Пролог. Пир кровавой Луны

      Над черепичными шапками крыш разлилась студённая тишина. Лишь редкие машины и звонкие сверчки колыхали застывшую панораму, замёрзшую во времени, как гиф-картинку в мессенджере.       По чёрному небу без звёзд растянулась полная, рубиновая лунища. Словно блюдце, наполненное густой жидкостью, с неё капал гранатовый сок, стекая по камешкам разбитого асфальта.       Редкое явление, среди суеверного народа ознаменовавшееся «Кровавой Луной». Но у астрономического народа — лунное затмение обыкновенное, разбавленное редкими лучами далеко закатного солнца, сияющее неморгающим кошачьим глазом. Устрашающе притягательно.       Идеальная ночь, чтобы умереть.

***

       По школьным коридорам неровным сердцебиением от стен отражалось эхо пары маленьких ножек: впечатляюще выносливых, но уже теряющих былую энергию. Тяжёлая одышка сжимала лёгкие, подгоняя тошноту. Постепенно бег замедлялся — судороги в икрах мучали. Но крольчиха, с мехом самого завидного мрамора, не останавливалась, даже не смела оглядываться, продолжая делать единственное, в чём были хороши все травоядные — убегать.       За резким поворотом она неловко споткнулась о собственную ногу, но, слава Рексу, успела ухватиться за стену, к которой и прижалась в итоге. Влажная спина приятно льнула об холодную поверхность; униформа липла к дрожащим от судорожной икоты лопаткам. Все движения были рваными и нервными.       Стелька туфли с разношенной кнопкой отстегнулась, и зверёк слабо тряхнула ногой, пытаясь скинуть ту. Голова её болезненно запрокинулась к потолку, и раскрасневшиеся на нежных кончиках от прибежавшей крови уши едва касались крашенного бетона. Сипло отдышиваясь, она прислушивалась в пустоту, но не слышала ничего, кроме собственного учащённого сердцебиения. Маленькое тело сотрясалось от ста шестидесяти ударов в минуту. Кровь стучала по вискам, как литавры, отгоняя любую мысль.       Она перевела дыхание.       Секунда. Две...       Послышались быстро приближающиеся шаги и тяжёлые вдохи-выдохи. Её уши, как по команде, встали торчком, и всё тело прошибло током.       За мгновение время остановилось.       Крольчиха водила дрожащим ухом, прислушиваясь. Пот стекал по лицу обжигающим градом, дыхание спёрло, сжавшись в тисках грудной клетки. Она застыла, как могла застыть только жертва перед хищником.       Казалось, одно лишнее движение-       — Хару...       Осипший голос у противоположной стены.       Она почти почувствовала горячий выдох у шеи.       Тряхнув ногой, крольчиха сбросила туфлю и рванула дальше, хромая в одном тонком носке.       — Хару, стой!       Без одной туфли эхо зазвучало иначе, ритм сменился. Цоканье одной ногой, мягкая пружинка другой...       — Постой, дура!!       Прыг, цок, прыг, цок...       — Да подожди!..              Писклявые голоса в её голове, всю жизнь наводившие ужас и злобу, сейчас просто сходили с ума. Таща её за собой.       «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ!! СПАСАЙСЯ! БЕГИ, БЕГИ! ЗАВЕРНИ ЗА УГОЛ, ЗАПУТАЙ ЕГО!»       Инстинкт жертвы — вот что это.       Единственное, что хотело сберечь её. Единственный союзник во всём мире.       Беги...       Беги!..       БЕГИ!!!              — ДА ПОГОДИ ЖЕ ТЫ!!       Шерсть на припухлых щеках слиплась от слёз, выдавая красноту кожи под белым мехом. Чёрные глаза заслонила пелена горячей влаги и ужаса. Школьное, прежде идеально белоснежное платье, болталось по обе стороны изодранными окровавленными клоками. Словно ангелок с подбитым крылом, она пыталась взмыть к жемчужным вратам, подальше от агонии жгучего Ада. Но ей было не сбежать — лишь ощущать, как тонкая горячая струйка стекает по голени змейкой, впитываясь в ткань носка.       Сердце надрывалось, руки размахивали сами собой. Пятка зудела и со звоном хлюпала, оставляя за собой красный, ароматный шлейф. Сжатые челюсти сжимались, скрепя зубами, созданными для грызки древесных веточек и сена; под губой катался песок, а кровь от прокушенного языка смешалась со слюной. Времени и концентрации сглотнуть её не хватало.       В окна заглядывала луна, обливая всё своим светом. Издивательски подмигивая, она насмехалась над ослабвшим крошечным существом, ки́дающимся из стороны в сторону в поисках выхода из коридоров школы, официально превратившихся в лабиринтообразный Ад.       Рубиновый свет назойливо бил переферийное зрение, как вспышки фотокамер медиа кружка. Перед глазами возникали фантомные, едва различимые ядрённо-едкие калейдоскопные образы, кружа голову, делая всё происходящее нереальным, похожим на сон.       Кровь прилила к кончикам пальцев, капилляры в ушах — тонкие ниточки — распухли, а в горле саднило от несглатываемого комка. Глаза тонули в мути, и хотелось сблевать все органы, умереть, упасть и, пробив колени до пульсирующего мяса, больше никогда не вставать.       Но она бежала.       Бежала до тех пор, пока не оказалась в тупике.       Пока не была прижата к полу.       Пока её не потянули за уши резким рывком, и нос не затрепетал от резкого зловонья.       Пока глотку не сдавило от последнего визга — осознания, что конечности не в силах даже брыкнуться.       Пока последние клочки юбки и достоинства не вспоролись животными шипами.       Пока с истошным хныком глаза не зажмурились и конечности не разбросались по пыльной плитке пола, принимая неизбежную участь.       Зачем природа даровала ей большие уши, быстрые ноги, острый нюх, если даже с ними она продолжала быть всего лишь наполнителем чьей-то жажды?..

***

      В эту ночь дикого пиршерства, единения пищи с телом, к утру ехидная Луна прихватила перед своим уходом два сердца.       Сверчки гудели, натриевые фонари мерцали.       Прекрасная, тихая ночь.