31

Тридцатое декабря прошло странно спокойно, словно после той ночи между нами внезапно подписали негласное перемирие.  Утром я снова готовил завтрак, те же яйца-пашот, авокадо, тосты. Помнил, что ей понравилось. Эва села напротив и ела молча — ни гримас, ни колкостей. Только иногда тихо хмыкала от удовольствия, когда желток растекался по тарелке. Я смотрел на неё и думал: вот так бы каждое утро. Потом продуктов стало маловато, и мы пошли в ближайший магазинчик — два километра по свежему снегу. Сугробы местами по пояс, я шагал первым, прокладывая дорогу, но пару раз проваливался так глубоко, что снег сыпался за шиворот. Эва шла сзади и заливалась смехом. В магазине мы спорили у полки с мандаринами: я говорил, что килограмма хватит, она настаивала на двух, «потому что Новый год без мандаринов — не Новый год».  Я взял бутылку красного, похвастался отличным соотношением цены и качества, а она фыркнула: — Ты даже этикетку читаешь, будто там состав овсянки. Но всё равно положила бутылку в корзину. Вечером ужин готовила она. Кухня наполнилась запахом жареного масла, чеснока, каких-то трав, которые она нашла в шкафу. Я стоял в дверях, облокотившись на косяк, и смотрел, как она режет, мешает, пробует кончиком пальца соус. Ловил себя на мысли, что мог бы вот так стоять и смотреть часами, и это не надоело бы никогда. И вот, не заметив, как день пролетел, мы дошли до тридцать первого декабря. Начало последней ночи в году, которую я, конечно, собирался провести спокойно: камин, книга, бокал вина, ранний отбой. Но стоило Эве сесть рядом, поджать ноги под себя и протянуть мне кружку с горячим глинтвейном, как вся моя логика испарилась так же стремительно, как пар от этого самого бокала. Мы сидим у камина на пушистом ковре. Полумрак, только оранжевый свет от огня пляшет по стенам, по нашим лицам, по бокалам с глинтвейном. Из проигрывателя тихо льётся что-то старое и тёплое. Эва сидит, скрестив ноги по-турецки, кружка в руках, волосы падают на одно плечо. Я рядом, опёрся плечом о диван, ноги вытянул к огню. Она смотрит в огонь, улыбается уголком губ. — Знаешь, я вообще не думала, что встречу Новый год вот так. — Это как же? — В чужом домике, и с человеком, которого три дня назад готова была задушить подушкой. Я тихо смеюсь. — А я думал, что проведу эти дни один, с книгой и тишиной. И был почти счастлив от этой мысли. Она поворачивается ко мне, глаза блестят от света камина. — А теперь? Я делаю глоток глинтвейна, смотрю на неё поверх бокала. — А теперь понимаю, что этот ошибочный домик стал лучшим моим отпуском за последние годы. Может, вообще лучшим. Эва ставит кружку на пол, пододвигается чуть ближе, так, что наши плечи теперь касаются. Она смотрит в огонь, потом поворачивается ко мне. — Из-за тишины? — спрашивает тихо, с лёгкой улыбкой. Я фыркаю, не отрывая взгляда от пламени. — А разве она тут бывает? Эва смеётся, коротко, но искренне, и толкает меня локтем в бок. — Ну извини, что нарушила твой монашеский обет молчания. — Ничего, — отвечаю я, перехватывая её руку и переплетая наши пальцы. — Я уже привык. Даже начинаю подозревать, что без твоего «это мой дом» по утрам мне будет скучно. — Без твоей овсянки без вкуса мне тоже будет грустно. Кто ещё будет кормить меня картоном по утрам? — Я, — говорю серьёзно. — Если разрешишь. Она замолкает на секунду, смотрит на меня внимательно. — Разрешу. Но только если иногда будешь есть и мою, нормальную еду. С сыром и маслом. И без лекций про клетчатку. — Договорились. А ты иногда будешь молчать хотя бы пять минут подряд. — Мечтай, — шепчет она и кладёт голову мне на плечо. Вечер тридцать первого мы проводим на кухне, готовя что-то праздничное из того, что удалось купить вчера. На столе мандарины, сыр, оливки, бутылка вина, которую я всё-таки выбрал, и тесто для простого пирога — Эва решила, что Новый год без выпечки не считается. Она стоит у плиты, мешает соус, волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей всё равно падают на лицо. Я подхожу ближе, чтобы достать тарелку из верхнего шкафа, и ладонь сама ложится ей на поясницу. — Ты опять мне мешаешь, — но улыбается. — Я помогаю, — отвечаю и оставляю ладонь ещё на секунду, прежде чем отойти. Через минуту она месит тесто, пальцы в муке. Отрывает маленький кусочек, пробует сама, потом протягивает мне. — Попробуй. Слишком сладко? Я беру её руку, подвожу к губам и снимаю тесто прямо с её пальца. Она замирает, смотрит на меня, потом усмехается. — Ты мог бы просто взять ложку, знаешь? — Мог, — соглашаюсь я, не отрывая взгляда. — Но так вкуснее. Эва фыркает, отводит глаза, но щёки чуть розовеют. — Иди мандарины чисти дальше, помощник. Я отхожу, но внутри всё стягивается тёплым узлом. И понимаю: эта бытовая тишина, эти мелкие касания, этот запах мандаринов и выпечки — всё выглядит слишком правильным, чтобы отпускать. Я ловлю себя на мысли, что в такую жизнь нырнул бы с головой, без раздумий, без оглядки на графики, контракты и всё то, что ждёт за пределами этого домика. Она поворачивается ко мне, протягивает ложку с соусом. — Попробуй теперь. Я пробую, киваю. — Идеально. — Конечно, — улыбается она. — Я готовила. Я кладу ложку в раковину, подхожу сзади, обнимаю за талию и кладу подбородок ей на плечо. — С Новым годом, Эва. Она накрывает мои руки своими. — Ещё рано. — Для меня уже наступил. За полчаса до Нового года мы наконец садимся за стол напротив друг друга. Стол небольшой, но мы его накрыли как могли. В комнате приглушённый свет, камин потрескивает, за окном тихо падает редкий снег. Я беру вилку, отрезаю кусок пирога, пробую и тут же морщусь, как будто меня уксусом напоили. Откидываюсь на спинку стула, хватаюсь за горло. — Всё, Эва… ты меня добила. Это конец. Яд в пироге, да? Она фыркает, закатывает глаза, но губы уже дрожат от смеха. — Идиот. Это корица, а не мышьяк. Берёт мандариновую дольку, прицеливается и кидает прямо в меня. Я ловлю её ртом, жую, проглатываю, смотрю на неё с самым серьёзным видом. — Если хочешь меня убить, придётся попробовать что-то куда серьёзнее. Мандаринами тут не отделаешься. Эва поднимает бровь, берёт ещё одну дольку, вертит в пальцах. — Серьёзнее? Например? — Например, — я наклоняюсь через стол ближе, — поцелуй в полночь. Говорят, от этого сердце останавливается навсегда. Она упирается локтями в стол, чуть подаётся вперёд, нависая над столешницей. Её лицо оказывается ближе, глаза блестят в свете камина, губы приоткрыты. — Посмотрим. Ещё тридцать минут, и проверим, насколько я серьёзна, — говорит тихо, с лёгкой улыбкой. Я не отстаю. Тоже упираюсь локтями в стол, наклоняюсь навстречу. Теперь между нами всего несколько сантиметров, я смотрю на её губы и не могу отвести взгляд. Тридцать минут вдруг кажутся вечностью. — Я готов рискнуть, — шепчу. Эва тихо выдыхает, и я чувствую, как её дыхание касается моих губ. — Тогда не жди полуночи, — отвечает она почти беззвучно. И я не жду. Наши губы встречаются через стол, сначала почти невесомо, но через секунду осторожность улетает к чёрту, и поцелуй становится прямым, жадным, открытым. Я чувствую вкус вина на её губах, корицу от пирога, её тёплое дыхание. Эва тянется ко мне всем телом, локти скользят по скатерти, стол между нами внезапно становится невыносимо раздражающим препятствием. Я отодвигаю свою тарелку нетерпеливым, но контролируемым движением. Потом, не глядя, сдвигаю всё остальное: сыр, мандарины, бокалы — просто расчищаю пространство, чтобы ничего не мешало. Что-то звякает, но мне плевать. Эва пытается что-то сказать, но я уже тяну её за талию, поднимаю, сажу на стол прямо перед собой. Она оказывается выше меня на несколько сантиметров, ноги по бокам моих бёдер, руки сразу в моих волосах. Край моей руки задевает миску с оливками. Она соскальзывает, падает на пол с громким звоном и рассыпается. Мы оба замираем ровно на секунду и смотрим друг на друга. Потом Эва выдыхает, смеётся тихо, прямо мне в губы. Я тоже усмехаюсь, не отрываясь от неё ни на сантиметр, руки всё так же крепко держат её за талию. Миска может катиться хоть под диван, хоть на улицу. Нам сейчас абсолютно всё равно. Я снова целую её, теперь жёстче, глубже, руки уже не церемонятся, одна скользит по спине, вторая сжимает бедро, притягивает ближе. Она подаётся навстречу, тихо стонет мне в рот, пальцы в моих волосах, тянут, царапают затылок. Отрываюсь от губ на секунду, провожу языком по её шее, кусаю мочку уха. Руки идут вверх, пальцы цепляют тонкие бретели платья, медленно, нарочно спускают их вниз по плечам, потом по предплечьям. Ткань скользит, верх платья опускается следом, обнажая грудь. Сразу вижу, как соски уже твёрдые, кожа покрыта мурашками от холодного воздуха. Эва вздрагивает, когда я провожу ладонью по обнажённой груди, обхватываю одну, пальцами кручу сосок, слегка тяну. Она выгибается, прижимается ближе, тихо выдыхает моё имя. Я беру второй сосок в рот, язык крутит, зубы слегка прикусывают, и она стонет громче, впиваясь ногтями мне в плечи. Вторая рука уже под платьем, скользит по бедру вверх, под ткань, пальцы сразу находят уже влажные трусики. Я провожу пальцами по складке через бельё, надавливаю на клитор, чувствую, как она пульсирует под моими пальцами. Эва дёргается, раздвигает ноги шире, подаётся навстречу. — Амен… — шепчет она хрипло, — пожалуйста… Я трусь сильнее, круговыми движениями, чувствую, как она течёт ещё больше, ткань скользкая, горячая. Её бёдра уже двигаются навстречу моей руке, трусики насквозь мокрые, и я знаю: ещё немного, и она кончит прямо здесь, на этом столе. Но я хочу больше. Хочу всё. Опускаюсь на колени прямо перед столом, не вынимая пальцев — двигаю ими внутри, нахожу точку, надавливаю. Другой рукой раздвигаю складки, языком сразу нахожу клитор, кружу быстро, посасываю, прикусываю слегка. Эва стонет громко, одна рука в моих волосах, тянут сильно, вторая упирается в стол. Бёдра дрожат, она уже на грани. — Амен… хватит… хочу тебя внутри… Я встаю, целую её в губы, она чувствует себя на моём языке, стонет ещё громче. Пока она задыхается, быстро расстёгиваю штаны, спускаю их вместе с боксерами до колен. Пальцами отодвигаю её трусики в сторону и сразу упираюсь головкой во вход. Она мокрая, открытая, горячая. Один толчок и я вхожу до конца. Эва вскрикивает, впивается ногтями мне в плечи. Я рычу, беру её за бёдра, приподнимаю и начинаю двигаться: быстро, резко, глубоко. Стол скрипит под нами, тарелки звякают, что-то падает на пол, но мы не замечаем. Я вбиваюсь в неё сильно, каждый раз до упора, чувствую, как она сжимается вокруг меня, как течёт ещё сильнее. Эва выгибается, грудь прижимается ко мне, соски трутся о мою рубашку. Я целую её шею, кусаю плечо, одна рука сжимает грудь, вторая держит за задницу, чтобы входить глубже. Она стонет мне в ухо, ноги обхватывают талию крепче. — Быстрее… да… вот так… Я слушаюсь и ускоряюсь, толчки становятся жёстче, стол трясётся, но держится. Эва уже на грани: внутри всё пульсирует, сжимает меня волнами. — Давай… — рычу я ей в губы. И она кончает — громко, долго, тело дрожит, стенки сжимаются так сильно, что я не выдерживаю. Ещё пара толчков и я врываюсь в неё глубоко, кончаю волнами, рыча ей в шею. Мы замираем, слитые на этом столе, среди разбросанной еды, разбитых бокалов и мандаринов под ногами. После подхватываю обессиленную Эву на руки — она тяжёлая, расслабленная, голова падает мне на плечо, дыхание ещё прерывистое. Она тихо хмыкает, обхватывает меня за шею слабыми руками, но не протестует. Ноги её всё ещё дрожат, платье смято и спущено, но я несу её осторожно, как самое дорогое. У камина уже тепло. Я опускаюсь на пушистый ковёр, сажу её себе на колени, потом укладываю рядом. Тянусь за пледом с дивана, накрываю нас обоих. Мы лежим лицом друг к другу, ноги переплетены, её голова у меня на груди. Я глажу её по спине, по волосам, чувствую, как её дыхание выравнивается. Где-то в тишине раздаётся далёкий бой курантов — двенадцать ударов. Мы оба слышим, но не шевелимся. Эва поднимает голову, смотрит на меня сонно, улыбается слабо. — С Новым годом, Амен, — шепчет она, голос хриплый, но тёплый. Я целую её в лоб, потом в губы, мягко, медленно. — С Новым годом, Эва. И мы засыпаем прямо там, на ковре у камина, в тепле друг друга, под тихий треск дров и далёкие салюты, которые мы даже не видим. Всё, что нужно для счастья, уже здесь.

***

Утро первого января выдалось морозным и ярким. Снег за ночь утих, солнце отражалось в сугробах миллионами искр, а воздух был таким чистым, что в лёгких даже щипало при каждом вдохе. Хозяин домика, Густав, мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами и вечной улыбкой, подъехал на старом внедорожнике ближе к полудню. Он уже мысленно прикидывал, как будет извиняться за двойную бронь и предлагать скидку или даже бесплатную неделю в следующем году. Ключ повернулся в замке тихо. Дверь скрипнула, и Густав шагнул в гостиную. И замер. Стол был перевёрнут набок, одна ножка отломана. На полу осколки бокалов, разбросанные мандарины, пара оливок, пятно от вина на ковре. Миска с салатом лежала на боку, содержимое давно высохло. А посреди всего этого хаоса, у потухшего камина, на пушистом ковре спали двое. Они были укутаны одним большим шерстяным одеялом до самых подбородков. Эва лежала на груди Амена, щека прижата к его плечу, одна рука обнимала его за талию. Он обнимал её в ответ, крепко, спокойно, как будто так и должно быть. Одежда разбросана вокруг: платье, свитер, ботинки — всё вперемешку. Лица у обоих были расслабленные, сонные, счастливые. Густав посмотрел на них секунду, потом другую. Улыбнулся, сначала едва заметно, потом широко, от души. Тихо отступил назад, осторожно закрыл дверь, чтобы не скрипнуть. Вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух и пробормотал себе под нос: — Ну, видимо, задержусь ещё на пару часов. А в доме, под одним одеялом, двое продолжали спать, не зная, что их случайная неделя только что превратилась в начало чего-то гораздо большего.