26

Я толкаю деревянные ворота ногой, руки заняты чемоданом и пакетом с мандаринами. Калитка скрипит, как будто тоже устала от этого года. Двадцать шестое декабря, почти десять вечера, снег валит так, что через час меня тут просто засыплет к чёртовой матери. Домик маленький, деревянный, крыша белая, сугробы уже по колено. Выгляжу я, наверное, как идиот: проваливаюсь в снег, чемодан падает, мандарины разлетаются в разные стороны. Один вообще укатился под крыльцо и, судя по всему, решил там остаться жить. Захожу внутрь, щёлкаю светом. Пахнет деревом и старым хвойным ароматизатором.  И тишина… Тишина такая, что аж в ушах звенит. Наконец-то не слышно ни криков трибун, ни щелчков камер, ни «Амен, а правда, что ты…», ни «Амен, а как тебе…». Просто тихо. Втаскиваю чемодан в дом, ставлю посреди комнаты, смотрю на него, как на врага народа. Потом открываю, достаю вещи, раскладываю по полкам медленно и аккуратно, будто если сложу всё ровно, то и в голове как-нибудь само уляжется. Свитера налево, футболки направо, носки в нижний ящик. Всё по системе. Главное — не думать о том, что я сейчас официально бездельник. Ставлю чайник, выхожу за сбежавшим мандарином. Снег хрустит, небо низкое, звёзд дохрена. Воздух холодный, и я вдыхаю поглубже и понимаю, что впервые за долгое время не знаю, во сколько завтра вставать и куда бежать. Закрываю дверь, щёлкаю замком, прислоняюсь спиной к холодному дереву и просто стою. Господи, как же я устал. Не ноги, не спина, не мышцы. Это я ещё переживу. Устал внутри. Так устал, что уже не понимаю, чего вообще хочу. Раньше всё было просто: мяч, ворота, гол, крики, адреналин, и ты король мира. А теперь… теперь я выхожу на поле, и будто кто-то другой в моих бутсах бегает. Делаю всё правильно, отрабатываю каждый пас, каждый забег, а внутри пусто. Помню, как сказал команде, что беру перерыв. Стою в раздевалке, все мокрые после тренировки, кто-то в полотенце на плечах, кто-то уже в тапках, и я выдаю эту новость. Тишина повисла такая, что была слышно, как вода капает с чьих-то волос. И вот я стою у этой двери, смотрю на свой чемодан и впервые за долгое время спрашиваю себя: а я вообще живой ещё? Последний раз точно живым себя чувствовал… даже не помню когда. Может, когда в восемнадцать первый раз в основу попал. Или когда первый гол за сборную забил. А может, когда просто с пацанами во дворе гонял до темноты и мама орала из окна, что суп остыл. Сейчас я бренд, улыбка для спонсоров, цитаты для журналистов, фотки в инсте с правильными хэштегами. А где я сам — хрен его знает. Поэтому я здесь. Пять дней в этой деревянной коробке посреди нигде. Без интернета, без агента, без «Амен, надо бы сняться тут, подписать там». Только я, снег и тишина. Может, за эти дни я хоть вспомню, каково это — хотеть чего-то просто так, без камер и контрактов. Или хотя бы пойму, что ещё не всё просрал. А если нет… ну, тогда хоть высплюсь впервые за пять лет. Тоже неплохо. Я нахожу бутылку виски в верхнем шкафу на кухне. Наливаю на два пальца в обычный гранёный стакан, потому что других нет. Первый глоток обжигает горло, второй уже мягче. Я не пьянею, мне просто нужно почувствовать, что я сам решил это выпить. Не менеджер, не спонсор, не врач команды, который всегда напоминает про «режим». Сам. Тащу стакан в гостиную, разжигаю камин. Сажусь прямо на пол, спиной к дивану, вытягиваю ноги к огню, и впервые за несколько месяцев я не должен никому ничего. Ни улыбаться, ни бежать, ни быть «тем самым Аменом». Здесь я просто мужик в свитере, который пьёт виски и смотрит, как поленья превращаются в угли. Идеально. Допиваю, ставлю стакан на пол, закрываю глаза. Кажется, вот оно, спокойствие… И тут стук в дверь. Громкий. Уверенный. Три раза подряд: тук-тук-тук. Всё внутри сжимается, только этого не хватало. Фанаты, точно фанаты. Пробили адрес, приперлись, сейчас начнётся: «Амен, можно фотку?», «Амен, ты мой кумир с детства!», «Амен, а почему ты ушёл?», «Амен, обними меня!». И всё это под вспышки телефонов и крики. Я встаю, автоматически тяну вниз свитер, чтобы не выглядело, будто я тут бомжую, провожу рукой по волосам. Иду к двери, делаю глубокий вдох, натягиваю ту самую улыбку на лице, как маску надеваю. Отрепетировано до тошноты. Давайте уже, кто там.

***

Смотрю в окно автобуса, и за стеклом всё валит снег, словно мир решил замереть в белой тишине. Если сейчас развернусь и уеду, то придётся возвращаться в город, к людям, к телефону, который всё ещё вибрирует от сообщений типа «Эва, ну как ты там?» и «Эва, ты точно в порядке?». Всё началось с одного долбаного письма. Обычный четверг, дедлайн горит, я на третьем кофе без сахара, глаза красные. Нужно было отправить отчёт по кампании крупному клиенту, а я, конечно, перепутала вкладку и отправила его прямому конкуренту. С презентацией, бюджетом, всей стратегией на квартал. Через два часа мне звонит начальник, голос такой, что сразу понятно: мне конец. Потом собрание, чтобы «все учились на ошибках». Коллеги делают вид, что очень заняты своими экранами, но я же вижу, как они переглядываются, кто-то даже хихикнул. Через день меня вызвали в кабинет и вежливо предложили уйти «по соглашению сторон». То есть уволили, но красиво. Я просыпалась и сразу вспоминала этот отчёт. Ложилась спать — тоже он. Пошла в душ — он. Пошла за хлебом — он. Казалось, что я теперь навсегда «та самая Эва, которая всё просрала». Поэтому я открыла сайт с домиками в лесу, выбрала самый дешёвый, самый дальний, оплатила на пять дней и уехала, не сообщив почти никому. Сказала только, что мне надо отдохнуть. На самом деле я просто хотела исчезнуть, чтобы никто не смотрел на меня с этим сочувствием, будто я уже труп, который просто ещё дышит. Я вылезла из автобуса на какой-то остановке, где даже таблички толком нет, только столб и ржавый знак «Осторожно, лоси». Такси сюда не едет, автобус довез до поворота, а дальше два километра пешком по лесной дороге. Чемодан на колёсиках, конечно, гениальная идея. Он весит тонну, колёса застревают в снегу, каждые пять метров я его переворачиваю, матерюсь шёпотом, чтобы не пугать белок, и снова тащу. Снег лезет за шиворот, в ботинки, в рукава. Телефон в кармане то ловит одну палочку сети, то теряет её окончательно. Я уже представляю, как приду, закину вещи, поставлю чайник и просто лягу на пол лицом вниз и пролежу так до тридцатого декабря. Главное, дойти. И тут между деревьями появляется дом. Он стоит такой тёплый, жёлтый свет из окон льётся прямо на снег, дымок из трубы, всё как на картинке с сайта, только лучше. Я даже останавливаюсь на секунду, потому что внутри что-то отпускает. Сейчас будет тепло, тихо и никого. Вижу, что в окнах свет горит ярко, хотя уже почти полночь. Решаю, что хозяин решил встретить лично. Мило. Я даже в голове прикидываю, сколько оставить чаевых за такой сервис: евро маловато будет, десять как раз. Подтаскиваю чемодан к крыльцу, отряхиваю снег с ботинок, делаю глубокий вдох и стучу. Три раза, громко и уверенно, чтобы точно услышали. Сейчас откроют, улыбнутся, покажут, где чай-кофе-полотенца, и я наконец-то выдохну. Я стучу ещё раз, чуть сильнее, потому что в первый раз, может, не расслышали. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, снег сыплет за воротник, а я уже чувствую, как от открытой двери тянет тёплым воздухом, пахнет дровами и чем-то уютным, и мне уже хочется туда нырнуть целиком. Дверь резко открывается. Передо мной стоит парень. Очень высокий, я даже голову задираю, чтобы в глаза посмотреть. Он в сером свитере, волосы чуть растрёпаны, и выглядит так, будто только что проснулся или, наоборот, вообще не спал. Я улыбаюсь своей самой вежливой улыбкой и говорю: — Добрый вечер! Он смотрит на меня секунду-две сверху вниз, и выдаёт усталым, почти хриплым голосом: — Ага… расписаться? Я моргаю. Где расписаться? Я же всё уже оплатила. Карточкой, три дня назад, подтверждение пришло, даже переписку с хозяином сохранила на всякий случай. Это что, теперь надо бумажки подписывать, как в пятизвёздочном отеле? Или это какой-то новый развод на доплату за дрова и электричество? Стою, хлопаю глазами, чувствую, как тепло из дома обнимает лицо, а в голове только одна мысль: если сейчас скажут, что бронь слетела или надо ещё что-то доплатить, я просто лягу прямо тут в сугроб и буду лежать, пока меня не заметёт полностью. — Простите? Я уже не чувствую ни ног, ни рук, только нос, наверное, красный. — Можно я хотя бы зайду? — говорю сквозь зубы. — Я сейчас просто замёрзну насмерть на вашем крыльце. Он вздыхает так, будто я попросила у него почку, закатывает глаза и выдаёт: — Нет уж. Бумажку давайте, фотку, или могу хоть на сиськах расписаться, мне уже всё равно. Я зависаю на одну длинную секунду. Потом внутри что-то щёлкает, холодно и чётко. Нет, милая, ты уже позволила себя унижать на работе, хватит. Киваю сама себе, переступаю порог, толкаю чемодан вперёд так, что он чуть не сбивает его с ног. Парень стоит, как громом поражённый, смотрит, как я прохожу мимо, будто это я тут хозяйка. Дверь за мной захлопывается громче, чем нужно. Он поворачивается, и в голосе уже не усталость, а чистое раздражение. — Ты серьёзно сейчас в мой дом вломилась? Я его снял, чтобы неделю никого не видеть и не слышать. Вообще никого. А тут ты… ещё и с чемоданом! Нет, уму непостижимо…  Голос усталый, но в нём уже звенит раздражение, как будто он сдерживается, чтобы не перейти на крик. — Так что давай, разворачивайся, ищи себе другую избушку на курьих ножках. Мне правда не до гостей, — причитает и указывает пальцем на дверь. — Слушай сюда, красавчик. Я этот дом забронировала, оплатила, притащилась сюда через всю глушь и два километра по сугробам. Так что давай ты сейчас перестанешь тыкать пальцем в дверь и объяснишь по-человечески, кто ты такой и какого чёрта тут делаешь в моём доме. Он на секунду замирает, потом медленно усмехается. Улыбка выходит кривоватая, дерзкая. — Девчонка, — произносит он медленно, будто смакует каждое слово, — ты сейчас реально в чужой дом вломилась. И если через минуту не развернёшься и не уйдёшь, я вызову полицию. Им тут скучно, будет хоть развлечение. Я киплю так, что мне уже не холодно, а жарко. Сдираю рюкзак с плеч, чуть не рву молнию, роюсь в боковом кармане и вытаскиваю сложенный вчетверо лист. Разворачиваю его одним движением, будто это ордер на арест. — Вот, смотри, гений, — тычу ему бумагу прямо в лицо, почти тыкаю пальцем в строчку. — 26–30 декабря. Эвтида Линд. Оплачено полностью. Читай и плачь. Он даже не моргает. Просто разворачивается, шагает в гостиную, хватает со стола точно такой же лист А4 и возвращается. Протягивает мне его на расстоянии вытянутой руки, как будто это козырь в покере. Я смотрю. 26–30 декабря. Амен Вестмор. Оплачено полностью. Две одинаковые распечатки, две одинаковые даты. Мы стоим друг напротив друга, держим свои доказательства на весу, и бумажки почти касаются друг друга в воздухе, как два дурацких меча. Тишина такая, что слышно, как в камине полено трещит. Я первая опускаю руку, он следом. — Сейчас позвоню хозяину, разберёмся за минуту. Так что даже не думай распаковываться, собирай свои манатки и готовься ночевать на крыльце, если не хочешь обратно пешком топать. — Отличная идея, — киваю я. — Звони. Посмотрим, кто из нас поедет обратно. Спойлер: не я. Он тычет в кнопку вызова, прижимает телефон к уху. Ждёт секунд десять. Пятнадцать. Ничего. Ещё раз. Та же история. Гудки, потом тишина. Я складываю руки на груди и улыбаюсь так сладко, что аж зубы сводит. — Ты время видел? За двенадцать уже. Нормальные люди в это время спят. Он опускает телефон, смотрит на меня сверху вниз. — Получается, ты ненормальная. — А ты, значит, нормальный? — зеркально поднимаю бровь. Он фыркает, отворачивается, трёт затылок ладонью, будто хочет вырвать себе волосы. Плечи напряжены, челюсти сжаты. Видно, что внутри уже кипит, но пока держится. Я выпрямляюсь, скрещиваю руки и выдаю, как будто это я тут хозяйка уже сто лет: — Ладно, разрешаю тебе остаться на одну ночь, но только на одну. Утром я сама позвоню хозяину, всё выясню, и ты узнаешь, что правда на моей стороне. У тебя будет время ровно до обеда, чтобы собрать свои шмотки и свалить. Он медленно поворачивается ко мне, поднимает бровь и отвечает так же спокойно, но с явной насмешкой: — Если уж разрешать, то это я тебе разрешаю остаться, а не наоборот. Только вот незадача: в домике одна спальня, и я честно не понимаю, где ты собираешься спать. Я издаю короткий злой смешок, который аж воздух между нами нагревает: — Ой, не переживай, выбирай себе любой коврик. Вот тут, на пороге, симпатичный. Правда, немного грязный, но тебе, я уверена, не привыкать. Он закрывает глаза, проводит двумя пальцами по переносице, будто у него внезапно мигрень началась. Делает глубокий вдох, потом ещё один, и наконец выдыхает: — Спальня в конце коридора, иди. Я лягу на диване в гостиной, раз уж это всего на одну ночь. Я киваю, с самым королевским видом: — Именно потому, что завтра тебя здесь уже не будет. Хватаю чемодан, с грохотом качу его по коридору, оставляя на светлом полу чёткие грязные полосы от колёс. Пусть остаются. Это теперь моя территория. Захлопываю дверь спальни чуть громче, чем нужно, падаю на кровать лицом в подушку и шепчу сквозь зубы: — Завтра же выгоню… Даже если придётся вызывать трактор.