30

Я молчу секунд десять. Холод пробирает даже сквозь два пледа, а в голове крутится только одно: если сейчас откажусь, утром буду лежать трупом с температурой сорок. — Ладно, — наконец выдавливаю я и встаю. — Пойдем. Эва кивает, разворачивается и идёт вперёд. Мы шагаем по тёмному коридору, доски под ногами глухо скрипят, где-то в стенах что-то потрескивает от мороза. Она открывает дверь спальни, пропускает меня первым. — Проходи, — тихо говорит. В комнате тепло, пахнет её шампунем и дровами. Одна лампа на тумбочке даёт мягкий жёлтый свет. Кровать огромная, одеяло толстое, как облако. Я забираюсь с одного края, она с другого. Поднимаем одеяло одновременно, ныряем под него. Матрас прогибается, мы оба чуть скатываемся к центру, потом тут же отползаем обратно, каждый к своему краю, и ложимся спиной друг к другу. Я чувствую её тепло через сантиметры простыни и впервые за эти дни мне не холодно. — Спокойной ночи, — шепчет она в темноту. — Спокойной. Я лежу, уставившись в тёмную стену, будто там написано, как выключить голову. Под одеялом тепло, но спокойствия нет. За спиной Эва: её ровное дыхание, её тепло, её запах. Всё это давит мне на нервы, на кожу, на грудную клетку, будто кто-то положил туда камень. Сначала я просто шевелю ногой. Потом плечом. Потом всей спиной. Матрас тихо скрипит каждый раз, когда я пытаюсь найти положение, в котором не будет так… остро всё чувствоваться, но не получается и становится только хуже. В конце концов переворачиваюсь на другой бок, лицом к ней. В темноте слышу резкий, раздражённый шёпот: — Если ты сейчас же не прекратишь ерзать, я тебя обратно в гостиную отправлю. Я замираю, даже дышать стараюсь тише. Тишина. Потом шорох простыней, она тоже поворачивается. Теперь мы лицом к лицу, в паре десятков сантиметров друг от друга. Из окна падает слабый голубой свет от снега и луны, и я вижу её глаза: широко открытые, блестящие. Несколько секунд мы просто дышим. Один её выдох — мой вдох. Мой выдох — её. Она тихо спрашивает, почти беззвучно: — Шея беспокоит? Я смотрю на неё в этом синем полумраке и в голове вспыхивает, как молния: Будь ты проклята, Эвтида… лучше бы меня сейчас и правда беспокоила шея. Всё внутри стягивается тугим узлом, бороться уже почти не получается. Она чуть улыбается, едва заметно, только уголок губ приподнимается. — Я бы предложила массаж, но ты ведь сам сказал… — Давай, — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю включить мозг. И тут же ругаю себя: Идиот… что же ты творишь? Я сажусь, прислоняюсь спиной к подушке, ноги под одеялом. Дыхание уже сбитое, будто я только что спринт отмахал. Эва тихо перебирается за мою спину, колени по бокам. Без слов хватает подол моего свитера и тянет вверх. Я поднимаю руки, помогаю. Ткань скользит по коже, и я остаюсь голый по пояс. Хриплым голосом, почти шёпотом передразниваю: — Обязательно было? Она наклоняется ближе, я чувствую её дыхание у самого уха. — Молчи, пока я не передумала. Руки Эвы ложатся мне на плечи. Тёплые, уверенные. Начинают медленно, аккуратно разминать затёкшие мышцы. Сначала шея, потом трапеции, потом чуть ниже. Боль уходит, как вода в песок, но вместо неё просыпается совсем другое: горячее, тяжёлое, то, что я весь день пытался задушить. Её ладони скользят медленно, от шеи к плечам круговыми движениями, глубоко, но нежно. Потом ниже, к предплечьям, обхватывая мышцы, проводя пальцами по венам. Я уже не дышу, просто существую под её руками. Потом выше, к ключицам. Кончиками пальцев она проводит по ним, будто рисует линию, и я чувствую, как всё внутри стягивается в один горячий комок. Ладони опускаются на грудь — легко, почти невесомо, но это добивает окончательно. Волна желания поднимается так резко, что я едва не вздрагиваю. Она играет? Специально доводит? Или просто не понимает, что творит со мной каждое её прикосновение? Пальцы скользят ниже, по рёбрам, к животу. Медленно. Слишком медленно. Я больше не могу. Резко хватаю её ладонь, ту, что уже почти у пояса, и сжимаю запястье. Одним рывком тяну вперёд. Эва теряет равновесие, вскрикивает и падает мне на колени, прямо в руки.  Мы оба замираем. Я смотрю ей в глаза, сдерживаюсь из последних сил, зубы сжаты, дыхание рваное. — Что ты делаешь? — вырывается у меня зло, хрипло, почти рычанием. Эва чуть наклоняет голову, смотрит невинно, как будто ничего не происходит. — Массаж. Я повторяю, уже не скрывая, что злость давно сорвалась в чистое, жгучее влечение: — Массаж? Она кивает медленно, но в глазах пляшут черти — смеётся, знает, стерва, отлично знает. И в следующую секунду я больше не могу. Я накрываю её рот своим — резко, голодно, так, будто всё это время только и ждал этого момента, будто все эти дни споров, колкостей и взглядов исподтишка вели именно сюда. Она лежит спиной у меня на коленях, тело мягко прижато ко мне, и я чувствую каждый её вздох. Поцелуй выходит злым: зубы чуть цепляют её нижнюю губу, язык сразу требует, врывается, берёт без спроса.  В нём вся накопившаяся злость — за то, что она меня бесила, за то, что не давала спать, за то, что заставила хотеть так сильно, что аж зубы сводит. Я целую её грубо, жадно, как будто наказываю и одновременно прошу ещё. Но она отвечает, открывается, и поцелуй мгновенно становится сочным, мокрым, вкусным. Её губы мягкие, горячие, с привкусом зубной пасты и чего-то сладкого. Язык скользит по её, пробует, втягивает, и она тихо стонет мне прямо в рот — звук низкий, влажный, от которого у меня всё внутри переворачивается. Руки сами собой сжимают её талию крепче, пальцы впиваются в ткань футболки, тянут ближе. И в этот момент ничего другого не существует — только её вкус, её тепло, её тело под моими руками и это ощущение, что если сейчас остановлюсь, то просто сдохну. Мои руки уже не слушаются мозга: одна скользит по её бокам, впивается в талию, вторая зарывается в волосы у затылка, прижимает ближе. Эва тихо постанывает мне в рот, и этот звук добивает остатки контроля. Я рычу, отрываюсь от её губ на секунду, хватаю её за бёдра и одним движением усаживаю на себя верхом. Она оказывается прямо на мне, коленями по бокам, и сразу чувствует, насколько я твёрдый. Мой член, натянутый до боли, упирается в неё через тонкую ткань штанов и её шорт. Эва вздрагивает, глаза расширяются, но не отстраняется, наоборот, инстинктивно подаётся вперёд. — Блядь… — вырывается у меня низко, почти рычанием, и я снова врываюсь в её рот, целую жёстче, глубже, зубы прикусывают губу. Она начинает ерзать на мне, медленно, будто невзначай, но я-то знаю, что это не случайно. Крутит бёдрами, трётся мокрой тканью о мой стояк, и каждое её движение отдаётся во мне током.  Руки сами идут вниз: хватаю её за задницу, сжимаю сильно, почти до синяков, потом приподнимаю. Она понимает, поднимается на коленях, и я одним рывком спускаю с себя штаны вместе с боксерами. Член выскакивает, тяжёлый, горячий, головка уже мокрая от смазки. Не отрываясь от её губ, пальцами отодвигаю край её шорт и трусиков в сторону. Она такая мокрая, что ткань липнет, скользит.  Кончиками пальцев провожу по её складкам, раздвигаю, и сразу утыкаюсь головкой прямо во вход — твёрдый, пульсирующий, в её горячую, скользкую дырочку. Эва тихо скулит мне в рот, на секунду замирает, потом резко опускается вниз. Один движение — и я весь в ней, до упора. Она такая тесная, горячая, мокрая, что у меня перехватывает дыхание. Стенки обхватывают меня плотно, пульсируют, и я рычу прямо ей в губы, впиваясь пальцами в её бёдра. Она не шевелится, привыкая, глаза закрыты, губы приоткрыты, а потом начинает двигаться — быстро, жадно, бёдра сами находят ритм, поднимаются и опускаются резко, принимая меня до самого конца каждый раз. Я понимаю в этот момент, что хотел этого так сильно, что аж зубы болят, хотел с первого дня, с первой её колкости, и теперь сдерживаться уже невозможно. Руки сами хватают её за талию, перехватывают контроль. Одним движением подминаю её под себя — переворачиваю, кидаю на спину. Она тихо вскрикивает, но глаза горят, руки тянутся ко мне. Я стягиваю с неё шорты и трусики одним рывком, ткань летит куда-то в сторону, потом футболку через голову — и она остаётся полностью голая подо мной, кожа горячая, грудь поднимается часто. Не даю ей опомниться — раздвигаю ей колени, вхожу снова, резко, до упора. Она выгибается дугой, стонет громко, без стеснения. Я двигаюсь быстро, жёстко, каждый толчок будто выбивает из неё всю ту дурь, которой она меня изводила эти дни: все подколы, все взгляды, все «это мой дом». Бёдра шлепают о бёдра, мокрые звуки заполняют комнату, кровать скрипит под нами в такт. Я вбиваюсь в неё глубоко, сильно, почти злобно, но она только сильнее подаётся навстречу. Эва подо мной извивается, стонет в голос, ногти впиваются мне в спину — царапают, оставляют жгучие полосы от лопаток до поясницы. Голова запрокинута, волосы разметались по подушке, губы красные, распухшие от поцелуев. — Да… вот так… — вырывается у неё прерывисто, и это только подливает масла в огонь. Я рычу, ускоряюсь, одна рука под её ягодицами, приподнимаю, чтобы входить ещё глубже, вторая сжимает грудь, пальцы крутят сосок. Она дрожит, сжимается вокруг меня так плотно, что я едва не кончаю прямо сейчас. Но пока держусь. Хочу, чтобы она запомнила каждую секунду. Я вбиваюсь в неё быстро, резко, без пауз, каждый толчок — как удар, глубокий и точный. Кровать стучит о стену, скрипит, будто вот-вот развалится, но мне плевать. — Амен… — вырывается у неё хрипло, почти умоляюще, — пожалуйста… Её дыхание сбивается, тело начинает дрожать мелко, потом сильнее. Я чувствую, как она на грани: стенки пульсируют, мокрые, горячие, обхватывают меня всё туже. — Давай… — шепчу я ей в ухо, голос низкий, сорванный, — кончай для меня. И она кончает. Резко, сильно, с долгим, протяжным стоном, который переходит в мой рот — я целую её жадно, глотаю каждый звук. Тело выгибается дугой, ноги сжимают мои бёдра, внутри всё сжимается волнами, так сладко и тесно, что я не выдерживаю. Ещё пара толчков, и я врываюсь в неё последний раз, до самого конца, рычу ей в губы, кончаю глубоко, сильно, волнами, которые выбивают из меня всё, что накопилось. Горячо, долго, до дрожи в ногах. Мы замираем, слитые, мокрые от пота, дыхание рваное, сердца колотятся друг о друга. Я опускаюсь на неё всем весом, не выходя, прячу лицо в её шее, вдыхаю её запах. Она тихо гладит меня по спине, там, где только что царапала, пальцы дрожат. Дыхание постепенно выравнивается: сначала рваное, потом глубже, спокойнее. Эва тихо перекатывается ко мне, кладёт голову на грудь, руку на живот. Пальцем начинает водить по моей коже — медленно, лениво, рисуя невидимые узоры. Я чувствую каждый её вдох, каждый лёгкий толчок сердца. Я смотрю в окно. За стеклом больше нет белого ада: снежные вихри исчезли, луна светит ярко, всё тихо, как будто мир выдохнул и уснул. Тихо говорю, почти шёпотом: — Кажется… метель наконец закончилась. Эва поднимает голову, смотрит на меня снизу вверх. Волосы растрёпаны, губы ещё красные, глаза мягкие. — Значит, завтра мы можем ехать домой. Как и собирались. Я киваю, но голос выходит глухо: — Да. Снова поворачиваюсь к окну. Снег лежит ровным, чистым слоем, дорогу наверняка уже завтра расчистят. Приедет хозяин, разберётся с двойной бронью, и мы разъедемся: она в свою жизнь, я в свою. И в груди появляется что-то тяжёлое, ясное, как удар. Я не хочу уезжать. Хочу остаться. С ней. Я поворачиваю голову к Эве, смотрю в эти глаза, которые уже знаю лучше, чем свои собственные, и тихо, почти нерешительно начинаю: — А может… мы не… Эва перебивает сразу, не даёт мне даже договорить. Голос мягкий, но твёрдый, с лёгкой улыбкой в нём: — С радостью. Я замираю на секунду, потом улыбаюсь — впервые за очень долгое время по-настоящему, от души, так, что щёки аж болят. Не та маска для камер, не вымученная гримаса для прессы, а настоящая, широкая, дурацкая улыбка. Она прижимается ближе, кладёт голову мне на плечо, руку на грудь, прямо над сердцем. Пальцы тёплые, спокойные. Я обнимаю её крепче, зарываю нос в её волосы, вдыхаю запах шампуня и нас самих. И понимаю: этой ночью я точно не замёрзну. Ни этой ночью, ни завтра, ни, кажется, никогда больше.