27

Утро 27 декабря начинается с того, что я открываю глаза и сразу понимаю: я спал хуже, чем после того матча с португальцами, когда мы продули 0:3 и я потом полночи сидел в душе, смывая с себя позор. Шея хрустит, как старая дверь, спина будто по ней грузовик проехал, а диван этот, похоже, сделали ещё при Сталине и с тех пор только пыль смахивали. Я стягиваю с себя плед и лежу ещё минуту, глядя в потолок. Голова тяжёлая, во рту привкус вчерашнего виски и злости. И тут вспоминаю: она всё ещё здесь. Настроение, которое и так было на нуле, моментально скатывается в глубокий минус.  В дверном проёме появляется она. Эвтида. Свежая, волосы ещё влажные после душа, в чистом свитере, с таким лицом, будто всю ночь спала на перине из лепестков роз и теперь готова мир завоёвывать. Глаза горят утренней решимостью, от которой меня аж передёргивает. Без всякого «доброе утро» и «как спалось» выдаёт: — Почему твои вещи ещё не собраны? Хозяин приедет к обеду, всё прояснит. Я поднимаю голову, щурюсь на неё, голос ещё хриплый со сна: — Ага, приедет. И когда всё прояснит, надеюсь, ты ещё не успела до конца разложить свои шмотки, потому что паковаться придётся тебе. Она делает резкий вдох через нос, будто сейчас либо взорвётся, либо просто кинется душить меня подушкой. Глаза сужаются, щёки чуть краснеют.  Прекрасное утро, ничего не скажешь. Я встаю, хрущу шеей, плюю на всё и плетусь на кухню. Включаю чайник, достаю из холодильника яйца, помидоры, немного сыра. Привычка: даже в отпуске, даже в чужом доме, даже когда всё бесит, завтрак должен быть нормальным. Наливаю воду в сковородку, ставлю на плиту, разбиваю четыре яйца, кидаю соль, перец, помидоры кубиками. Делаю всё на автомате, как делал тысячу раз в гостиничных номерах и на сборах. И тут врывается она. Эвтида заходит, даже не глядя в мою сторону, открывает нижний шкафчик, достаёт пачку лапши быстрого приготовления и глубокую миску. Ставит всё на стол с таким грохотом, будто это её личная кухня, а я тут временно потерялся. — Ты серьёзно? — говорю я, не отрываясь от плиты. — Сейчас прям под руку лезть будешь? — А что, подождать, пока ваше величество закончит? — отвечает она, не поднимая глаз, и начинает высыпать лапшу из пачки в миску. — У меня тоже завтрак, между прочим. — Я первый встал, первый включил плиту. Есть понятие очереди. — Очередь была вчера, когда ты решил, что можешь занимать весь дом. Сегодня моя очередь. Она толкает меня локтем, чтобы дотянуться до ложки. Я отодвигаюсь на пять сантиметров. — Ты можешь хотя бы не пихаться? — А ты можешь не занимать всю рабочую поверхность своими спортивными яйцами? — Это омлет, если ты не заметила. И он уже почти готов, так что подожди две минуты, как нормальный человек. — Нормальный человек не занимает чужую кухню в чужом доме. — Это мой дом на эту неделю, напомнить распечатку? — Мой! Чайник щёлкает, закипает. Она хватает его первой, наливает себе кипяток прямо через мою сковородку. Пар летит мне в лицо. — Эвтида, блин, аккуратнее! — Ой, прости, не заметила твою королевскую голову. — Ты вообще умеешь готовить или только лапшу водой заливать? — А ты, похоже, умеешь только яичницу жарить и людей выгонять. Универсальный талант. — Спасибо, я хотя бы не врываюсь на чужую кухню и не начинаю там хозяйничать. — Это не твоя кухня. — Сейчас — моя. И тут прямо за окном раздаётся громкий треск, будто кто-то взял огромную ветку и с размаху сломал её о колено. Следом тяжёлый скрежет, глухой удар и шорох, который затихает где-то совсем рядом с домом. Эва вздрагивает так, что ложка в её руке звякает о миску. Я, конечно, не упускаю момента: — Вот, даже природа за меня проголосовала. — Заткнись хоть на секунду, а? Мы оба шагаем к окну, чуть не сталкиваясь плечами, и выглядываем. И видим… ничего. Только белую стену. Снег летит горизонтально, плотный, как молоко. Видимость метр, не больше. Ветер воет так, что стекло дрожит в раме, ещё одна ветка с треском отрывается где-то совсем рядом и падает с глухим стуком. Эва прижимает ладонь к стеклу и шепчет: — Это… ненормально… Я пытаюсь сохранить лицо: — Да ладно, обычная метель, не драматизируй. Но внутри уже понимаю: это не обычная. Мы стоим плечом к плечу, смотрим в эту белую пустоту и молчим. Эва резко разворачивается и идёт к входной двери, будто ей срочно нужно доказать, что она ничего не боится. — Посмотрю, насколько всё плохо, — бросает через плечо. Хватает ручку, тянет на себя. Дверь открывается, и в дом врывается ветер такой силы, что у меня уши закладывает. Снег летит горизонтально, прямо в лицо, волосы Эвы откидывает назад, как в рекламе шампуня, только тут не красиво, а страшно. Пол за секунду становится мокрым, в прихожей уже лужа. Она пытается закрыть дверь, упирается ногой, толкает изо всех сил, но ветер сильнее. Дверь хлопает, как парус, и её чуть не выворачивает наружу. Я матерюсь и бегу к ней. — Да ты что, с ума сошла?! Налетаю на дверь всем весом, плечом толкаю её вперёд. Она сопротивляется ещё секунду, потом с грохотом захлопывается. Щёлкаю замком два раза, на всякий случай. Поворачиваюсь к Эве. Она стоит, тяжело дышит, щёки красные, волосы мокрые от снега, глаза горят. — Спасибо, конечно, — выдаёт она, отряхивая рукава, — но я бы и сама справилась. — Ага, через пять минут тебя бы нашёл где-нибудь в сугробе за домом. С дверью в обнимку. Она фыркает, отжимает волосы и смотрит на меня снизу вверх, всё ещё стараясь держать лицо. — Не переживай, я бы тебя тоже потом нашла. И даже откопала. Из чистого человеколюбия. Где-то ближе к обеду, когда мы уже молча пьём второй круг кофе и делаем вид, что друг друга не существует, у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Одна палочка сети, чудом поймал. — Амен? Это Густав, хозяин дома, — голос у него виноватый, будто он лично заказал этот ураган. —  Слушай, я тут с соседями говорил… До вас сегодня никак не доехать. Дорогу полностью занесло, трактор не проходит, спасатели всем велели сидеть по домам и не высовываться. Буря ещё до ночи будет, только завтра смогу выбраться и всё решить. Вы там… нормально? Дров хватит? Продуктов? Я молчу секунду, потом медленно поворачиваюсь к Эве. Она стоит у раковины, чашка в руках, и смотрит на меня точно так же, как я на неё: с тихой яростью и лёгким ужасом. — Да, — говорю в трубку, — нормально. Дров хватит, продуктов тоже. До завтра потерпим. Кладу телефон на стол. Тишина становится густой, как тот снег за окном. Эва ставит чашку так аккуратно, будто боится, что та взорвётся. — Значит… завтра, — тихо говорит она. — Ага. Завтра. Мы смотрим друг на друга через кухню, и в этот момент оба окончательно понимаем: мы в ловушке. На ближайшие сутки нас только двое, один домик, одна кровать, один диван и метель за окном, которая воет так, будто специально издевается. Никуда не уйти. Ни её выгнать, ни мне сбежать. Сеть дохнет через час после звонка. Сначала пропадает 3G, потом даже одна палочка превращается в крестик. Эва тычет в телефон, поднимает его к потолку, потом к окну, потом чуть ли не к камину. — У меня вообще ничего! — почти кричит она. — Как так можно жить без интернета в двадцать пятом году?! — Добро пожаловать в реальный мир, — бурчу я, но сам уже третий раз обновляю почту. Ноль. Ни новостей от агента, ни сообщений от физиотерапевта, ни даже дурацких мемов от ребят из команды. Всё, отрезаны. Она бегает по дому с телефоном над головой, как с антенной. — В прихожей ловила! — орёт из коридора. — Сейчас там тоже не ловит. Эва возвращается, лицо красное. — Я должна хотя бы маме написать, что жива! — Напишешь, когда буря кончится. Или голубя отправь. Она смотрит на меня так, будто я лично выдернул вышку из земли. — Ладно, — выдыхает она. — Давай хотя бы дом поделим, пока не поубивали друг друга. Разумно. Я начинаю: — Гостиная моя. Диван всё равно мой, я на нём сплю. — Спальня моя. Там кровать, и я девочка. Кухня… кухня по очереди. Утром я, вечером ты. — Нет уж. Утром я, я раньше встаю. — Ты уверен? Я привыкла в шесть тридцать. — А я в пять сорок пять, чтобы успеть на тренировку. — Здесь нет спортзала. — Будет. Ванная по расписанию, — сдаюсь я. — Пишем на бумажке и вешаем на дверь. — И душ не больше двадцати минут, — добавляет она. — Вода не бесконечная. — Слушай, я не девочка, мне пять хватает. — Проверим. Мы стоим, смотрим друг на друга, и оба понимаем, что это самый дурацкий договор за всю историю человечества. К вечеру буря не утихает, наоборот, воет ещё громче. Эва уходит в спальню первой, хлопает дверью. Я укладываюсь на диване, натягиваю плед до подбородка и слушаю, как ветер бьёт в стены. Три дня и три ночи впереди. Спокойной ночи, Амен. Держись.