7. Апрель - август 1943: Герр штандартенфюрер.

      Я не стал долго раздумывать и принял решение. Оно было правильным. По утру, когда я еле продрал глаза и угомонил головную боль, позвонил герру оберфюреру и попросился на фронт. Отпуск мой еще не был кончен, но мне стало невыносимо дома, на этой спокойно земле. Я чувствовал себя бесполезным, марионеткой, которой легко управлять. Но мать я не винил, несмотря ни на что. Это была целиком моя вина, ибо я не мог понять и противостоять. К сожалению своему, я оказался легковерным и даже наивным. Однако я никак не мог предположить, что мать станет манипулировать собственными детьми. Я все же надеялся на ее светлые чувства, хотя бы на некоторые… Но нет. Ее чувств не было. И меня она не пощадила, втянула в свои игры…       Хоть и похмелье явилось сильным, пустота давила на меня сильнее. Я словно оказался предан. И кем? Матерью? Однажды в детстве она проявила ко мне каплю внимания и сказала одну-единственную фразу: «Нельзя прощать предательств, даже если предал тот, за кого ты мог отдать жизнь». Да, мама, нельзя прощать. Ты меня этому научила. Я буду хорошим сыном и усвою урок.       Я кое-как привел себя в порядок и отправился в министерство, где и с утра восседал герр оберфюрер. Получив необходимое разрешение, он приказал отправляться вечером. Я кивнул и улыбнулся. Завтра меня уже здесь не будет. И Слава богу.       Выходя из министерства, я уже знал, что сделаю в оставшиеся до отъезда часы: первое — найти ключи от квартиры моего покойного дяди Дитмара, который скоропостижно скончался от такой же болезни, что и отец. Верно, я тоже умру от цирроза. А, возможно, и нет, ведь я отправляюсь на фронт. Отчего-то эта мысль меня ободрила и развеселила. Во всяком случае, лучше, чем думать о матери.       Как бы я не хотел, но домой нужно было вернуться. К счастью, я вернулся после завтрака и никого не застал. Проскользнув на кухню, я заметил Китти и приказал ей позвать Бруно. Она кивнула и вышла, а через минуту воротилась вместе с любопытном стариком.       — Что Вам угодно, герр Ягер? — спросил он с ласковой улыбкой.       Я не вынес и улыбнулся в ответ. Все же он был мне дорог. Бруно, так или иначе, единственный человек, на кого я могу рассчитывать. Хотя бы у меня оставался этот старик.       — Есть дело. — сказал я уже важно и предложил ему выйти.       Я должен был позаботиться о конфиденциальности, поскольку знал, что вся прислуга ходит под матерью. И что бы в доме не произошло, ей тут же доложат. Контроль — один из ее козырей в рукаве. Выйдя с ним на крыльцо, я повернулся к нему и начал сбивчиво:       — Знаешь ли, Бруно… Только ты… То есть только тебе я могу довериться. У меня к тебе ответственное поручение…       Бруно тотчас проникся и стал слушать вдумчиво. Его готовность вселила в меня надежду, и я вновь улыбнулся.       — Не беспокойтесь, герр Ягер. Все сделаю. Что там у Вас?       — Мне необходимы ключи от квартиры дяди Дитмара. Тебе известно, где они?       — О, ну, разумеется! — радостно воскликнул Бруно, но тотчас умолк, завидев мой недовольный взгляд; он поддался ближе и продолжил уже тише, — Фрау Ягер отдала ключи от всех автомобилей, в том числе ключи от квартиры покойного герра Ягера, Вашего дяди, мне. Вон они там, у меня в кладовой. А зачем Вам, позвольте узнать?       Я помялся секунду, но все же не ответить ему не мог. Я доверял ему и хотел поделиться.       — Понимаешь, я познакомился с одной фройляйн…       И не дав мне договорить, Бруно живо улыбнулся и лицо его просияло:       — Наконец-то, герр Ягер! — с чувством прошептал он восторженно, — Это правильно. Я надеюсь, Вы будете счастливы…       — Бруно, — возмутился я, — о чем ты подумал? Я не… то есть между нами решительно ничего. Я лишь хочу сделать правильный жест… что-то хорошее, понимаешь? Перед тем, как отправиться на фронт.       Его сияющее выражение вмиг стало пораженным, а позже тоскливым. Только его сожалений мне не хватало…       — Брось, Бруно. Мой долг — служить Родине.       — Я понимаю, герр Ягер, но… Ваши дела так поправились и Вы могли бы…       — Что? — с вызовом спросил я, — Что бы я мог? Избежать этого? И в тылу отсиживаться? Кому ты это говоришь? Перед тобой Герой Рейха и я не имею право на трусость. Ни один мужчина не имеет.       Мои слова не повлияли на испортившееся настроение Бруно, однако я сделал вид, что меня это не заботит. На самом деле, отчасти это оказалось правдой, ведь я не мог отступиться. Да и фронт представлялся для меня более приятным местом, чем отчий дом с матерью.       — Это уже решено и неважно. — продолжил я уже строго и спокойно, — Мне нужны ключи и на этом все. Ах да, мать не должна узнать об этом, понимаешь?       Бруно понимающе кивнул и, согнав печаль с лица, заговорил:       — Но… если Вы желаете привести туда фройляйн, то там следует навести порядок. В доме Вашего дяди несколько лет никого не было и представляете, какая там пыль?       — Это верно, — я вдруг задумался, — а что же матушка? Никого не посылала прибрать, ведь эту квартиру можно сдавать в аренду.       — Да, герр Ягер, я то ей и предлагал, но фрау Ягер осталась непреклонна, ибо не позволит кому-либо жить в ее собственности. Хотя сама она там ни дня не жила.       — Собака на сене… — вырвалось у меня гневно, чего я и не заметил, — А скажи, Бруно, мать наверняка забыла про эту квартиру или иногда вспоминает?       — Да нет, герр Ягер. Совсем забыла. Она, верно, и дорогу не сможет найти. Фрау Ягер более заботит приданное, доставшееся Вам от покойной… — он снова сник и тихонько продолжил, — простите, герр Ягер.       — Перестань, Бруно. Ты все прекрасно знаешь и нечего скорбеть, словно Ребекка успела стать членом семьи. Я сожалею об ее гибели, но на этом все. А насчет квартиры, ты прав. Нужно привести ее в порядок. Займись этим. До заката, полагаю, ты успеешь, а после передашь мне ключи. Понял, Бруно?       Он кивнул и слабо улыбнулся. Бруно хоть развеселился, я порадовался этому. Отпустив его, я напоследок успел шепнуть ему:       — Мать ничего не должна знать…       Он снова кивнул и ушел в кладовую. Мне стало спокойнее. Бруно был одним из тех, на кого я мог положиться. Я не сомневался в своем старике. Когда-нибудь я ему скажу об этом.

***

      Я не выходил из своей комнаты и меня никто не требовал, к моему удовольствию. Все необходимое для отбытия на фронт, я уже собрал и с нетерпением дожидался возвращения Бруно. Он вернулся к обеду, от которого я отказался, и осторожно, как умел только он, проскользнул ко мне в комнату.       — Все готово, герр Ягер, — радостно прошептал он и протянул мне ключ, — Ваша фройляйн останется довольна.       Я улыбнулся и убрал ключ в карман брюк. Я сердечно поблагодарил Бруно, обнял его напоследок, выслушал слезливые истории о моем детстве, но вовремя остановил его и вышел. Прощаться с матерью я не желал, а письмо Лотте я оставил в ее комнате. В глубине я надеялся, что более сюда не вернусь…       К четырем часам я уже стоял на пороге салона мадам Дюбуа, который так рано не работал, но мне удалось разглядеть какие-то движения за стеклом. Анели, протирающую внешнюю поверхность рояля, я заприметил сразу, как и она меня. Она слабо улыбнулась и, сложив тряпку, юркнула сквозь толпу и оказалась на улице.       — Герр Ягер? — взволнованно кивнула она мне.       Я разглядел, что ее глаза горели чистой радостью и широкая улыбка проявилась на ее лице. Я улыбнулся в ответ. Она была рада меня видеть и это для меня оказалось важно.       — Вы куда-то собираетесь? — заметив мою сумку, спросила Анели и ее выражение стало серьезным.       Ей не нужно было объяснять, она понимала. Это упрощала мне задачу, однако тяжесть на душе осталась.       — Да. Сегодня я отбуду на фронт. Но прежде чем уехать, я хочу сделать для Вас кое-что… хорошее.       Анели удивилась, но не испугалась, а я лишь протянул ей руку. Взглянув на меня мгновение, она без раздумий приняла.

***

      Хайдхаузен — зеленый и тихий район Мюнхена, в котором было скучно, однако спокойно. Идеальное место для Анели. Удивительно, как дядя смог жить здесь, припоминая его живой нрав. Всю дорогу Анели спрашивала меня, куда мы идем и зачем, но я сохранял тайну. Мне хотелось ее порадовать. Когда мы пришли в дядюшкину квартиру, я приятно удивился тому, как чисто и прибрано здесь оказалось. Мой дорогой Бруно не подвел меня. Всего четыре просторных комнат, в которых дядя мог писать свои непризнанные, увы, шедевры. В нашему роду не рождалось много творческих людей, особенно склонных к живописи. Верно, от неудач на профессиональном поприще он и стал чаще прикладываться к бутылке, ведь никогда не дотягивал до младшего брата, моего отца. Я усмехнулся. Это так было похоже на нас с Эдди…       — Вам не нравится? — вдруг обеспокоился я.       Как только мы вошли, Анели словно онемела. Я не мог разгадать ее мысли и оттого занервничал.       — Нет, что Вы? Конечно, нравится… Если я правильно поняла…       — Совершенно. — я обрадованно подхватил и улыбнулся, — Я хочу, чтобы Вы жили здесь. Эта квартира давно пустует и никто о ней не вспоминает. Я думаю, Вам здесь будет лучше, чем в салоне у мадам Дюбуа.       Анели тоже хотела улыбнуться, но почему-то только опустила голову.       — Что с Вами, Анели? — я положил сумку на пол и, подойдя к ней, взял за плечи, — Вам все же не понравилось?       Теперь она усмехнулась, видимо, моему вопросу. Я чувствовал, как ее плечи напряжены и ей неуютно от моих прикосновений. Я отпустил, но продолжил разглядывать ее.       — Зачем Вы это делаете? — только выдохнула она и наконец взглянула на меня.       Ее глаза, глубину которых я раньше не замечал, несколько смутили меня. И сам задался вопросом: зачем? И от ее взгляда растерялся. Не выдержав, я заходил по передней, в которой мы до сих пор находились, и все раздумывал над ее вопросом.       — Я… знаете ли, хотел сделать для Вас что-то хорошее.       — Но это слишком много.       Резонно. Ее ответ оказался предсказуем и ровен. Словно она знала, как ответить. Никогда бы не подумал, что стану перед ней робеть.       — Нет, не много. Я хочу таким образом загладить свою вину перед Вами и… знать, что могу вернуться сюда. Где есть Вы.       — Не понимаю…       — А ведь это так просто, — тотчас ответил я без малейшего колебания, — я хочу знать, что меня ждут. Кто угодно. Что… Вам небезразлично, жив я или мертв. Я лишь это хочу знать. Мне это придает сил.       Анели выдохнула и стала глядеть в пол. Но я не винил ее. Верно, на ее месте поступил бы так же. Однако не сказать я не мог. Да и яснее теперь стало. И легче. Во всяком случае, мне.       — Я могу Вам писать?       От ее голоса я вздрогнул. Но это дрожь оказалась приятная. И этот вопрос… Как славно, что она сама спросила и не поставила меня в еще более нелепое положение просить ее об этом… Да, Анели, я хочу, чтобы ты писала. Пиши мне каждый день по несколько писем. Пиши обо всем, что происходит вокруг. Пиши хоть биографии композиторов или же просто присылай свою нотную тетрадь…       — Разумеется.       И опять эта нелепая пауза. Странно это. Раньше подобное за нами я не замечал. Мы могли говорить спокойно, не беспокоясь, а теперь…       — Прощайте, Анели. — сказал наконец я и, взяв сумку, продвинулся к выходу.       — Герр Ягер! — воскликнула она вдруг, когда я уже выходил. Повернувшись, я оторопело взглянул на нее, а Анели с присущей ей серьезностью проговорила, — Возвращайтесь живым.       Это были лучшие слова, которые я когда-либо слышал, отправляясь куда-то в своей жизни. После я часто припоминал их и невольно становился радостнее.

***

«Цитадель»

      Об этой главе моей жизни следует сказать особо. Когда я появился на Восточном фронте, в Харькове, меня встретил восстановленный в должности инспектора бронетанковых войск Гудериан. Встретил он меня с радостью и дружелюбием. Я и ранее пользовался у него хорошим отношением и уважал его взаимно. Его, не кривя душой, я называл своим вторым отцом, ибо знания, которые он в меня вложил, и умения, которым обучил, поистине я считал бесценными. И то, что сейчас меня называют танковым асом, по большей части его заслуга. Я до сих пор благоговел перед ним, однако показывал это сухо и сдержанно. Гудериан всегда был серьезен и не допускал какого-либо увеселительного досуга. Подобно я стал поступать и со своими солдатами.       За прошлые заслуги я был допущен до обсуждения важных решений и стратегических тактик Верховного командования. И узнал немало нового: Гудериан, вновь допущенный до своих полномочий, провел немало времени на Восточном фронте, анализируя состояние в частях Панцерваффе, и пришел к неутешительным выводам, которыми поделился со мной. Дело было в том, что Гудериан, вступивший в спор с фюрером из-за создания новых танковых дивизий, еще вступил в конфликт с третьим лицом Рейха. Гудериан требовал помощи в переброске танковых дивизий, укомплектованных новыми «Пантерами» и «Тиграми», но Герингу взбрело в голову отказывать. Я не верил и глядел на рассказывающего Гудериана круглыми от изумления глазами. «Не может быть!» — твердил я, на что Гудериан лишь усмехался.       Верите, у нас не было новых танковых дивизий, но фюрер требовал скорейшего наступления! Это оказалось физически невозможно. У меня создалось впечатление, что фюрер не желает нам победы, однако, по понятным причинам, я это озвучивать не стал.       Вскоре Гудериан познакомил меня с такой выдающейся личностью, как Манштейн, гениальнейшим стратегом. Он оказался приятным во всех смыслах человеком: приветливым, простым в общении и серьезным, но, в отличии от Гудериана, умевшим посмеяться. Я с удивлением узнал, что такой стратег и пытливый ум, не является начальником главного штаба вооруженных сил. Я говорил об этом с Гудерианом, но тот лишь разводил руками. И вывод пришел сам собой: он с фюрером являлся совершенно противоположными фигурами. Гитлер со своим своеволием, военным дилетантством и буйной фантазией; и Манштейн со своими выдающимися военными способностями, закалкой и хладнокровием — лучший оперативный ум. Фюрер не мог терпеть рядом с собой человека, в чем-то превосходящего себя… Этакий гениальный Наполеон. Но Гитлер — не Наполеон. Как я тогда считал, легкое завоевание Европы придало ему слишком много веры в себя, не в нас, не в Германию, а именно в себя. Кейтель, действующий начальник штаба, был что ни на есть, находкой для него: покладистый подхалим. Ни Манштейн, ни Гудериан, ни я не имели таких качеств, но, верно, то было и к лучшему.       После, ближе к маю, Гудериан полетел в Полтаву и не возвращался он довольно долго. В то время я все больше проводил с Манштейном, который не переставал мне нравится. Мы особенно хорошо сблизились, однако предан я был только Гудериану. Когда он вернулся, то я вмиг понял, что произошло что-то неладное. Гудериан, всегда державший лицо, наплевал на свой завет и выглядел подавленным. Разумеется, он рассказал почему. Фюрер, одержимый операцией «Цитадель», требовал незамедлительно начать наступление и атаковать противника. Какие-либо отговорки он не желал слушать, но ведь осуществить эту операцию успешно было невозможно прямо сейчас! Это понимал не только я, но и подавленный Гудериан. Однако фюрер желал «отомстить за Сталинград и смыть позор».       — Смыть позор? — переспросил я Гудериана, — Чем же? Кровью своих собственных солдат?!       — Клаус! — гаркнул он и я умолк. Я позволил себе слишком многое…       Мы понимали, что поражение под Курском несет для нас военную катастрофу, но не могли уклоняться от приказа. Хотя бы Гудериан и фон Клюге сумели убедить фюрера перенести дату операции на месяц позже. Наша армия оказалась совершенно не готова к масштабному наступлению, однако на Восточный фронт были брошены все силы и новейшие технические образцы. Одно слово и о них. В то время, когда бы нам воевать одними «Тиграми» да «Пантерами» с «Т-34», которые русские выпускали с неимоверной скоростью, — и казалось, что они выпускают их более, чем теряют — Гитлер пожелал видеть «новое слово в технике» и потому нам представили «Пуму» и обновленного «Мауса». Откровенно говоря, меня новые «зверушки» не особенно впечатлили. Если б нам позволили воевать на трофейном «Т-34», у нас появился бы большой шанс…       Как фюрер решился на наступление до сих пор неясно, ведь все же начал же он сомневаться. Гудериан поселил в нем здравую долю сомнения и я считал, что этот бой остался за Гудерианом, пока не вмешался этот проклятый Кейтель. Он убедил Гитлера в правильности всех его решений и вновь соловьем запел о непобедимости немецкой армии. Разумеется, фюрера эти речи воодушевили и он объявил о начале операции. Наступление началось пятого июля давно известным русским маневром по другим многочисленным операциям. И хоть Гудериан пытался меня воодушевить, как любого другого солдата, все же видел, как я сомневаюсь. Конечно, будучи в танке я сохранял в себе силы и дух, но сейчас… Это была кровавая игра, которая несла под собой потери и причем совершенно бессмысленные с нашей стороны. Русские выучили нас и словно породнились. Хоть и недолго мы воевали, но видели же мы недостатки и достоинства друг друга. Я усмехнулся своим мыслям. Это битва ничем не кончится, как я предчувствовал. Оба фронта проиграют; выиграют, верно, лишь покойники, ведь более не станут подчиняться приказам одержимого властью идиота.       Через десять дней наступательной операции мои опасения о недостаточной подготовке наших танков подтвердились. «Тигры» Порше совершенно не соответствовали требованиям ближнего боя и, как оказалось, не были снабжены в достаточной мере даже боеприпасами. Этот вывод привел меня в ярость и негодование оттого, что мы начали наступление, однако его, по-видимому, не закончим. Русские разобьют нас, это стало очевидно. Но лица я не терял и продолжал воодушевлять солдат. Хотя те искренне верили в победу, ведь намедни Манштейну удалось отбить Харьков, что солдат неслыханно ободрило, однако Белгород, где мы стояли, был далеко не Харьков.       Несмотря на поражающую мощную артиллерию с обеих сторон, в наступление перешли танковые дивизии. Я был назначен командиром четырнадцатой танковой дивизии, на которую Гудериан возлагал надежду. И сев в родную «Пантеру», я уже не сомневался. Мы перешли в наступление по старой, как мир, тевтонской традиции: мощные «Пантеры» и «Тигры составляли ударную группу, а остальные, тот же «Фердинанд», по флангам.       И все же, как я уже упомянул, на нашу дивизию Гудериан возлагал надежду, состоявшую в том, что мы мощной танковой атакой прорвем оборону русских и окружим их войска. Тогда и у меня появилась надежда. Однако русские оказали яростное сопротивление и сумели-таки отбить наши атаки. Я бы мог отдать приказ продолжать наступать, но это лишь означало потери, о которых я предполагал. От меня ждали уверенного: «продолжить наступление!», как от истинного героя Рейха, но я все же не был идиотом… И обороняться мы не могли; я не мог позволить перехватить стратегическую инициативу, ибо вырвать ее у русских было бы уже невозможно. Мой приказ стал следующим: «оставаться на своих местах и удерживать оборону. Не отступать. Но и не атаковать, если это безнадежно».       Пять дней продолжалось сопротивление, которое должно было произойти. Потери, которых было не избежать. Я призывал биться из последних сил. И мои солдаты бились. На пятый день из двухсот «Пантер» осталось шестнадцать. Русские отлично подготовились и разозлились. Не зли русского медведя. К слову, они искусно маскировались: ни одного минного поля не удавалось обнаружить, пока наша «Пантера» не подрывалась.       И вскоре наступило двенадцатое июля. И случилась знаменательная для нас и для противника битва. Это произошло где-то у села Прохоровка. Несмотря на наши слабые силы, противник нес серьезные потери. Да и невыгодным оказалось их стратегическое положение, — узкая тропа между оврагом и рекой — что и делало их легкой мишенью для нас.       То сражение, как сейчас помню, длилось несколько часов, которые казались бесконечными. Небо застилал черный дым, а башни взмывали в воздух при метком попадании снаряда… Ряды наши и противника были настолько перемешаны в суматохе, что я почти терял из виду других своих «Пантер» из-за этого дыма.              — Огонь! — почти каждые полминуты кричал я.       Мне вновь попадались злосчастные «Т-34», словно поджидающие меня. Я, несмотря ни на что, был им рад. Был рад видеть своего старого, но честного врага. Итак, русский, я здесь, стреляй. «Т-34» направил пушку на мою «Пантеру», однако я уже спел скомандовать. Несмотря на выстрелы по вражескому танку, он продолжал идти на нас, но я не мог сдвинуться с места. Я не отступлю, пока он жив, даже если придется сгореть, он сгорит вместе со мной. На секунду я отчаянно захотел сгореть не в «Пантере», а в «Т-34». Странная мысль. Я продолжал натиск и бил по русскому танку столько раз, пока он не остановился от нас в восьми метрах. Я насчитал пять. Именно столько я скомандовал «Огонь!». Однако было то, чего я предвидеть не мог: на горизонте из-за тучи поднятой пыли начали выныривать остальные «Т-34». Русские ввели резервы, которых у нас не было. Битва была уже проиграна.       Несмотря на некоторые наши победы, я принял решение отступить. Я знал, чем это чревато. Однако таким образом мог спасти хотя бы оставшуюся часть солдат. Это сражение не за нами, несмотря на храбрость и силу моих солдат. Но убедительной победы не было и русских, хоть они и перехватили стратегическую инициативу и остановили продвижение наших войск. Тем не менее, потерь выпало слишком много для обеих сторон.       Вскоре я узнал, что у Гудериана возник очередной конфликт с фюрером, чем и воспользовался фельдмаршал фон Клюге для снятия его с должности. Это стало очередным ударом для меня. Операция «Цитадель» потерпела решительное поражение. Бронетанковые войска, пополненные с таким трудом, из-за больших потерь в людях и технике на долгое время были выведены из строя. Русские, конечно, использовали свой успех, что означало одно — никаких более наступательных операций с нашей стороны. Инициатива была полностью на стороне противника и русские будут бить до конца.       Вопреки моему приказу на отступление, Манштейн объявил мне благодарность за храбрость и я был награжден Большим крестом Железного креста. Несмотря на награды и благодарности, меня отстранили от командования и отправили домой. Мне единственное, что оставалось — усмехнуться. Фюрер становился предсказуемым. Однако по дороге домой меня все же поджидал подарок от второго отца. Мне передал письмо на одной из станций какой-то молоденький адъютант и с улыбкой добавил:       — Это Вам за преданность и честь перед своими солдатами.       Я не понял и прочел письмо, уже когда поезд тронулся. Эти строки я помню до сих пор.       «Клаус!       Мальчик мой, это письмо сугубо личное сообщение. Я выражаю тебе свое восхищение и отдаю честь. Несмотря на поражение, ты не оставил своих солдат. Это качество настоящего командира. Как тебе уже известно, меня отстранили вновь, но теперь это пустое. Я устал. Верно, как и ты. Но мы еще нужны своей Родине. Будь сильным ради нее. Это твой долг.       Прежде чем покинуть свою должность, я спросил последнюю просьбу у фюрера. Он выслушал. Я спрашивал для тебя. Ты — танковый ас, награжден Рыцарским крестом, а теперь, как я слышал, Большим крестом. И ты, как истинный сын своей Родины, этого достоин.       И, полагаю, ты не станешь отрицать, что таким воспитал тебя я. Мне невыносимо видеть этих льстецов на высших чинах и должностях. Но теперь я не могу бороться. Я вне игры. Но ты — моя надежда. Надежда всего Рейха. Офицер с арийской кровью.       Отныне у тебя будет больше власти и полномочий, Клаус. Фюрер допустил мне просьбу и назначил тебя штандартенфюрером.       Подпись: Гудериан.»

***

      Я вернулся домой и на перроне меня, по обыкновению, встретил Бруно. Он все пытался разговорить меня по дороге, но я, до того угрюмый и хмурый, даже не отвечал на его вопросы. К счастью, он все же сделал мне одолжение и замолк.       Когда мы подъехали к дому, меня решительно не волновали возгласы Лотты и матери. К слову, последнюю я до сих пор не желал видеть. Однако у порога меня встретил только наш новый дворецкий, которого я не знал, и Лотта. Она попыталась выдавить улыбку, ободрить, но, в конце концов, оставила, заметив мое безразличие, и сдержанно поздравила с новым званием. Отлично, значит, приказу придали огласку. Впрочем, меня это не волновало. Манштейн признавался, что тоже терпеть не мог светское общество, и совершенно в него не входил, как и я. Больше мать меня не упрекнет.       Я прибыл к обеду, но есть не хотел. Лотта уговорила меня посидеть с ней и завела разговор о новых своих знакомых, платьях, которые намедни забрала из итальянского ателье, о новом кондитере и его необычайно вкусных конфетах, а я вспоминал своих павших солдат. У Матиаса Краузе недавно родился ребенок, которого он даже не видел… У Рихарда Бауэра осталась больная мать, пережившая недавно инсульт. А похоронки уже отправили.       — …тебе следует обязательно посетить кондитерскую герра Коха! — продолжала тем временем повеселевшая Лотта, — Он готовит самые вкусные десерты во всей Германии!       Теперь я глядел на нее. Мир словно разделился на двое: с одной стороны — кровь и смерть, а с другой — платья и пирожные. Лотта не имела ни малейшего представления о том, откуда я вернулся. И сколько таких, как она?       — Клаус, ты слушаешь?       — Да, — устало кивнул я, — а где мама?       Лотта не успела ответить, как мы услышали, что в переднюю пришли. А вот и Элеонор. Она всегда наводила шум своим приходом. Я услышал отрывки слов и ответы прислуги. Черт, все-таки придется с ней увидеться… В столовую зашла улыбающаяся Элеонор в красном бархатном платье и удивительным для ее возраста декольте. Мать все думала, что она еще молода…       — Клаус! — радостно воскликнула она, словно была рада меня видеть, — Ты уже здесь? Как славно. Ты так внезапно уехал, даже не попрощался… Но, впрочем, это уже неважно. Сегодня я посетила аукцион Кюнкера, — обратилась она к любопытной Лотте, — и приобрела нечто удивительное…       — Что же?       Элеонор повернулась и крикнула куда-то в переднюю:       — Где ты, старый болван? Неси скорее и аккуратно!       Вскоре появился запыхавшийся Бруно, неся в руках квадратную бархатную коробочку.       — Фрау Ягер, — передав ей эту коробочку, он тотчас удалился.       — Взгляни, дорогая, какое чудо я выкупила на аукционе. Эта старая идиотка фрау Шульц вцепилась в него мертвой хваткой, но я предложила сразу семьдесят пять тысяч наличными и у нее не осталось шансов.       Элеонор открыла коробочку и даже с моего места был виден блеск и сияние этого бриллиантового колье. Я не особенно понимаю в этих тонкостях, однако раз мать оценила его, значит, оно действительно того стоило. Я несколько опешил.       — Но позволь, мама… Откуда у тебя такие средства, что ты покупаешь колье за семьдесят пять тысяч? — растеряно вмешался я и мать, к сожалению, это увидела.       Она подсела ближе и искренне улыбнулась, как в тот раз, когда желала от меня женитьбы на Ребекке Шнитке. Повторение одной и той же стратегии — половина провала кампании, но, видимо, Элеонор об этом не подозревала.       — Клаус, наши дела наконец поправились благодаря тебе. Особенно после продажи того шале Шнитке в Миттенвальде.       Сперва я подумал, что ослышался, однако осознание совсем скоро настигло меня. И я серьезно взглянул на мать.       — Но как?.. Как ты могла распоряжаться?..       — Это было весьма просто, сынок, — улыбнулась она и беззаботно откинулась на стуле, словно говорила о какой-то безделице.       — Теперь все имущество Шнитке принадлежит нам, — заговорила Лотта, — у них нет никаких родственников, кроме нас. Никто оспаривать это решение не станет. Да и ты теперь штандартенфюрер… Никто не посмеет тебе перечить.       — Все же к лучшему, что и Ребекка отошла в мир иной. Она бы только мешалась под ногами. — подытожила мать и вновь улыбнулась.       Я не мог это слушать. Черт, на Прохоровке, когда я один за одним терял своих солдат и был почти на грани… Война оказалась честнее. Мой враг стал не «Т-34», который был мне понятен, а те, кто жил со мной в доме…       Я тогда ничего не сказал и решил действовать хладнокровно. Да и не к лицу мне уже были эмоции. Штандартенфюрер должен действовать стратегично и отстраненно. И я буду. Отныне для меня не важны эмоции. С невероятным усилием воли, я дождался окончания обеда и ушел к себе. Я знал, что делать, но мне необходим отдых. Всего немного. Одну ночь… Отдохнуть дома я теперь не мог и вечером ушел.       Этот адрес был мне знаком. Этот дом и этаж. Я позвонил в дверь и отчего-то волновался, словно новобранец на учении. Однако я уже не был мальчишкой. Если бы у меня остались ключи… Нет, тогда вышло бы нелепо, если я открыл дверь сам.       Но мои нескончаемые мысли наконец прервал звук открывающегося замка. Анели открыла дверь и замерла на секунду, будто не веря своим глазам. От неожиданности она лишь выдохнула что-то неясное и тотчас бросилась ко мне на шею. Моя внутренняя наэлектризованность вмиг ослабла и зажглось что-то теплое и ласковое. Я обнял ее крепко в ответ, ощутив легкий аромат вишни. С того дня я полюбил лишь этот аромат.