, — глажу его по щеке. — Но сейчас я очень хочу закончить. Это не даёт покоя.       А ещё мне нужно подумать о том, что часть «Скрижалей» всегда была со мной рядом. И о том, что ритуал по запечатыванию Ада вшит куда-то на подкорку с самых малых лет. Немыслимо!       Сейчас, глядя на картинку целиком, верится, что всё в этом мире заранее предрешено и начертано, написано где-то на страницах судьбы. Даже моя встреча с Борисом — иначе как объяснить то, что его кулон давно стал частью меня? Невольно тянусь пальцами к украшению и сжимаю — он привёл меня к настоящей любви, пусть и через испытания, страхи и ужасы.       Я пропадаю до позднего вечера. Борис пытается отвлечь ужином, но мне не до того. Сначала дело — потом всё остальное, остановиться даже для передышки подобно провалу. Точку ставлю ближе к полуночи, перечитываю более подробное описание ритуала и заклятия, которое необходимо произнести. Выдыхаю.       Я справилась.       Я смогла.       Мы справились и смогли.       Победно улыбаюсь и смотрю на Бориса, который к этому времени уже лежит в постели, читая книгу. Он, явно специально не поднимая на меня взгляда, произносит безразлично:       — Шифры снова тебя возбудили?       — Какой же ты великовозрастный дурак, Борис! — звонко смеюсь и направляюсь к кровати.       — Здесь дресс-код, — он кладёт книгу на край тумбочки, — можно только без одежды.       Снова хохочу и падаю в раскрытые объятия — с моих плеч будто свалился тяжёлый груз.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Дмитрий соглашается приехать в Дувр. Я не знаю, как мне удаётся его уговорить, какой именно аргумент становится решающим, но он соглашается — и это главное.       Наша беседа долгая, длится почти час за закрытой дверью в кабинет. Борису это не нравится, он не скрывает своих эмоций, что субтитрами бегут по лицу со сжатыми в тонкую линию губами. Однако не перечит, просто тяжело вздыхает и оставляет меня наедине с телефоном.       Сначала Дмитрий выражает своё «фи» по поводу моего романа с главным подозреваемым. Затем за то, что я приняла сокрытие преступления — своего и Любы — как должное, оставив за скобками. От него же узнаю, что именно Любу обвинили в убийстве смотрителя, а меня она якобы похитила для того, чтобы об этом не стало известно всем, но это в официальном деле уже не фигурирует.       Потом он замечает, что если бы я была умнее и делилась информацией с ним, а не с Борисом, то моего похищения и почти-убийства явно можно было избежать. Ох, мистер Недовольное Лицо, знал бы ты настоящие мотивы. А культу можно поставить одиннадцать из десяти по шкале фальсификации.       Резюмируя, сообщает, что Дувр — это просто сборище психов, как он и предполагал с самого начала.       — У тебя есть шанс узнать всю правду об этих психах, — говорю вкрадчиво. — Возможно, понять мотивы и цели.       Для него неожиданно, что я до сих пор не уехала. Об истинных причинах решаю не упоминать, во всяком случае — пока, пусть думает, что я осталась в первую очередь для расшифровки «Скрижалей».       — Лэйн, тебе не грозит опасность? — осторожно интересуется Дмитрий в самом конце беседы; и это искренняя забота о моей судьбе. — Нет никакой опасности?       — Всё в порядке, правда, — заверяю я, а про себя надеюсь, что он не ворвётся сюда со спецназом.       Но не должен, Борис говорил когда-то, что руководитель Дмитрия — участник Люмена Терра, значит, не позволит натворить ненужных нам глупостей. Сбросив вызов, невесело улыбаюсь: как быстро я отнесла себя к культу, встала с ними в одну линию, хотя не так давно ровно как Дмитрий считала их не совсем нормальными.       С минуту смотрю перед собой, в очередной раз пытаясь утрамбовать всё в голове, а затем выхожу.       Бориса нахожу в гостиной, он тоже говорит с кем-то по телефону, но, заметив меня, довольно быстро прощается.       — Дмитрий приедет завтра вечером, к часовне.       — Хорошо. — Борис кивает. — Скажу Кругу, чтобы готовили необходимое.       Опускаю взгляд на вновь дрожащие руки — неужели осталось чуть больше суток до события поистине мирового масштаба, которое останется тайной нескольких лиц? Поразительно, как незаметно и тихо творятся великие дела.       Все последующие часы тянутся для меня подобно резине, а чувства окрыляющей эйфории и леденящего душу страха сменяют друг друга едва ли не каждые пятнадцать минут. Наверное, если бы Бориса не было рядом, я бы просто рехнулась, но он — высокая стена и каменная опора, говорит со мной, успокаивает, внушает, что всё будет совершенно не страшно. И я верю.       К церкви мы приезжаем на закате, и Дмитрий уже там. Он сидит на капоте машины, скрестив на груди руки, смотрит куда-то вдаль, задумавшись. Прошу Бориса дать нам минуту, и он снова выражает свое недовольство без слов. Ревность? Ничем другим объяснить не могу. Это… умиляет. Целую его в уголок губ, обещаю, что справлюсь быстро, и открываю дверцу авто, чтобы выйти и сразу направиться к детективу.       — Привет. — Присаживаюсь рядом с Дмитрием, и он только кивает, продолжая созерцать опускающееся вниз солнце. — М-м-м… Как дела?       — Лучше, чем было здесь. А твои?       — Мои? Мои хорошо.       — Решила остаться? — Наконец-то он поворачивается и внимательным взглядом сканирует моё лицо, а затем снова сосредотачивается на линии размытого горизонта.       — Нет, — качаю головой. — Скоро уеду. Уедем, с Борисом.       — Вот как… — изрекает Дмитрий и замолкает.       — А ты сделал наконец предложение своей Эйве? — спрашиваю, чтобы не молчать, и удивляюсь своей памяти на имя.       — Да. Это правильно. Это нормально. Не как вся эта чертовщина.       — Поздравляю, — шаркаю ногой по земле. — Прости, что так вышло. Я многое недоговаривала, испортила расследование. Мне жаль. Искренне жаль.       — Мне жаль, что ты едва не пострадала, Лэйн. — Дмитрий снова на меня смотрит. — О чём ты только думала? Ты же могла погибнуть.       — Зато узнала правду. — Отталкиваюсь от капота и встаю; солнце почти опустилось. — Пойдём, ты тоже узнаешь.       В часовне нас встречает Майкл Скотт, приветствует, предлагает Дмитрию пройти с ним — на его месте я не то чтобы не пошла, я бы даже не приехала. Всё это смотрится как ничего хорошего, но он, поджав губы, следует за начальником дуврской полиции в уже знакомое мне помещение, ведущее к подземельям.       Я же подхожу к Борису, который ждёт, устроившись на деревянной скамье в первом ряду, положив рядом с собой «Скрижали Армагеддона». Поднимает на меня взгляд, натянуто улыбается, встаёт на ноги.       — Наверное, я готова… — тяну не сильно-то уверенно, затем повторяю, заставляя саму себя успокоиться: — Да, готова.       Борис, подхватив книгу, протягивает мне ладонь — и всё сразу не такое страшное, а церковь, под которой проводят ритуалы с убийствами, кажется почти пряничным домиком с белой шапкой из глазури. Проходим в соседнее помещение, скрытое портьерой, — там уже горит свет, — Борис открывает дверцу шкафа, а я разглядываю полки с религиозной утварью, наделяя сейчас всё совершенно иным, противоположным смыслом.       Меня зовёт Борис, отчего оборачиваюсь и замечаю в его руках два плаща, точно такие же были на членах культа в ту роковую ночь.       — Это обязательно? — уточняю, не сильно желая участвовать в маскараде.       — Вообще нет, скорее, просто дань традициям.       — Его сдавали в химчистку? — невольно морщусь.       — Он новый, — заверяет Борис и после утвердительного кивка помогает мне облачиться в алый длинный балахон, следом сам надевает чёрный.       А после — начинаем спуск в подземелье. Знакомая сырость проникает в лёгкие, оседает там удушающим запахом, щекочет где-то за рёбрами. Минуем путанные лабиринты между тёмных холодных стен и останавливаемся наконец у массивной дубовой двери, испещрённой сигилами, сложенными в заклятия. Под жалобный и протяжный писк петель входим в залу.       В этот раз у меня есть заманчивая возможность осмотреться. Сквозняк треплет огни многочисленных свечей на полу, они подсвечивают символы на стенах и пускают рябью тени. Но взгляд бежит в конец подземелья, к другой двери — огромной, наполненной чернотой. Она источает холод, безумие, животный ужас, пробирающий до самых костей. И дышит — она дышит языками ледяного пламени.       Борис опускает ладонь мне на лопатки, поворачивает в сторону, заслоняет собой, нарушая пугающую связь, которая устанавливается за мгновение. Я разглядываю Круг, также облачённый в плащи, скрывающие лица, Дмитрия, который, как я секунду назад, пялится на дверь в, мать его, Ад.       Все стоят в полумраке, образовав окружность. Фигуры кажутся слегка размазанными, как на старой чёрно-белой фотографии. Напряжение волнами проходит через моё тело, накрывает тревогой, заставляя сердце неконтролируемо быстро биться.       Я задираю голову, чтобы поймать взгляд Бориса, и он ободряюще мне улыбается. Тоже подходим к камню, на который установлена чаша, занимаем отведённые нам места.       — Что здесь происходит? — шипит мне Дмитрий.       — Являем тебе правду, — отвечает Майкл. — Начнём?       — В последний раз? — говорит сразу после Томас, протягивая Борису два ножа с костяными рукоятками, один из которых передаётся мне.       Затем, положив «Скрижали» в небольшое углубление, Борис шепчет, подсказывая, что нужно сделать порез и капнуть кровь в чашу. О, это легче лёгкого, я к такому привыкла за последнее время. Смотрю, как Борис прижимает лезвие к ладони, после подносит ту к ёмкости, и дрожащая капля стремится вниз.       Сдвигаю бинт, вспарывая свою родную рану, — повторяю за остальными.       — Вы больные?! — Дмитрий комментария не сдерживает, однако его игнорируют.       Круг стройным хором начинает произносить заклинание, которое я нашла на той самой, последней странице, — мелодия голосов струится по камням подземелья, и я, ассимилируя их, становлюсь частью всего происходящего. В пространстве вокруг переплетаются невидимые нити, связывают всё воедино. Происходившее ранее становится второстепенным и малозначимым — существует исключительно это место.       Позади нечто гремит, воздух делается плотным, осязаемым, наполняется густым тёмным дымом. Пространство сжимается, стены и потолок становятся ближе — или это подсознание играет в ужасающие игры?       — Cor Mortalis, — начинаю я, отчаянно стараясь не поддаться накрывающей панике, — Anima Aeterna, Coniunctio perficiatur, Pax Interior gignatur, Lux et Umbra in uno floreant. Via Terrena, Destinatio Mystica, In carrefour viarum, Fatum et Voluntas in aequilibrium veniant.       Скрежет — он везде, будто режет по ушам, зубам, глотке. Проходится острой пилой, добираясь до внутренностей, давит на них, скручивает, вяжет узлы.       — Ближе! — командует Борис, с силой сжимая мою ладонь.       Круг собирается крепче, образуя практически стену из чёрных спин. Я не вижу их лиц, они — только полутени за капюшонами, но наши судьбы сейчас сшиты в одну. Все мы — единое целое, связанное чем-то гораздо большим, чем привычные нам материи.       — Повторяй, Лэйн! — говорит он теперь мне.       — Cor Mortalis, Anima Aeterna, Coniunctio perficiatur, Pax Interior gignatur, Lux et Umbra in uno floreant. Via Terrena, Destinatio Mystica, In carrefour viarum, Fatum et Voluntas in aequilibrium veniant.       Воздух дрожит и звенит звуком битого стекла. Наша кровь кипит в чаше, фитили свечей трещат как обезумевшие. Я чувствую, как границы стираются — и Ад воет так жутко, что попросту перестаю дышать, а ноздри забивает едким запахом серы.       Вихри потусторонних теней вырываются из-за двери Ыфферн, кружат вокруг нас, треплют полы балахонов, принимают образы забытых душ. Искривленные гримасами ужаса, боли, отчаяния, лица мелькают повсюду, а после рассеиваются, как предрассветная дымка.       — Ещё! — снова приказывает он. — Смелее!       — Cor Mortalis, Anima Aeterna, Coniunctio perficiatur, Pax Interior gignatur, Lux et Umbra in uno floreant. Via Terrena, Destinatio Mystica, In carrefour viarum, Fatum et Voluntas in aequilibrium veniant.       Тени продолжают двигаться, танцевать — всё быстрее и неистовее. Кипение становится ещё сильнее, тёмно-алая масса бурлит, выплёскивалась за пределы емкости, оставаясь кляксами на одежде.       Руны на стенах вспыхивают ярко-лазурным свечением — как то, что было на запястьях Бориса и Любы. Они всё загораются, загораются, загораются: огромные и совсем крошечные, размером с точки.       Снова нараспев звучит заклинание, и я мгновенного его подхватываю — оно заглушает остальные звуки. Новый порыв ветра врывается в зал, но теперь он разгоняет затхлый ужас, оставляя запах распада и усталости. Стены сильнее дрожат, каждая трещина в камнях даёт о себе знать.       — Sigillum! Sigillum! Sigillum! — провозглашаем, и всё резко затихает, гаснут свечи, оставляя только тонкие струйки дыма, что тянутся ввысь.       — Fatum! — решительно произносит Борис.       С ярким всполохом чёрная тьма и лютый холод начинают отступать. Образы, были они призраками или просто картинками воображения, исчезают в клубах дыма, ускользают прочь, забиваясь обратно под дверь, и та замыкается мощным звуком, гремящим по всему подземелью цепями.       Мы все стоим, тяжело дыша, не говоря ничего. Не знаю, о чём думают другие, но у меня в голове вакуум и тишина.       — Господи! — взывает Дмитрий первым. — Господи!       Страшно представить, что сейчас творится в его сознании. Скептично настроенный ко всему, он может и рассудком тронуться. Ободряюще хлопаю по плечу, но Дмитрий отскакивает в сторону как от прокажённой.       — Майкл и Томас всё ему объяснят, — шепчет Борис мне на ухо и утягивает за собой, чтобы через минуту мы растворились в ночной тишине.       Какой там вкусный воздух! Я надышаться солёным бризом не могу, и какое-то время просто стою у часовни и смотрю на тёмное небо, пытаясь осознать, как быстро и просто всё случилось. Столько веков происходили убийства, а их можно было прекратить за пару минут.       — Поехали в поместье, Лэйн. — Борис меня обнимает и целует в макушку. — Всё кончено.       Я только согласно киваю. Всё действительно кончено. Во мне теперь неожиданное спокойствие и невероятная лёгкость.       — А что будет с Каином и Анхеей? — спрашиваю уже в машине, натягивая на ладони рукава пальто; мне вдруг становится очень холодно.       — Он собирается искать ведьму, которая его прокляла. — Борис отвечает, не отрывая взгляда от дороги. — Готов отказаться от бессмертия ради любви.       — Ты подал отличный пример, — задумчиво смотрю в окно, — жаль, что это достигается только чьей-то смертью.       — Это баланс, Лэйн. Без баланса наш мир обречён. — Он на секунду поворачивается и ободряюще мне улыбается; улыбаюсь ему в ответ.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      И наконец мы готовы уезжать.       Чёткого плана нет — только примерное осознание, что сентябрь будет потрачен на Италию и друг друга. Возможно, решение о дальнейших событиях будет принято во время путешествия или где-то в небе над Атлантикой — мы обязательно полетим в Нью-Йорк, я безумно хочу показать Борису свой дом и свою жизнь. Жить в поместье больше не вернёмся — это решили наверняка. Но пока в самом ближайшем будущем маячит дорога на пароме до Кале.       Замечаю на кровати белую футболку, которую умудрилась как-то упустить и не упаковать вместе с остальными вещами. Вздыхаю, подхватив её, тоскливо смотрю на свой чемодан — ему явно хватит, и без того застегнулся с натуженным скрипом.       — Борис! — кричу, припоминая, что видела его недавно в коридоре вместе с человеком, который будет руководить упаковкой вещей в наше отсутствие. — Я положу кое-что в твой чемодан!       Решив, что молчание — это знак согласия, усаживаюсь на пол, цепляю собачку на молнии и расстёгиваю. До этого момента я очень гордилась тем, как аккуратно всё сложила в этот раз, но на фоне порядка у Бориса, который можно выставлять в музее, у меня фатальный бардак.       — И зачем ты такой идеальный? — бурчу себе под нос, даже не представляя, как в эту картину добавить свою кляксу.       Уже готова положить футболку просто сверху, как замечаю в углу какую-то коробочку бордового цвета. Любопытство, конечно же, не оставляет сознательности даже шанса на возражение, а моя рука уже ловко выуживает заинтересовавший предмет. Пальцев приятно касается мягкий бархат, и в целом вариантов особо нет — только один, но…       «Что «но», Лэйн?» — спрашиваю сама у себя.       Правильно сейчас вернуть футляр на место и закрыть чемодан, не совать свой нос куда не следует, не торопить события, однако я всё ещё не мисс Верный Выбор. Поднимаю крышку — легко, без всяких усилий с едва различимым щелчком — солнечные лучи, что пробираются через окна, скользят по аккуратному бриллианту и золотому кольцу. Красиво настолько, что я невольно ахаю и перестаю дышать. Разглядываю украшение, не сдерживаюсь от того, чтобы потрогать, и всё тело наполняется знакомой дрожью и теплом.       Зажмуриваюсь, и за веками пляшут яркие, но размытые кадры, я их почти не вижу, но отчётливо чувствую: чуть прохладный вечерний ветер, цветочный запах, гудки машин; прикосновение тёплой руки Бориса к моим пальцам. Он опускается на одно колено, протягивает уже знакомый мне футляр, спрашивает негромко, но я так хорошо его слышу: «Лэйн Баркли, ты станешь моей женой?»       Одни резким движением захлопываю крышку и распахиваю глаза, спешно убираю кольцо на место, трясущимися пальцами застёгиваю чемодан. Нет. Нет. Нет. Нет!       Я не хочу. Я не готова. Я не должна узнать это так, отодвинув вуаль, отделяющую настоящее от будущего. Я хочу испытать эмоции по-настоящему, не будучи готовой к ним. Это честно. Это правильно.       — Лэйн? — Борис заходит в спальню. — Ты меня звала?       — Я? — оборачиваюсь и натягиваю улыбку. — А, да, футболка не уместилась в мой чемодан, уберешь к себе?       — Конечно. — Он протягивает мне ладонь и помогает подняться, прижимает к себе, обнимая за талию, осторожно целует, оттягивая нижнюю губу.       Встаю на мыски, чтобы Борису не нужно было так низко наклоняться, смотрю в лазурные глаза и без волшебных сил знаю, что отвечу ему согласием. Но для порядка спрошу, не рано ли это всё, не слишком ли быстро, ведь мы знакомы всего пару месяцев. Пару месяцев, за которые пережили столько, сколько другие не переживают за жизнь.       Буквально слышу, как Борис на это говорит: «Я из другого времени, Лэйн. Я не привык ждать, к тому же теперь смертен и не хочу упустить с тобой ни единого дня».       Но прямо сейчас он подхватывает меня на руки и несёт к постели, а футболка так и остаётся лежать между двумя сумками на полу. Опускает на подушки, нависает сверху, целует в губы, а затем в шею, и я едва сдерживаюсь, чтобы прямо сейчас не кричать заветное «да».       — Мы опоздаем на паром, — сжимаю ладонями его скулы и улыбаюсь абсолютно счастливо.       — Придёт следующий. — Борис легкомысленно пожимает плечами, а светлая прядь падает ему на лоб, заставляя моё сердце зайтись в восторженной тахикардии. — Не обещаю, что у нас есть всё время мира, но лишний час точно найдётся.       Я смеюсь, утягиваю его в очередной поцелуй, ощущая, что одна рука уже на моём бедре, а вторая тянется к прикроватной тумбочке. Ловлю за запястье, кладу ладонь на свою щёку — мы с Борисом встречаемся взглядами, общаясь ими без слов.       Единственное доступное нам теперь бессмертие — это наше будущее продолжение. И я совершенно точно знаю, что мы оба этого хотим.       — Я тебя люблю, — произносим одновременно, на выдохе и вновь соединяемся губами, образуя поистине неземную нежность.       И теперь всё точно на своих местах — возможно, впервые за всю мою жизнь.