Глава XVI

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Уж не знаю, что именно мне помогает: свежий воздух, секс или шанс скорого воссоединения со «Скрижалями Армагеддона» — но утром следующего дня просыпаюсь не на рассвете, чтобы изучать потолок, а в момент, когда Борис почти покидает спальню.       — Даже не поцелуешь? — бурчу, утопая в мягких подушках и большом одеяле.       — Я тебя уже поцеловал. — Обернувшись, Борис улыбается, возвращается и усаживается на край постели. — Но с радостью поцелую ещё.       Сегодня он в белой рубашке и тёмно-сером костюме, выглядит привычно: как бог. Наклоняется ко мне, окутывая знакомым запахом дорогого дерева и цитруса, чмокает в кончик носа, отчего недовольно и требовательно надуваю губы — мало. Борис посмеивается и целует уже по-настоящему, страстно и глубоко, сжав мои щёки ладонями; затем проводит по моим спутанным волосам, смотрит в глаза, и расставаться мне совершенно не хочется — ни на секунду.       — Ты так сладко спала, — произносит мягко, — впервые за две недели. И я очень рад.       — А до этого нет? — изгибаю вопросительно брови.       — Обычно просыпалась от кошмаров несколько раз за ночь.       И я правда чувствую себя отдохнувшей. Сознание почти ясное — мутная плёнка на нём совсем тонкая; и вчерашний день помню, в отличие от тех, что были до этого. Пальцы Бориса тем временем мягко скользят к виску, заводя мне за ухо длинную прядь.       — Твои круассаны на кухне, — сообщает он затем. — Если хочешь, могу принести сюда.       — Нет, спасибо, спущусь сама. — Я лениво потягиваюсь, прокручивая план на сегодняшний день.       Может, во мне и не бурлят жизнь и жажда активной деятельности, не бьёт ключом желание сворачивать горы, но лежать без движения тоже больше не хочу и не намерена.       Спустя ещё пару поцелуев Борис уходит, сказав, что я могу распоряжаться абсолютно всем в поместье так, как посчитаю нужным. Почти шучу, что хочу выставить его на продажу. Я ещё немного лежу под одеялом, просматривая почту и чаты — там за прошедшее время накопился не только спам, — и пытаюсь дать ответы на всё, что хоть чуточку важно.       Сегодня даже бедро будто бы ноет не так сильно, но это, вероятнее всего, просто самовнушение. В ванной цепляю на лицо увлажняющую маску — искренне веря, что она сделает из меня если не красотку, то хотя бы человека, — за это время тщательно причёсываюсь и изучаю свои вещи: они так аккуратно сложены в шкаф, что трогать что-то поистине страшно; у меня такого порядка не было примерно никогда.       После спускаюсь вниз — Энн уже пришла и услужливо готовит для меня кофе. Круассан — один из почти дюжины — осиливаю только наполовину, продолжая сидеть в телефоне, а после думаю, чем бы заняться. Мне немного странно находиться здесь без хозяина и не делать ничего полезного, поэтому плетусь в кабинет Бориса, где сразу перебираю все свои записи и книги, которые необходимо вернуть на места.       Затем гуглю детектива Дмитрия Ллойда и, позвонив, но не став с ним разговаривать, убеждаюсь в его живости и удовлетворительном состоянии. От этой информации тревога отлегает от сердца. Я всё ещё верю Борису и почти не сомневалась, что он не лгал, но, как говорится, доверяй, но проверяй. В идеале мне бы извиниться перед Дмитрием, всё же заварила кашу колоссального масштаба и разрушила проведённое расследование до основания — это неправильно до отвратительного, и совесть покусывает меня. Однако поговорить не решаюсь — может, когда-нибудь позже. Или никогда.       Кручусь в кресле, рассматривая помещение внимательнее, — взгляд скользит по тёмному дереву, добротной коже на сиденьях, книжным полкам за спиной. Вспоминаю, что в доме есть библиотека, которая так меня впечатлила во время первого визита, — туда и направляюсь, чтобы хоть чем-то себя занять.       Аккуратно расставленные тома изучаю с истинным с наслаждением. Вкушаю с восторгом шелест старых страниц, вдыхаю особый книжный запах, трогаю пальцами обложки — иногда гладкие, будто шёлк, иногда с приятной шероховатостью. Несколько книг убираю в сторону — им планирую уделить внимание дополнительно. Они так или иначе должны быть связаны с культом Люмена Терра — по моим предположениям, — а значит, могут пролить свет и на мою сущность, которую всё ещё хочется отрицать.       После обеда я отпускаю Энн, сообщая, что на сегодня её работа окончена. Она удивлена, даже сбита с толку, но я мастерски — как заправская актриса, которой не хватает только Оскара, — разыгрываю хозяйку дома и остаюсь одна.       Усевшись за стол на кухне и закинув ноги на соседний стул, ищу в интернете рецепты русской кухни и потягиваю из чашки кофе. Мне очень хочется сделать Борису приятное, отблагодарить хоть как-то за всё, что он для меня сделал. Но там что не блюдо, то повышение уровня поварского таланта, а это явно не для меня. Поэтому решаю приготовить то, что умею: лазанью — пусть и с ней нужно немного повозиться. Хозяйничаю, изучая полки и ящики, затем заказываю недостающие продукты и начинаю подготовку.       Время летит удивительно быстро, а механические действия отвлекают от размышлений, которые так или иначе весь день пытались пробраться в черепную коробку, но я их каждый раз прогоняла прочь метлой. Подумаю — позже. И про Любу, и про Лэйн Бофорт, и про размытое будущее, и про всё остальное тоже — конкретно сейчас моему сознанию нужно немного покоя.       Сервирую стол, ставлю бокалы, достаю из винного шкафа бутылку — я обычная женщина, которая ждёт к ужину такого же обычного мужчину. Пытаюсь в это верить, повторяю про себя как мантру, будто таким образом могу превратить желаемое в действительное. Наколдовать получится? На этой мысли издаю нервный хохоток и не попадаю ножом по ярко-жёлтому перцу, но по собственному пальцу — отлично. Пронзает резкой болью, я чертыхаюсь и подставляю порез под холодную воду, заодно разглядывая другой — тот, который был на ладони уже давно; рана там затянулась и покрылась свежей розовой кожей за время, что я провела в «состоянии нестояния».       — Лэйн, — раздаётся за спиной, и я оборачиваюсь, замечая Бориса.       — «Удача» всё ещё моё второе имя, — говорю ему, закрывая кран, и отрываю бумажную салфетку, чтобы прижать и попытаться остановить кровь. — Первое, если что, «не».       Он подходит ближе, опуская по пути на край стола книгу, и заключает меня в объятия — понимаю, что за день успела жутко соскучиться.       — Я приготовила ужин, — сообщаю куда-то в область груди, в которую с удовольствием и наслаждением уткнулась. — Но салат подвёл.       — Могу справиться с ним за тебя. — Борис мягко меня отстраняет, а затем коротко целует.       Наблюдаю, как он снимает пиджак и вешает на спинку стула — с небрежной элегантностью, но явно не напускной: та течёт в жилах, — затем закатывает рукава рубашки до локтей, обнажая сильные предплечья и выступающие вены, моет руки и приступает к нарезке овощей. Все движения уверенные и спокойные, нож размеренно стучит по деревянной доске — звучит необычайно уютно.       Борис справляется о моём самочувствии, уточняет, отдыхала ли, интересуется, как прошёл день, а я не могу отвести взгляда от его широкой спины, сильных плеч, чётких движений — чертовски сексуальный, дьявольски притягательный. И мой, что важнее всего остального.       Рассказываю, как ела круассан, листала свои заметки и перебирала книги в библиотеке, а параллельно открываю «Скрижали» и с силой давлю на свежий порез, капаю кровью на чистую страницу, словно заключая сделку с самой судьбой.       — Господи, Лэйн! — Борис застаёт меня врасплох, пусть я не пряталась и не собиралась скрывать своих действий. — Может, это немного подождёт?       — Всё равно порезалась. — Жму плечами, но книгу всё-таки захлопываю и усаживаюсь за стол, вернув салфетку ко вновь начавшей кровоточить ране.       Борис подаёт мне вино, устраивается рядом, и мы начинаем ужин. Сегодня аппетита во мне чуточку больше, и я не размазываю еду по тарелке — в награду никто не забирает бокал, чтобы вылить напиток в раковину.       — А куда ты уезжаешь каждый день? — интересуюсь совершенно искренне.       Если я правильно всё поняла, то должность в Круге культа равна должности в структуре управления городом, а значит, Борис больше не должен быть мэром. Отношения с человеком такого уровня — это, конечно, замечательно, но желания оставаться в городе у меня нет никакого. Хотя с чего я вообще взяла, что он уедет со мной?       — Посвящаю в дела нового главу, — поясняет Борис. — Я ещё тридцать три дня должен исполнять свои обязанности и передать дела максимально подробно.       — А дальше? — Отодвигаю чуть в сторону тарелку, чувствуя, что больше не хочу есть. — Что дальше? Что будет с… нами? Ну или со мной.       Смущаюсь своих слов, напора, прямоты — перевожу взгляд на часы, чтобы не столкнуться им с Борисом.       — Чтобы решить, что дальше, у нас есть ещё около месяца. — Он говорит абсолютно буднично, будто мы не будущее обсуждаем, а решаем, чем завтра позавтракать. — Я больше не привязан к этому месту, свободен от обязательств и проклятия, поэтому вполне могу попробовать Лондон. Или Нью-Йорк. Или место, которое тебе нравится, если ты готова принять меня в свою жизнь.       Воцаряется недолгая пауза, тягучая и напряжённая, походящая на затишье перед бурей — даже приборы теперь не ударяются о фарфор. В глазах Бориса горит лазурный огонь надежды. Но одновременно с этим там и смирение — мне кажется, что он готов принять и отказ. Но отказывать не собираюсь, напротив, это именно я до ужаса боюсь остаться одна, оказаться ему ненужной после того, что совершила.       — Неужели ты ещё не понял, что уже стал частью моей жизни? — произношу едва слышно и касаюсь его пальцев своими. — И ты… ты готов всё бросить и поехать со мной на другой континент, Борис? Оставить Дувр и свою жизнь?       Теперь моя очередь смотреть с надеждой и мольбой. Потому что я не та, ради которой бросают всё.       — Всё, что могло удержать меня в Дувре, — это печать. В остальном — этот город для меня как был чужим, так и остался.       — А Россия? — задаю новый вопрос. — Ты не хочешь вернуться домой?       — Лэйн, — он мягко мне улыбается, — я уезжал оттуда более века назад. Теперь это совсем другая страна, для которой я тоже чужой. Места, что знал, давно изменились, а люди, которых любил, умерли. И дом — это не место вовсе, это состояние души и человек рядом.       Я бы очень хотела быть его домом. Местом, которое принимает со всеми шрамами, грехами, провалами. Точкой, в которой света всегда больше, чем тьмы.       — Ты не обязана соглашаться на мои чувства и желания, Лэйн, — добавляет Борис. — Главное, будь честной — с собой.       — Но я уже согласилась. — Подаюсь к нему ближе, обхватываю руками лицо, внимательно всматриваясь в тёмные глубины зрачков. — А ты словно пытаешься отговорить.       — Я боюсь стать для тебя ошибкой, милая. — В его голосе столько заботы и ласки, что у меня снова щемит за рёбрами, а к глазам подступают горячие слёзы. — Но одно твоё «да», и я пойду за тобой на край света.       — Технически край света здесь, — бурчу я, чем вызываю улыбку. — Учитывая двери в ад и прочее. Но да. Я говорю — да.       Борис притягивает меня ещё ближе, усаживает себе на колени, и мы целуемся долго настолько, что за горизонтом прячется солнце, уступая сумеркам возможность править балом. А потом просто пьём вино и обсуждаем, как здорово было бы отправиться в отпуск вдвоём.       — Италия? — сходу предлагает Борис, так и не позволив мне подняться с его бёдер. — Я закончу с делами, и можем отправляться.       — А как же моя работа? — Пытаюсь оставаться реалистом, хотя мысленно уже гуляю по вечному Риму, неприлично много пью и объедаюсь джелато и «Маргаритой».       — Официально ты всё ещё расшифровываешь «Скрижали». — Борис говорит беспечно, и я поддаюсь его настроению. — Можешь делать это столько, сколько захочешь, у договора с Метрополитеном нет срока окончания.       Киваю, делая себе пометку подумать об этом позже, и смотрю на «Скрижали Армагеддона», которые лежат на противоположном конце стола. Книга тянет меня к себе самым мощным магнитом. Между нами действительно протянута тонкая невидимая нить связи, окрашенная в красный ничем иным, как ведьминской кровью. Перевожу взгляд на пораненный палец, мысленно прикидывая, сколько потребуется порезов, чтобы расшифровать все страницы до последней.       На этом моменте пронзает важным осознанием, которое я совсем недавно отложила на потом.       — Борис, — говорю серьёзно, а он вопросительно выгибает бровь, не прерывая очередного глотка, а пальцами поглаживает моё бедро через ткань леггинсов.       Мысли тут же улетучиваются — такой он соблазнительный, чёрт бы побрал. И я продолжаю сидеть на его коленях. И вообще…       «Соберись, Лэйн! Никуда он от тебя не денется».       Моя разумная часть абсолютно права, поэтому возвращаюсь к тому, с чего начала:       — Ты вырвал из «Скрижалей» одну страницу, которую… — запинаюсь, чтобы подобрать необходимое слово, способное отразить действительность. — Подбросил мне в церковном архиве.       Борис утвердительно кивает, ставит почти пустой бокал на стол, обнимает меня, соединяя пальцы в замок на боку.       — Но в ней и до этого отсутствовал лист, это указано в музейных каталогах. То есть сейчас не хватает двух, один из которых у меня. Но где вторая страница?       — Вероятнее всего, её забрала Лэйн Бофорт, когда сбегала из Дувра. Мы всё это время предполагали, что именно на ней был записан ключ к шифру, но, как теперь выяснилось, он буквально вшит в книгу.       — А до этого все страницы были на месте? — Я пытаюсь уловить хоть какую-то логику, построить теорию и постараться нащупать дорожку, что приведёт к ответу и, желательно, пропаже.       — Если верить Кругу, то да. — Борис же, судя по всему, плевать на это хотел, потому что забирается длинными тёплыми пальцами мне под рубашку и медленно скользит по рёбрам вверх. — У тебя есть идеи, где она может быть?       — Никаких. А у тебя?       Не отвечая, Борис достигает ладонями груди, безошибочно определяя, что я без бюстгальтера. Сжимает одно полушарие, но смотрит на меня совершенно обыденно, будто не соблазняет сейчас, как Змей-искуситель Еву в райском саду. Впрочем, если великий дракон был хотя бы отдалённо похож на Бориса, то Еву осудить не могу — я бы тоже совершила с ним грехопадение. И с большим удовольствием. И, желательно, несколько раз. И прямо сейчас. Собраться, в общем, не выходит.       — Ты мешаешь мне думать, — деланно шикаю, но убирать его ладони, конечно, не спешу; ещё чего, мне слишком хорошо, чтобы это прерывать.       — Можно подумать позже. — Борис целует меня за ухом, затем проводит кончиком носа по пульсирующей венке на шее. — Или завтра. Я очень по тебе соскучился, Лэйн.       — Или никогда, — подхватываю цепочку его предложений и хихикаю.       — Или никогда. — Он такому предложению, кажется, даже рад.       — Ладно уж, — с напускной серьёзностью выражаю согласие, хотя завожусь даже от его простых прикосновений до одури, — начну завтра, уговорил.       Борис заливисто хохочет — и я сильнее влюбляюсь в него. Кажется, он абсолютно счастлив, и счастье это передаётся мне. Оно наполняет до кончиков пальцев, разливается по телу теплом и лёгкостью, заставляя забывать обо всех страхах и тревогах, пусть и не навсегда.       Тянусь к губам Бориса, обвиваю руками шею и целую со всей нежностью, на какую только способна.       Существуем только мы, затерянные в моменте, — и всему злому и тёмному в этот миг нет в нашей жизни места.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Есть во мне одно качество: сосредотачиваться на чём-либо, игнорируя другие дела.       Именно так и происходит: я утыкаюсь в «Скрижали Армагеддона», практически полностью теряя связь с действительностью. Наверное, если бы была одна, то погрязла бы в расшифровке целиком, а может, и прикончила бы себя случайно, отдав богу душу по причине потери крови. Но я не одна — рядом со мной Борис. Днём он уезжает в мэрию, но не задерживается, и мне не позволяет перерабатывать.       За пределами кабинета, который я облюбовала — или даже оккупировала, — мы ведём себя как обычная пара: вместе завтракаем и ужинаем, развлекаемся походами на спектакли и выставки, выезжая иногда для этого за границы Дувра — благо Борису теперь подобное доступно; иногда просто прогуливаемся — по городу или у залива. И занимаемся любовью, используя для этого все доступные поверхности в поместье. Пожалуй, наша близость — это то, ради чего я отрываюсь от расшифровки с превеликим удовольствием. Но стоит остаться одной — я срастаюсь с древними страницами.       Дело идёт небыстро, но вместе с тем почти не стопорится, что радует. Я пробираюсь к сути постепенно и плавно, как будто поднимаясь по лестнице в кромешной темноте. Не тороплю себя, решив, что качество важнее скорости. Конечно, я подумала и понимаю, что счета за подобную медлительность Метрополитен выставляет Борису, но ни единого упрёка в мой адрес не прозвучало ещё ни разу. Кому-то дарят цацки, тряпки и машины, мне — возможность развлекаться со старинной реликвией; меня вполне устраивает.       Знаю, что работа с книгой — исключительно моя прихоть, делать это вовсе не обязательно, ведь главная цель достигнута и Борис снова смертен. Однако нечто внутри не даёт покоя, точит, как червь спелое яблоко, толкает к ножу, которым вновь и вновь полосую свою ладонь. Всё ещё не отказалась бы от ускоренной регенерации, потому что ходить с бинтом неудобно, да и больно всё это — только выбора нет. Вернее есть, но мне подходит лишь один вариант.       Так идут дни, плавно перетекающие в недели. Каждое утро, беря в руки телефон, я ужасаюсь быстротечности времени — уже наступил август, и он летит с неимоверной скоростью. А кажется, что только-только приехала в Дувр в конце июня.       Что радует, наверное, больше всего остального — я медленно прихожу в себя. Кошмаров, в которых Люба перерезает мне глотку и смотрит затем пустыми глазницами, безумно хохоча, становится меньше, воспоминания преследуют не так часто. Несколько раз мы обсуждали это с Борисом: он настаивает на том, что я защищалась и не могла поступить иначе. Не называет, конечно, убийство нормой, но и не порицает — пытается донести, что в некоторых ситуациях либо ты, либо тебя. Я всё сильнее в это верю, принимаю ситуацию, признаю фатальность случившегося.       Иногда, когда приходится сделать паузу от невыносимой рези в глазах, я подхожу к большому окну и смотрю на сад. Чаще всего он устлан сизой туманной дымкой или затянут тенями от туч и размыт дождём. В такие моменты я неизменно размышляю о том, что стало причиной, по которой я смогла выбраться из болота, в котором тонула целых две недели. Сознание просто отдохнуло? Борис подействовал на меня, как эликсир жизни? Или всё-таки это «Скрижали» оказывают невидимое влияние? Точного ответа не нахожу. Да и важно ли это? Главное — результат.       Очередное утро мрачное и серое. Дождя нет, облака низкие и тяжёлые, а Борис ещё спит, лёжа на животе и прижавшись щекой к подушке. Использую этот момент, внимательно его разглядывая, — обычно я просыпаюсь позже. Он расслаблен, спокоен, дыхание тихое и ровное; непослушные пряди прилипли ко лбу, губы чуть приоткрылись. Невольно вспоминаю нашу первую встречу и понимаю, что в моих восторженных на него реакциях ничего не изменилось, — до сих пор пребываю в восхищении. Правда, оно стало более спокойным, глубоким, приправленным осознанием, что этот мужчина мой.       Придвигаюсь к Борису ближе, но не дотрагиваюсь, хотя очень хочется: боюсь разбудить. Никогда бы не подумала, что моей парой будет кто-то подобный. Он слишком хорош, чтобы быть правдой, — и я щипаю себя за запястье, ощущая короткий импульс боли. Мы настоящие. И чувства наши такие же — мысль заставляет невольно улыбнуться.       Ещё несколько минут наслаждаюсь видом, а потом осторожно и тихо выбираюсь из-под одеяла. Сегодня суббота, и мы решили позавтракать в городе, но, пока Борис не проснулся, я вполне могу ещё что-нибудь расшифровать. Буквально через пару десятков минут уже сижу за столом и давлю на открытую рану, капая алым на пожелтевшие страницы. Размазываю кровь, добывая пару букв, прижимаю к ладони салфетку, притягиваю ближе блокнот — эти действия уже давно привычные, заученные, машинальные. Возможно, правильнее было бы сначала добыть весь ключ — это даже звучит логично, — но я слушаю интуицию, и делаю исключительно так, как она велит. Постоянно возвращаюсь назад, что-то правлю и дописываю, нахожу скрытый смысл там, где, казалось бы, его быть не могло.       Вот и сейчас понимаю, что немного накосячила ещё на первых страницах, ругаюсь сквозь зубы и мечтаю влить в себя литр кофе, но прерваться не могу, поэтому принимаюсь быстро править, будто внезапное озарение может меня покинуть. Стираю ошибочные записи ластиком, заменяю верными буквами, и слова сразу же обретают смысл, выстраиваются в цельные предложения. Поразительно, как всего две детали меняют в корне суть.       Настолько увлекаюсь, что утрачиваю всякие связи с реальностью и далеко не сразу понимаю, что в кабинет кто-то входит, а после и зовёт меня по имени. Я же нервно кусаю губы и продолжаю царапать карандашом по листу, а отвлекаюсь лишь на осторожное прикосновение к плечу. Вздрагиваю, поднимаю глаза, находя перед собой Бориса. Он в джинсах, белой футболке и с влажными волосами.       — Напугал. — Пару раз моргаю и шумно выдыхаю, затем кладу на стол карандаш, а Борис в это время усаживается напротив.       — Кажется, — тянет он, склонив голову вбок, — мы договаривались сегодня на выходной.       — Ты спал, — жму в ответ плечами. — Нужно было чем-то себя занять.       — Обычно, — Борис берёт мою ладонь в свою и внимательно разглядывает, оценивая масштаб трагедии, — в таких случаях листают соцсети или смотрят кино. Или просто в окно.       — Я у тебя необычная. — Заискивающе ему улыбаюсь, надеясь отвлечь, осторожно освобождаю руку, которую надо бы перевязать. — Я нашла, кстати, кое-что интересное.       — И что же? — Борис поднимается, обходит стол по кругу, открывает один из ящиков, где в последнее время всегда лежат бинты и дезинфицирующие средства.       Слежу за ним, не отрывая взгляда, — движения, как всегда плавные, в них спокойствие и уверенность. Затем Борис присаживается передо мной на корточки, приказывает протянуть ему руку, и я не смею ослушаться, тут же жмурясь, — он дотрагивается ватным диском, отчего кожу щиплет. Отвлекаясь от неприятных ощущений, тянусь к блокноту, без которого уже не представляю своих дней в Дувре.       — Ты рассказывал, что один из основателей культа спустился в ад для переговоров, а после стал первым жнецом.       — Верно, — кивает Борис, нанося мне на кожу ранозаживляющую мазь. — Мне, во всяком случае, известен такой вариант.       Хмурюсь и смотрю на светлую макушку, выстраивая детали в голове стройным рядом. Вероятнее всего, я снова ошиблась — просматриваю записи, но они выглядят слишком правильными, не допускающими даже неточностей. Решаю всё же произнести вслух — иногда это много значит и помогает увериться в своей правоте или рассыпает теории в прах.       — Если я правильно всё поняла, первый жнец и снял печать с двери… — На несколько секунд замолкаю, разглядывая выделенное слово; оно мне не знакомо, но совершенно точно написано верно. — У́фферн?       — Скорее, оно произносится как Ы́фферн, — мягко поправляет меня Борис и принимается накладывать бинт. — В переводе с валлийского означает «Ад». Правда, понятия не имею, как оно затесалось в книгу, но кто теперь разберёт.       — Дверь ада… — бормочу себе под нос, сосредоточившись на действиях с моей многострадальной ладонью. — Звучит логично. Но не об этом. Он снял печать и практически выпустил в мир Апокалипсис. Тогда остальные участники Люмена Терра выбрали семь наиболее влиятельных лиц, которые и стали впоследствии Кругом. Они принесли главу в жертву, пытаясь тем самым задобрить зло, и в наказание получили противоположное, — на этом моменте даже зачитываю: — «Влачить безвременный живот». А эта сила, напитавшись кровью, потребовала плату от всех причастных — «…жатва одной души каждое новое лето».       Борис отпускает мою руку, поднимается, я же сразу поворачиваюсь к «Скрижалям» и своим заметкам, чтобы покончить с разделом до конца — там осталось всего ничего. Правлю последний абзац, недовольно бурча, когда ранее воспринятое за истину рассыпается пеплом. Но беспокоит это не особо сильно: у меня есть время вернуться с новыми знаниями и полученными буквами, чтобы докопаться до истины.       — Смотри, — оборачиваюсь к Борису, который всё это время терпеливо стоит позади в ожидании, — «…пока на двери Ы́фферн не опустится снова печать».       — Это значит… — начинает он, даже взяв книгу в руки.       — Это значит, что дверь можно закрыть и больше никого не убивать, — заканчиваю я и шумно выдыхаю, но на всякий случай добавляю: — Наверное.       Кажется, мне всё же жизненно необходим выходной. Новая информация пульсирует в висках, к горлу ползёт мерзкий ком тошноты, а пальцы сильно дрожат. Пытаясь заземлиться и прийти в себя, хватаюсь за кулон на шее, с силой сжимаю — он впечатывается в мою ладонь.       Борис, мгновенно уловив моё состояние, кладёт «Скрижали» на край стола и спешно распахивает окно, впуская в кабинет запах влажной земли и озона. Затем возвращается обратно, разворачивает кресло, внимательно вглядывается в моё лицо.       — Лэйн, чем я могу тебе помочь? — Голос окрашен беспокойством, Борис подхватывает блокнот, машет им, гоняя ветер.       — Мы можем поговорить об этом с кем-нибудь? — От свежего воздуха мне почти сразу становится лучше. — Кто там у вас самый старый и умный?       Он вновь передо мной присаживается, гладит коленки, которые почти зажили, но тревога продолжает плескаться в его тёмных зрачках.       — Я в порядке, правда. — Разжимаю наконец кулак, отпуская металл, наклоняюсь, утыкаюсь носом в макушку и втягиваю в лёгкие ставший привычным запах шампуня.       — Ты иногда жутко меня пугаешь, — бубнит Борис, прижимая ладони к моим бёдрам. — В бессмертии был ощутимый плюс: отсутствие седины; теперь же мне она точно обеспечена.       — Моё тело так реагирует на приближение к разгадкам, — поясняю я не очень уверенно. — Кажется. И мне это тоже не нравится.       Сажусь ровно, заключая лицо Бориса в свои ладони, чувствую тепло его кожи и слабо улыбаюсь. Наши взгляды тонут друг в друге: моя зелень смешивается с яркой лазурью, как если бы летний лес смотрел на безоблачное небо. Время теряет всякий смысл и ускользает, а мы всё не можем наглядеться и намолчаться, слов не требуется вовсе — тишина не угнетает, нет необходимости заполнять её бессмысленными разговорами, просто чтобы были.       Однако Борис всё же нарушает пролёгшую между нами тишину, голос его полон серьёзности, каждое слово взвешено, произнесено с чёткой уверенностью:       — Я люблю тебя, Лэйн Баркли.       В первый момент только поражённо открываю и закрываю рот. Я не ждала подобного признания, оно полно неожиданности, но вместе с тем самое правильное из всех возможных. Оно взрослое и осмысленное, пусть и сказано довольно скоро по меркам современного мира.       Но есть ли разница в количестве дней, которое люди знают друг друга, когда сердца бьются в одном ритме? Когда мир замирает, стоит двоим оказаться рядом, когда прошлое не имеет никакой силы перед будущим? Наверное, нет.       — И я тебя люблю, — произношу едва различимым шепотом, боясь потревожить невидимую хрупкость, застывшую в воздухе.       Моё признание вырывается само собой, но это не отменяет его искренности и честности. У моих чувств к Борису другого названия нет — и зачем его придумывать, если можно использовать то самое.       Любовь.       Это просто настолько, что сложно осознать и принять.       — Люблю, — повторяю уже для себя, пробуя буквы на вкус; мне нравится.       Борис поднимается, обнимая меня за плечи, притягивает к себе и нежно целует. В каждом касании его губ невероятная мягкость, невыносимый трепет, новые и новые признания. Мы продолжаем повторять «Люблю» без слов, они излишни в диалоге душ.       И одежда в какой-то момент тоже становится лишней, падает на пол, а я оказываюсь усаженной на стол. Прохладный ветер, хлёсткими порывами врывающийся в комнату, создаёт необычный контраст, касаясь разгоряченной кожи. Это сильнее волнует, повышает градусы возбуждения.       Люблю. Люблю. Люблю.       Это в каждом касании, трепетном и жадном, в каждом поцелуе, долгом и нежном — мы оставляем их на губах, плечах, шее, на каждой клеточке кожи, словно отметку о принадлежности.       Люблю. Люблю. Люблю.       Это в каждом дыхании, сбивчивом и учащённом, в каждом стоне, тихом, протяжном, в каждом движении, плавном и страстном, в каждом вздохе, сорвавшемся с губ.       Люблю. Люблю. Люблю.       Это в нас, глубоко-глубоко: там, где нет места лжи и притворству, у самого сердца, словно выжжено.       — Буду любить тебя даже с сединой, — смеюсь я, и мы снова соединяемся в поцелуе.       Чувствую абсолютное счастье, всепоглощающее и настоящее, такое, которое, как мне казалось, никогда не смогу испытать. Не представляла, что можно броситься в омут чувств без оглядки, влюбиться без памяти, раствориться в ком-то, но при этом остаться собой. Не загадывала даже близко подобного ни на падающую звезду, ни задувая свечи. А оно сбылось.       Когда мы наконец-то восстанавливаем дыхание и отрываемся один от другого, на улице моросит дождь. Капли падают на подоконник, шумят, запутавшись в ещё зелёной листве. А ведь до осени осталась буквально неделя — и я вдруг задумываюсь, какой сентябрь в Италии.       Борис тем временем застёгивает джинсы и поднимает с пола рубашку, галантно подаёт мне руку, помогая слезть со столешницы, затем заходит за спину, чтобы оказать помощь и в одевании.       — Спасибо, лорд Романов, — припоминаю наше обсуждение его титулов и хихикаю.       — Всё ещё предпочитаю слышать от тебя имя. — Он обнимает меня сзади, прижимает к груди, целует в шею, и я закрываю глаза, продолжая наслаждаться и не думать ни о чём. — Никуда не поедем? — шепчет мне на ухо, в противовес словам застёгивая пуговицы. — Вернёмся в постель, уложу тебя на подушки, закину твои очаровательные ножки себе на плечи…       Я шумно выдыхаю. Потрясающее предложение, нужно быть идиоткой, чтобы от него отказаться, но книга, которая сейчас перед глазами, и шанс разгадки тайны почти мирового масштаба командуют вернуться в исходную точку.       — Поедем. — Ловлю большие ладони и складываю в районе солнечного сплетения, накрывая сверху своими. — Ты придумаешь, кто может нам помочь разобраться, и мы с ним поговорим. Но сначала позавтракаем, я проголодалась.       — Я рад, что к тебе возвращается аппетит. — Развернув меня к себе, Борис искренне улыбается.       — Ты сейчас буквально приложил к этому… руку, — смеюсь и целую его в уголок мягко изогнутых губ.       — Повторять три раза в день?       — Ага, где-нибудь в Италии. Но предложение я запомнила, вернёмся к нему вечером.       И мы опять целуемся, а ветер перебирает нам волосы.       Дальше действуем по плану: довольно быстро собираемся и покидаем поместье, направляясь в город на очень поздний завтрак. Я беру с собой «Скрижали» и все заметки — Борис решил, что можно попытаться узнать что-то у судьи, и Томас Мотт без лишних вопросов согласился на встречу.       Мы приезжаем к нему домой — это особняк в противоположном конце Дувра. Не такой роскошный, как тот, что занимает Борис, но тоже вполне ничего. Интересно, как к такому относятся налогоплательщики?       По дороге я узнала, что Томасу, который внешне выглядит на пятьдесят или около того, на самом деле более трёхсот лет. Пытаюсь утрамбовать информацию в своей голове и припомнить, какие исторические события он успел пережить, сколько видел открытий и изменений. Это одновременно пугающе и поразительно. Но хотела бы я сама быть такой?       Стоя у добротной входной двери, сжимаю ладонь Бориса и отвечаю на свой вопрос: нет. Бессмертие — это не жизнь, в нём едва ли можно по-настоящему что-то ценить, зная, что это можно повторять до бесконечности. И какое счастье, что вот так неожиданно я встретила человека, с которым вдруг захотелось пройти весь отмеренный отрезок пути рука об руку.       Хозяин дома встречает нас сам и сразу же приглашает в кабинет, куда незамедлительно подают в изящном сервизе чай. Усевшись на диван, я стараюсь особо не пялиться по сторонам, изучая помпезность, что царит там, — она заключена в дубовые элементы, бархатные обивки и позолоту. Ну или чистое золото, я бы не удивилась. Это вам не «Икея».       На излишнюю болтовню и любезности, которые никому не нужны, мы не размениваемся. Борис берёт на себя миссию рассказчика, излагает Томасу суть того, что я расшифровала утром — мне остаётся только делать редкие вставки для точности и указывать в нужные слова на страницах.       — Очень занятно. — Томас задумчиво потирает подбородок. — А что ещё вам удалось расшифровать, Лэйн?       Я коротко рассказываю и показываю свои заметки. С удивлением понимаю, какого масштаба проделан путь. Работая с Манускриптом Войнича, я потратила на одну страницу практически год, со «Скрижалями» же дело идёт куда быстрее, и уже расшифрована практически треть книги. И с каждой страницей я словно бы ускоряюсь, становлюсь частью хрупких листов и шифра.       — Не знаешь, почему присутствует как минимум одно слово на валлийском? — спрашивает Борис. — Уэльс и графство Кент как-то связаны в разрезе Люмена Терра?       Томас хмыкает, ставит чашку на блюдце, отчего фарфор негромко звякает, затем поднимается с кресла, подходит к высоким полкам за тёмным стеклом.       — Нужно освежить память, — произносит он, просматривая корешки книг.       Едва сдерживаюсь, чтобы не пошутить о том, что такую древнюю память освежать нужно почаще.       — Итак, — Томас скоро возвращается на место, протягивая мне увесистый том, обтянутый плотной кожей, напоминающей ту, что на «Скрижалях», — здесь биография Люмена, основателя культа.       — О… — вырывается у меня невольно. — Даже не предполагала, что название происходит от имени. Нигде не встречаются подобные сведения.       — Это одна из сильно охраняемых тайн, — произносит Томас и вновь берётся за чай, — как и в целом культ. Люмен был выходцем из Уэльса, потомком кельтских жрецов, отсюда, вероятнее всего, и использование валлийского слова. Если честно, никогда даже не придавал этому значения, но…       Он замолкает, о чём-то думая. Взгляд сосредотачивается на картине, что висит на стене позади наших с Борисом спин. Тишина меня напрягает — ёрзаю на сиденье, впившись пальцами в книжную обложку; хочу открыть, но это будто бы неприлично во время беседы, пусть та и стоит на паузе.       — Томас, не томи. — Борис не выдерживает первым.       — Видишь ли, — тот мгновенно возвращается в колею, — теория, насколько я помню, выглядела как некий шифр с массой неясных остальным слов. И если Ыфферн был мне, к примеру, просто знаком, то другие — нет, отчего искажался смысл. Судя по всему, при написании «Скрижалей» использовался в том числе валлийский, но никто из членов Круга не знал его в необходимом объёме.       — Но я тоже не знаю валлийский, — встреваю в рассуждения.       — Но ты связана с книгой кровью, Лэйн, — мягко говорит Борис и накрывает мою руку своей, придавая спокойствие и уверенность. — Думаю, она открывается тебе не просто как текст, а как суть.       Шумно выдыхаю, и мы снова молчим. Я думаю, как меня вообще угораздило вляпаться в такую историю — это пахнет не десяткой по клоунской шкале, это сущее безумие. И я его эпицентр.       — Ладно, — нахожу в себе решительность, — какая разница, как и почему, если есть шанс вернуть печать на место?       — Я согласен с Лэйн. — Борис меня поддерживает, сжимая сильнее пальцы. — Вернув печать на место, мы прекратим ежегодные убийства.       Украдкой бросаю на него удивлённый взгляд. Борис не выражал особого энтузиазма и восторга на мою затею, а сейчас вдруг действует диаметрально противоположно. Неожиданно понимаю, что это тоже часть любви — становиться на твою сторону и разделять цель. Я робко улыбаюсь и ловлю его улыбку в ответ.       — Со своей стороны окажу всю посильную помощь, — кивает Томас. — И сегодня созову Круг, сообщу им. Поприсутствуешь? — обращается к Борису.       — Пас, прости, — уверенно отвечает тот. — У нас с Лэйн уже есть планы.       Мне вдруг становится так радостно от того, что даже на фоне обсуждения дел подобной значимости мой мужчина выбирает меня. А потом краснею, вспоминая, какие мы на вечер построили планы.       На том мы оканчиваем встречу, и я прошу разрешения забрать биографию с собой. Борис посмеивается, напоминая, сколько книг я уже унесла из разных мест, — все они теперь лежат на его столе в кабинете. Но Томас отвечает утвердительно, даже даёт мне чёрную кожаную папку для удобства, и вскоре прощается с нами на крыльце.       Снова выползло ленивое солнце, оно даже припекает на удивление, и Борис предлагает погулять у скал. А мне совсем нет разницы, где и чем заниматься, — лишь бы с ним рядом. Мы обсуждаем сначала адские двери и печати — я инициатор разговора. Проговаривая вслух, мне проще осознавать: нет этого стойкого ощущения, что рехнулась в край. Однако довольно быстро Борис уводит тему в сторону Италии, и мы на полном серьёзе смотрим карту в телефоне и строим маршрут.       — Мы приедем во французский город Кале, — указывает Борис мне на название на дисплее, — это если ехать на машине. Если поезд, то можно сразу в Париж. Либо можно улететь из Лондона в Рим.       — Машина звучит как потрясающее приключение и занимательный аттракцион, — смеюсь и прижимаюсь к его плечу щекой.       — Принято. — Борис соглашается с этим беспрекословно и чмокает меня в лоб. — Нужно будет проехать всю Францию…       — А мы заедем в Геную? — Я уже вовсю фантазирую, и между точками на карте появляется ещё одна.       — Так нам даже придётся заскочить в Швейцарию. А из Генуи поедем по побережью Лигурийского моря, думаю, будет красиво.       — Здесь по дороге Пиза и Флоренция, — теперь сама двигаю картинку указательным пальцем.       — Обязательно там остановимся, — заверяет Борис.       — А Венеция?       — Она выше, вот здесь. Проще всего будет полететь туда из Рима, а потом вернуться.       Я загораюсь такими планами, наполняюсь предвкушением, но самое сладкое во всей этой бочке мёда то, что буду рядом с мужчиной мечты. Пару месяцев назад я бы не поверила: ни в Италию, ни в Бориса, ни в любовь.       Улыбаюсь и смотрю на шумный залив, на котором бликует яркое солнце. Подставляю тёплым лучам лицо, опуская веки, и наслаждаюсь — по-настоящему, не думая о плохом. Слушаю, каким будет обратный маршрут: там Болонья, Падуя, Верона, Милан, озеро Комо… Нет, если это не мечта в сладком сне, то что? Не моя же скучная жизнь.       — Я тебя люблю, — прерываю Бориса и смотрю в глаза. — Очень сильно люблю.       Он тянет меня к себе для поцелуя.       — Чем быстрее я закончу с книгой, тем быстрее сможем уехать, — произношу серьёзно, поглаживая колкую щёку.       — Лэйн…       — Ты сам это прекрасно понимаешь, Борис.       Немного молчу, а потом признаюсь негромко — в том числе самой себе:       — Я очень хочу уехать из Дувра, из твоего поместья. Это всё — воспоминания, болезненные, сложные и страшные. Иногда на меня… накатывает. Я пытаюсь с этим бороться, правда. Пытаюсь думать, как ты говорил: самозащита и всё такое. Но всё равно сложно жить, зная, что по тем же коридорам недавно ходил погибший человек.       Борис не спорит, и мы возвращаемся — дни снова неспешно тянутся один за другим.       Чтобы закончить с шифром, мне нужно ещё две недели. С каждой новой буквой всё проще, я действую быстрее, точнее, вношу меньше правок. Передо мной всегда лежит ключ, подобный компасу, указывающему верный путь, и гора исписанных листов, хранящих разгаданные тайны прошлого. «Скрижали» ведут, указывают, подсказывают — мне просто нужно их слушать и понимать, отбросив сомнения, предрассудки и мысль, что я сумасшедшая. Осознавать подобное до сих пор странно, почти безумно, однако иначе объяснить не выходит — да и не нужно, главное, что схема рабочая.       От Бориса я узнаю новости о культе: они согласны вернуть на Ыфферн печать и запереть двери в ад навсегда, если я расшифрую необходимый ритуал и проведу его. Звучит, конечно, заманчиво и почти идеально, да только что-то — наверное, то самое ведьминское чутьё, которое мне так некстати подбросили, будь оно неладно, — подсказывает, что нужный ритуал именно на вырванной странице, которая канула в лету вместе с Лэйн Бофорт — моим отражением и моей тенью. Или это всё-таки я — её бледная тень и замена? Прогоняю эти мысли, напоминая себе слова Бориса о том, что его чувства ко мне гораздо сильнее всех, что были в жизни до. Не думаю, что ему нужно лгать, да и факт, что он передумал сворачивать мне шею, весьма красноречив.       Как бы там ни было, решаю попытаться дойти до конца, не поддаваясь раньше времени греховному унынию и отчаянию.       Сам Борис продолжает передавать дела новому главе, но вечера, как и прежде, проводим исключительно вместе, наслаждаясь каждой минутой рядом, боясь упустить их, потратив на что-то не такое важное, как мы. Начало сентября по сравнению с летом выдаётся прекрасным: довольно тёплым, с частым солнцем и начинающей красиво желтеть листвой — оно идеально для вечерних прогулок, во время которых провожаем закаты.       Мои чувства к Борису крепнут с каждым днём, становятся сильнее, глубже, необратимее, и иногда даже страшно их осознавать. Это подобно снежной лавине, вероломно сошедшей с гор, накрывшей с головой, не оставив шанса на спасение. Но спасать меня не нужно, ни за что на свете.       В одни из выходных мы едем в Лондон, и Борис порывается купить мне всё, на что смотрю дольше трёх секунд. Меня это веселит и умиляет, а ещё заставляет чувствовать себя особенной, той, кому даже звезду с неба достанут и положат с благоговейным трепетом к ногам. Да только звёзды мне не нужны, они холодные и далекие, а я уже получила всё, что могла бы желать, и даже волшебную силу в придачу.       Последнюю расшифрованную букву записываю ближе к обеду в пятницу. Машинально ставлю точку, откидываюсь на спинку кресла, устало закрывая глаза и потирая их в надежде прогнать неприятную резь. Казалось, что впереди вечность работы, но финал наступил внезапно.       Возвращаюсь к началу и читаю уже текст целиком, как настоящую историю из древней книги, поглощаю знания без допущений, которые полнили до этого. Игнорирую и голод, и боль от пореза на многострадальной ладони — предполагаю, что там останется шрам. Но подобное расстройство — мелочь на фоне того, что моё предположение верное: ритуал возвращения печати на Ыфферн отсутствует. Чувствую, что необходимая информация была на украденном листе, да только где его сейчас искать.       Это меня демотивирует, если откровенно. Я горела идей окончания жертвоприношений, это помогло мне выбраться из ямы самобичевания и страданий, не позволило увязнуть в депрессии, словно в трясине, а сейчас просто рассыпалось как прошлогодний листок, сброшенный с ветки дерева, между пальцами. Ощущаю внутри себя пустоту — будто зря тратила время и собственную кровь.       Не зажигаю свет, почти не шевелюсь даже, не понимаю, что Борис сильно задерживается, и не обращаю внимания на вибрацию телефона — там звонки и сообщения. Я проваливаюсь в собственные мысли, ищу где-то в душе ниточки, которые могли бы привести меня к Лэйн Бофорт, уж она-то в курсе, где последний кусочек пазла.       Как итог — не нахожу ничего, только лёгкий испуг от того, что хлопает дверь. На пороге Борис — уставший, встревоженный.       — Почему ты меня игнорируешь? — Он спрашивает без упрёка, скорее со смесью волнения и облегчения.       — Потому что я закончила и в «Скрижалях» нет нужного нам ритуала. Всё впустую.       Хочется разрыдаться от беспомощности. Быть маленьким ребёнком, которому обязательно в такой ситуации помогут и приведут в нужную сторону, укажут, куда смотреть. Но кто мне будет оказывать помощь, если все эти оберегатели тайн так в них погрязли, что сами не знают, где правда, а где вымысел? Теории перемешались с историями, которые за десять веков обрасли кучей домыслов и иных интерпретаций, — концы хранятся только в «Скрижалях Армагеддона», но сейчас она неполноценная. И я чувствую себя такой же из-за неспособности довести дело до конца.       Борис целует меня в лоб и принимается бинтовать ладонь. Это уже вошло в нехорошую традицию, пусть мне и приятна его забота. Но, с другой стороны, радует, что сегодняшняя капля крови была последней, я, правда, устала от боли. Магия требует платы — теперь точно понимаю, что именно это означает.       — Утро вечера мудренее, — изрекает Борис, заканчивая с перевязкой. — Пойдём отдыхать? У меня тоже был непростой день.       — Давай я тебя покормлю.       Вдруг осознаю, что тоже должна нести в жизни ответственность. В последнее время просто плыла по течению, делала исключительно то, что хотела, а Борис обслуживал все мои потребности. Но это неправильно, я тоже должна привносить в наши отношения нечто большее: бытовую заботу в том числе.       — Не откажусь. — Он улыбается. — Ты, я так понимаю, тоже не обедала и не ужинала?       Отрицательно качаю головой, поднимаясь, а про себя эгоистично радуюсь тому, что Энн уже сделала всё за меня, останется только разогреть и получить незаслуженную похвалу. Мысленно обещаю исправиться и даже не скрещиваю в знак вранья пальцы.       Разочарование испортило аппетит, поэтому я просто вяло ковыряю рататуй, пока Борис вслух строит планы на завтра. Он особо не скрывает того факта, что даже рад подобному исходу, оправдываясь тем, что не желает подпускать меня к аду и ритуалам культа. Говорит, что я именно та, кто перевешивает для него весь остальной мир. Однако в целом слушаю вполуха, опомнившись только на моменте, когда он говорит, что хочет мне кого-то показать, но кого именно — упустила; не уточняю, чтобы не показаться безразличной, просто стараюсь настроить внимание на лучшую частоту.       Сплю так же отвратительно, как и ем. Перед закрытыми глазами мелькают символы, вспыхивает огонь, охватывая собой всё сущее, вижу людей — они умирают один за другим в адских муках и тоже оказываются сожжены дотла. Просыпаюсь, крича, растираю по лицу ледяной пот, который катится градом, жадно хватаю искусанными до крови губами воздух. И так раз за разом, каждый из которых Борис даёт мне свежую футболку и укладывает обратно, шепча слова успокоения.       Кажется, что сама Вселенная против того, чтобы я бросала, не найдя истину, но где ту искать? Разве реально перерыть мир в поисках одной лишь страницы, которая давно может быть измятой и изорванной, брошенной в огонь или просто пущенной мелкими клочками по ветру?       Проснувшись в очередной раз перед рассветом, я решаю больше не пытаться снова уснуть. Отдых во мне не копится — исключительно тревога, перерастающая в дикий, животный страх, залезающий под кожу липкими крючковатыми пальцами. Для вида немного лежу в постели, пока Борис не засыпает, затем осторожно выбираюсь, подхватываю влажную одежду с пола, чтобы отнести в ванную, а потом ускользаю, тихонько прикрыв за собой дверь.       Умом понимаю, что это походит на помешательство, но какой-то другой частью — совершенно иррациональной — чувствую притяжение к «Скрижалям», оставшимся лежать в кабинете. Хватаю их, едва подобравшись к столу, с силой сжимаю, будто от касания смогу найти ответы.       — Помогите! — шепчу вслух. — Помогите же мне! Где искать?       Я всегда находила выходы и ответы, всегда докапывалась до истины, считая это удачей, что на деле было даром. Так почему сейчас, в самый нужный момент он молчит? Почему не указывает мне путь, когда это так необходимо? Для верности обхватываю пальцами ещё и кулон, впечатываю в кожу на ладони так, что становится больно.       Вдалеке медленно ползёт ввысь солнце. Вдруг смотрю на себя со стороны: стою посреди большой комнаты в лучах утреннего света с обезумевшим взглядом, растрёпанная после беспокойного сна, одетая в одну футболку, и держусь за украшение и книгу, будто это две последние соломинки, которые могут спасти. Зрелище, наверное, не вдохновляющее.       Выдыхаю. Медленно опускаю веки. Делаю новый вдох.       Ответы всегда внутри. Я находила их, даже когда действовала наудачу, используя глупую считалку.       В моей голове щёлкает невидимый рубильник, зажигая свет осознания. И это — оно.       — Считалка! — произношу это громко, отчётливо, забывая, что я здесь одна. — Конечно считалка!       Со всех ног мчусь обратно — мне нужно поделиться своим осознанием, и страдать от этого придётся Борису, но он сам выбрал в пару не совсем нормальную меня. Спотыкаюсь на лестнице, едва удерживая равновесие, врываюсь в спальню, залезаю на кровать, только в этот момент осознавая, что будить человека, который возился с твоими кошмарами всю ночь, — это не самый благородный поступок.       Хотелось бы верить, что удалось быть тихой, но нет — Борис, пару раз моргая, поднимает веки, смотрит на меня с заметным беспокойством, затем касается щеки, поглаживая костяшками пальцев. Вид у него совершенно осоловелый, взгляд расфокусированный, он явно не осознаёт, какой сейчас век.       — Снова кошмар? — бормочет, приподнимаясь и усаживаясь, массирует висок.       Мне становится стыдно, но всё та же мерзопакостная частица души подсказывает, что вообще-то уже скоро семь утра, а Борис сам однажды притащил меня в Дувр и теперь должен за это отвечать и расплачиваться.       — Я поняла! — изрекаю многозначительно и укладываю «Скрижали» между нами. — Борис, я всё поняла!