8. Август, 1943: Глава семьи.

      — Признаться, с нетерпением ждала Вас! — радостно воскликнула Анели, ведя меня на кухню, — Вы упоминали в своем последнем письме, что приедете в конце июля. К самым Вашим именинам…       Она провела меня на кухню и, выходя из темного коридора, я невольно зажмурился. Я и забыл, какая светлая у дяди была кухня… Просторно и просто. Анели ничего здесь не изменила, лишь стало уютнее из-за женской руки.       — А что же Вам известно, когда у меня именины? — улыбнулся я и присел за небольшой стол.       Дядя не жаловал гостей и прислуги у него не было, чтобы устраивать пышные вечера, как, например, любила делать мать. Несмотря на четыре комнаты, места здесь хватило бы немногим. И я разделял дядюшкино мнение.       — Разумеется. Бруно сказал.       — Бруно? А… Вы познакомились?       — Да, — подав чашки, Анели разлила чай и присела напротив меня, — верно, ему стало любопытно, кто здесь теперь живет и он, не удержавшись, зашел. По крайней мере, он так мне сказал. Мы вполне подружились.       Я другого и не ожидал. Этот простодушный старик и Анели. Они были из одного теста, словно отец с дочерью. Однако у Бруно не было детей, кроме меня… Однажды, в совсем далеком детстве, я назвал его папой.       — Герр Ягер, — позвала Анели, когда я задумался, — с Вами все хорошо?       Тотчас отвлекшись от собственных приятных воспоминаний, я взглянул на нее и улыбнулся. Ее нежный лик вызывал у меня улыбку.       — Да… Я подумал о Бруно. Этот старик во многом меня выручал. И был мне отцом. Но я редко благодарил его…       — Сделайте это теперь, — легко ответила Анели и ближе подвинула ко мне чашку чая, — ему будет приятно. Знаете, он много о Вас говорил, вспоминал Ваше детство. Однажды даже принес Ваши семейные фотографии…       — О, Боже! — засмеялся в голос я, — Это компромат!       — Вы были таким милым детстве, — продолжала она, улыбаясь — а на День викингов Ваш костюмчик мне понравился более всех. Жаль, что тогда победил герр Вагнер.       — Еще и это… — вздохнув, я отпил негорячий чай, — Что это? Мелисса?       — Да. Бруно сказал, что Вы ее любите.       Отложив чашку, я остался даже фраппирован. Бруно не терял зря времени, однако я не злился на него. От матери ему и так сильно доставалось.       — А что же до Вас, Анели? Вы все там же? У мадам Дюбуа?       Она, неловко поерзав на стуле, тяжело кивнула, но благодушие осталось на ее лице. То-то выдержка.       — Самородков не особенно-то жалуют без консерваторского образования. Как бы я не играла, все же буду мало востребована, мне известно. Но, тем не менее, я благодарна мадам Дюбуа, что могу играть хотя бы у нее.       — Но Вы играли у Вагнера, так ведь? Тогда-то мы с Вами во второй раз и встретились…       — Да, но такие случаи очень редки. Однако, не подумайте, я не ропщу совсем. Мне довольно и так.       — И сколько же мадам Дюбуа Вам платит за ночь? — не удержавшись, спросил я, хоть мне было и не к лицу; опять же, не удержался.       — Около ста пятидесяти рейхсмарок с вычетом моего жилья у нее. Еще вычет за содержание и документы. Мне остается около тридцати.       Я даже фыркнул от смеха. Тридцать рейхсмарок — неизмеримо ничтожная сумма, на которую не протянет даже заядлый аскет. Мне карманных денег в детстве выдавалось больше, чем ее зарплата… Да и вычет за какое содержание? Придумала же эта жидовка… Она ее продавала всякий раз, когда выдавалась возможность, а ей платила всего жалкую тридцатку. А я еще усмехался на ее платье.       — Но все же, — заговорил я наконец, — работать у мадам Дюбуа…       — Я понимаю, — тотчас вставила Анели, закусив губу, — но более меня никто не ждет. И мадам это понимает. Увы, я не могу что-либо изменить.       — Но Вас же могут в любой момент затащить в номер с ее легкой руки! И другой с Вами не обойдется столь учтиво…       Ее все же упрекнул, а себя возвысил. Да, откровенно рассуждая, я думал об этом и оставался чрезвычайно доволен собой. Однако я не хотел говорить ей в лицо, прямо… когда Анели меня встретила так радушно, обрадовалась. Опять низость и перед ней. Вот она, кровь… Все же мать оказалась права и я похож на нее. Себя, так или иначе, вижу выше других. Однако, тем не менее, иногда так действительно стоило делать на выпады всяких выскочек, но нет же! Я так сказал ей! Этой бедной молодой женщине, которая и так в унижении у этой французской жидовки…       — Простите, я не хотел Вам говорить… — выдавил я с неимоверным стыдом.       — Я понимаю, герр Ягер. Это ведь правда. Мне отчего-то так везло с Вами. Вы платили мадам Дюбуа и не воспользовались… Спасибо.       — Оставьте, прошу Вас! Я и не должен был воспользоваться, а Вы — находится там…       — Герр Ягер, — примирительно начала Анели, испугавшись моей нервной возбужденности, — прошу, не стоит Вам об этом. Вы только вернулись с фронта, получили новое звание, как я уже слышала… Вам следует набраться сил. Вы так утомлены. Верно, даже не отдохнули с дороги.       Ее голос и этот тон действовали, подобно ее сюитам — гипнотически. Я даже не понял, как подчинился, и она отвела меня в спальню. Отчего-то именно сейчас на меня навалилась неслыханная усталость и я вспомнил, наконец, что только вернулся фронта… И стоило моей голове коснуться подушки, как я незамедлительно провалился в сон.

***

      Не ожидал, что просплю остаток вчерашнего дня и всю ночь. Проснулся же я утром от еле сдерживаемых занавесками солнечных лучей и знакомого, словно фантом воспоминаний, аромата выпечки. Это же баумкухен. В детстве я обожал этот пирог, но после того, как мать выгнала нашего повара, его я более не ел дома. Элеонор как будто намеренно хотела вытравить из дома все хорошее…       Я привел себя в порядок и, наспех натянув рубашку, вышел на кухню. Анели уже разливала чай.       — Герр Ягер, — улыбнулась она при виде меня, — доброе утро. Вы как раз вовремя, все готово. Проходите.       Она указала на мой стул, а я невольно вздрогнул. Странное ощущение поселилось в моей груди. Со мной никогда такого не случалось. Мне стало совсем неловко. Анели глядела на меня, продолжая улыбаться, а я, как дурак, стоял в проеме кухни. Однако я вновь вспомнил, кто я и тотчас благодушно ответил. Но стало поздно, ибо она уже разгадала мою скованность и сама поникла. Нет, дорогая, не думай ничего плохого, это все из-за меня. Со мной никто так еще не обходился…       Я присел напротив нее и между нами повисло тяготившее нас обоих молчание. Она подала мне кусок пирога, а я лишь кивнул. До чего было неловко… Завтрак проходил в нелепом молчании, которое, как оказалось, понятно мне: в моей семье так происходило каждое утро. И если я радовался этому раньше, что, дескать, меня никто не донимает, то теперь я страстно желал заговорить, но… я усмехнулся про себя. Как-то я сказал Бруно, что ни один мужчина не имеет право на трусость, а сам сейчас и трусил…       — Хорошая сегодня погода, — еле выдавил я, по-прежнему не смотря на нее.       — Да. Август выдался очень солнечным.       Напряжение мучало и ее. И отчего оно появилось? Я как-то покосился на нее и заметил, что Анели тоже прятала взгляд от меня и… смущенно. Сейчас она являлась передо мной такой уязвимой. Как и я перед ней.       — Как я устал сам от себя… Устал бороться на войне.       Несмотря на молчание между нами, сказать это оказалось совсем просто, словно я остался один в комнате и мог говорить сам собой. Так было легко. Анели взглянула на меня и вздохнула:       — Все закончится. Рано или поздно заканчивается. Нужно лишь перетерпеть.       — Я всю жизнь терплю. Я уже не понимаю, когда я виноват, когда я прав.       Анели поняла все верно и, погодя немного, спросила:       — А на фронте Вам легко было?       — Легко. Все становилось ясно: враг за линией фронта; мне приказывали, я исполнял приказы. А сейчас… против семьи приходится воевать. Но как же?.. Вдруг еще сможем примириться? Вдруг мать все же полюбит меня?       — Полагаю, Вы что-то задумали… То, что справедливо, но наверняка не понравится Вашей семье. Если Вы спросите моего мнения, герр Ягер, — она вдруг замолкла, раздумывая, — я думаю, что Вы должны стать тем, кем являлись всегда. И не бояться этого. Вы же герр штандартенфюрер, правда?       Ее довод отчего-то убедил меня. Хотя на меня это было непохоже. В иных обстоятельствах, я, разумеется, стал бы требовать как минимум четыре корректный аргумента, но ее голос и нежный взгляд неминуемо уверили меня в сказанных словах.

***

      Меня просил в министерство герр оберфюрер, поздравить с должностью, однако я отложил и решил заехать к обеду. Сейчас же путь я держал к герру Леману, нашему адвокату. Он-то как никто знал о положении всех дел. Его контора находилась недалеко от Хайдхаузена и к полудню я уже стоял у него на пороге. К счастью, застав его за бумажной волокитой, я потребовал честного ответа обо всех делах своей матери. Тот, конечно, растерялся, стал мямлить, — ее прихвостень — я же напер и этот седовласый и плюгавенький старикашка сдался. Мой Большой крест все же убедил его и он поведал обо всем. Я же пришел в неистовство, хотя совершенно оказался не удивлен. Это же Элеонор Ягер. Что другого от нее ожидать? Если она у родного сына готова отнять, что ему принадлежит по праву… Поразительно, что она не стянула с меня Большой крест, дабы бахвалиться им.       После конченных дел своих у герра Лемана, я с удовольствием вернулся домой. Впервые так радовался этому, однако ни раз впоследствии получал нагоняй от своей совести. Но мать сама затеяла эту игру. Я должен был отстоять себя и после слов Анели уже не сомневался.       Дома, к счастью, я застал все оставшееся семейство. Мать вновь красовалась какой-то блестящей безделушкой перед восхищенной Лоттой. Не выдержав этой сцены, я позволил себя фыркнуть от смеха. Значит, мать так радела за поправку наших дел из-за этого — без зазрений скупать драгоценные побрякушки.       — Клаус! — позвала мать, заметив меня, — Иди к нам, посмотри на эту прелесть!       Ее этот тон… Словно все хорошо. И совсем не вспоминает, что умертвила герра Шнитке. Подлости человека я еще не встречал… Меня вновь потянуло выпить. Однако я прошел в залу из передней, откуда наблюдал за ними.       — Тебе нравится? — спросила она с упоением и показала сапфировую тиару, — Я приобрела ее сегодня у Тео Майера. Тот еще не хотел продавать, дескать, это семейная реликвия… Какой ему прок от этой тиары? Не будет же он ее носить! — прыснула она, — Но когда я назвала двойную цену, тот, конечно сдался.       — У него не было шанса! — поддержала улыбающаяся Лотта.       — Да, — протянул я надменно, — действительно великолепно. Майер, разумеется, продал эту тиару, ведь ты же Элеонор Ягер.       Из моих слов сочился сарказм, но мать, довольно улыбнувшись, даже этого не заметила. Я продолжил:       — И неужели тебе не жаль отдавать двойную сумму за это?       — Почему мне должно быть жаль? Наши дела, как никогда, хороши. Я думаю, стоит продать и дом Шнитке в Гамбурге.       — Правда, тебе не жаль тратить деньги. Мои деньги.       Я нарочно подчеркнул «мои», ибо более не верил ни Элеонор, ни ее речам о семье. Нашей семьи, возможно, никогда и не существовало. Так… жили в одном доме. Но единым целым мы не были никогда.       — Что?.. Как ты?..       — О, не притворяйся. Или ты считала, что я позволю тебе распоряжаться? Ты слишком наивна, мама. И как здорово ты все устроила с герром Леманом… Дескать, я ушел на фронт, оставил тебе доверенность, ты ее заверила и… распоряжалась моим счетом и имуществом Шнитке. Отлично.       Глаза матери округлились, но она продолжала молчать. И, впрямь, что здесь скажешь? Достав из кармана кителя, сложенные документы, я небрежно бросил их перед ней на стол.       — Ты же любишь читать документы. Теперь читай. Герр Леман лишил тебя всякого участия в моих делах. Теперь ты только моя мать, а не доверенное лицо. Все приданое Ребекки — мое. Ты ни копейки более не получишь с него. И, к слову, этот дом наш отец оставил за нами, его детьми. Ты и здесь не сможешь распоряжаться. Дом мне не нужен, поэтому я отказался от своей половины в пользу Лотты. Это ее приданое.       Я не хотел глядеть на мать, хотя знал, что та меня испепеляет взглядом. К черту. Я сказал, что должен. Оставив документы, я прошел к выходу, но вмиг остановился и повернулся к разгневанной матери и растерянной Лотте.       — И еще: мы так и останемся жить нашей семьей в этом доме, пока Лотта не выйдет замуж. И ты, — я обратился к матери, — не сможешь влиять. Твое благословение, разумеется, важно, но это формальность. Все деловые вопросы будут решать со мной. Отныне я — глава семьи.

***

      Довольный собой, но еще возбужденный от недавней сцены, я направился в салон мадам Дюбуа. На дворе был еще полдень, но это не мешало поговорить с ней. Уже стоя у двери, я требовал позвать мадам и спустя несколько моих гневных выкриков, она наконец появилась. Мадам Дюбуа, по обыкновению ее, одарила меня приторной улыбочкой и пригласила к себе в кабинет. Я про себя фыркнул. Какая-то хозяйка борделя оказывает мне честь. Если бы ни ее связи, а точнее постоянные поставки девок высокопоставленным чиновникам и Верховному командованию, этой жидовки давно пришел конец, хотя бы по национальному признаку.       — Слушаю Вас, — учтиво проговорила она и предложила мне сесть.       Ее кабинет оказался по-настоящему деловым и неплохим. Я бы сам не отказался от такого. Даже мой кабинет дома был хуже… Круглый деревянный стол, на котором стояли хризантемы, ее высокий кожаный стул, — ну, конечно! — а над ним на стене висел дорогой фюрер. И портрет показался мне добротным из-за его качества и размера. Какое подхалимство…       — Я желал бы говорить о Вашей пианистке, Анели Крюгер. — начал я строго и деловито, — Ей не место в таком месте, как Ваш салон, и я желаю ее забрать…       — Это будет стоить три тысячи в месяц. — перебила она меня вдруг с таким же деловым видом.       — Три тысячи? Но Вы меня не поняли, я желал бы забрать ее совсем. Мне нужны ее документы и вещи. Скажите какой-нибудь Вашей девке и поскорее. У меня еще дела.       — Но Вы не можете ее забрать. Так… просто. У нас договор и она обязана отработать…       — Плевать. В конце концов, она у Вас только пианистка…       — Но я возлагаю на нее надежды! — уже разгневано воскликнула мадам Дюбуа, — Ее это вечно испуганное личико… Верно, Вы тоже на него клюнули. Она привлекает внимание. Публика теперь избалованна, знаете ли. Им подавай девку за деньги, но непохожую на шлюху. А у меня все такие! Анели я продам и продам подороже какому-нибудь штандартенфюреру, который выложит за нее весь свой кошелек!       — Штандартенфюреру? — усмехнулся я, — Он перед Вами, мадам. И поверьте, мне хватит сил испортить Вам жизнь. Я сделаю это не напрямую, но Вы поймете. Мне не нравится повторять дважды, но, верно, придется. Я желаю документы и вещи Анели. Ее больше Вы в своем салоне не увидите. А на Ваш договор мне наплевать. — достав из заднего кармана кителя кошелек, я извлек из него все купюры, что были, и положил перед ней, — Видите, весь кошелек. Я поступил, как Вы велели; как честный человек. А то бы Вам с Вашей французо-жидовской кровью несдобровать.       Ее маленькие глазки расширились, и на ее лице сменилось сразу несколько эмоций. Видимо, она сама не понимала, злиться на меня или благоговеть перед силой. Однако перед ней теперь сидел штандартенфюрер, и мадам Дюбуа не могла ничего сделать. Мне опостылела ее физиономия и я рявкнул:       — Документы и вещи! Немедленно!

***

      От мадам Дюбуа я вышел снова довольный, однако действительно вспомнил о делах. Герр оберфюрер приглашал в министерство. Проигнорировать я не мог и так перенес. О, представляю его раскатистый хохот и пошлые анекдоты. Но несколько часов придется потерпеть.       Уже в кабинете герра оберфюрера он предложил мне коньяк и я охотно принял. Весь день не пил… Чередуя рассказы о своих приключениях в салоне мадам Дюбуа и поздравления с новым званием, он как бы вдруг сказал:       — Совсем забыл, Клаус! Ведь тебе по должности теперь назначается и адъютант. Поздравляю! Будет, кому бегать за твоей трубкой!       Я улыбнулся ради приличия и попросил еще коньяка. Чтобы слушать герра оберфюрера и продолжать поддерживать приятный тон, мне понадобятся силы…       — Благодарю, герр оберфюрер. Но адъютант… мне он совсем ни к чему да и что он будет делать?       — Выполнять мелкие поручения и иные приказы. Теперь ты «шишка», Клаус, — улыбнувшись, он подмигнул мне, — так положено.       — А кто он? Вы наверняка знаете.       — Знаю. Он скоро подойдет. Хороший молодой человек, бывший начальник отдела полиции по борьбе с шпионажем.       — Гестаповец. — заключил я и фыркнул.       Распрекрасно. Теперь моим адъютантом станет человек, который замучил в подвалах своего отдела десятки немцев из-за подозрения в шпионаже. Но при этом те всегда делали вид правовой благодетели, дескать, взгляните, герр судья, этот человек виновен. Разумеется, виновен; под такими пытками и не то скажешь. И суд их превращался не в суд, а в судилище.       — Его дело благое! — внезапно вмешался герр оберфюрер, — Он находил и уничтожал всякое проявление измены фюреру.       Были у меня ласковые слова на этот счет, однако я предпочел промолчать. Не хватало еще с ним поссориться, а с сослуживцами у меня и так непросто все складывалось. Свои внутренние рассуждения я остановил и поскорее сменил тему. Верно, герр оберфюрер, почувствовав мою перемену, улыбнулся и припомнил еще один анекдот.       Вскоре секретарша доложила, что прибыл герр Тилике. Видимо, это и был мой будущий адъютант. Признаться, представлял его более… неприятным. Но передо мной предстал молодой человек лет двадцати пяти с открытой улыбкой и правильными чертами лица. Отдав честь герру оберфюреру, Тилике отдал честь и мне, а после рассыпался в комплиментах моим заслугам. Я выслушал благодушно, но холодно. Молодец, гестаповец, хорошо входишь в доверие.       Герр оберфюрер предложил ему выпить и мы уже втроем продолжили нашу беседу.       — Что ж, герр Тилике, — начал я.       — Прошу Вас, герр штандартенфюрер, зовите меня Тилике. Я же Ваш адъютант, — словно напомнил мне он и я натянуто улыбнулся.       — Ну, хорошо, Тилике. Герр оберфюрер упомянул, что ты возглавлял отдел полиции по борьбе с шпионажем. Очень интересно.       — Очень! — подхватил герр оберфюрер, однако я проигнорировал.       Сейчас напьется и забудет, подумал я и взглянул на Тилике. Тот к коньяку не притронулся и выглядел простодушным. Желал выглядеть.       — Рассказывать особенно нечего. Правда, русских шпионов развелось… — обаятельно усмехнулся он, — Сейчас полиция бдительнее и любого подозрительного проверяет на документы. Порой даже домой заявляются. Таков порядок.       — Это правильно. — пьяно кивнул герр оберфюрер, — Все ради свободы Рейха и безопасности фюрера!       Подняв бокал, он потянулся к Тилике, который впервые взял бокал с коньяком. Ждали меня. Я поддержал. Что же еще делать?       — За победу Рейха! — крикнул герр оберфюрер и мы поддержали.       Тилике мне не понравился. Видимо, это оказалось взаимно, ибо он странно на меня косился, несмотря на дружелюбную улыбку. Ты не проведешь меня, мальчик.

***

      Не раздумывая ни секунды, куда мне вернуться вечером, я приехал в Хайдхаузен. Этот день оказался несколько утомительнее, чем я предполагал. Но я знал, что по известному адресу есть человек, который меня ждет. Эта мысль необычайно воодушевляла. Словно не было со ничего плохого…       Когда я вернулся, Анели встретила меня с открытой улыбкой и пригласила ужинать. На мгновение мне показалось, что она была моей супругой и мы жили так уже очень долго. Однако для меня это все новое. Опять сконфузился перед ней и стал мяться. Ей богу, как мальчишка!       — Анели, я должен Вам кое-что сказать, — начал я неловко после ужина.       Отрезав разогретый баумкухен, она положила передо мной тарелку и присела на свое место. Личико ее сделалось серьезным и каким-то беззащитным. Верно, испугалась, что я попрошу ее из квартиры. Однако на это я теперь был не способен.       — Да, герр Ягер.       — Сегодня я наведывался к мадам Дюбуа, — проговорил я, попутно достав из заднего кармана кителя ее свернутые документы, сережки и медальончик, — возьмите. Это Ваши вещи и паспорт.       Анели с удивлением взглянула на меня и осторожно прикоснулась к медальону. Дорог он ей был. Я тогда не стал узнавать, откуда эти ее вещи, хотел, чтобы сама рассказала. Не подумайте, я не любопытен, но интерес к ней никак не унимался. Я выжидал и наблюдал за ее реакцией. Ее взгляд потеплел, но выражение оставалось скорбным. Значит, о прошлом тосковала. Но что же случилось у нее?       — Но… — наконец начала Анели, — как Вам удалось?       — Это оказалось проще, чем я предполагал.       — Вы ей заплатили? — ее вопрос звучал утвердительно, отчего я даже несколько поежился; не думал, что придется говорить.       — Да, но это совершенно неважно.       — Позвольте узнать, сколько?       Я усмехнулся. Анели решительно ставила меня в неудобное положение. И я должен был оправдываться… Глупость какая.       — Это уже Вас не касается. — строго ответил я, посмотрев на нее холодным, как лед, взглядом.       Однако ее желание это не сломило. Она не подчинилась и не опустила головы.       — Отчего же? Ведь могу же я знать, сколько Вы за меня заплатили? Во сколько Вам обошлась моя свобода?       Ее тон, откровенно говоря, поразил меня. Анели оказалась способна на дерзость. Я сидел перед ней обескураженный.       — Я не обязан Вам отчетом. — отчеканил я сердито и смерил ее надменным взглядом.       Моя очередная ошибка. Она приняла мою надменность за откровенную покупку ее. Боже… Анели вдруг выпрямилась и разочаровано улыбнулась. Верно, уже представила, как я беру ее ночью…       — Анели, прошу Вас… Я не это хотел сказать. Ваша свобода определенно стоила, но… я не хотел Вам говорить, чтобы Вы не чувствовали себя неловко, будто обязаны мне. Совсем нет.       — Тогда зачем Вы заплатили мадам Дюбуа? Раньше я ей была обязана, теперь Вам. И мне совершенно нетрудно догадаться, что Вы потребуете.       — Вы так плохо обо мне думаете? — мой голос прозвучал слишком обиженно и я невольно потупил взгляд; все вечно невпопад, — Я сделал это исключительно из-за Вас. Неужели лучше Вам работать в этом грязном салоне, чем…       — Где? Мадам Дюбуа платила копейки, но мне удавалось…       — Я буду платить больше. — вмешался я ободрено, — Я предлагаю Вам работу, Анели. Вы будете работать у меня и радовать своим гениальным исполнением музыкальных шедевров. Я, признаться, давно хотел Вам это предложить… Правда, времени все не находилось, поверьте. Еще, пожалуй, я попрошу от Вас услуг экономки. Ваш баумкухен мне понравился.       Анели осталась в замешательстве от моего предложения, но все же перестала так смотреть… разочарованно. Надо признаться, эта идея пришла мне в голову прямо сейчас, но теперь казалась мне в высшей степени выгодной. Анели станет работать на меня и не будет стыдиться брать моих денег, а пансион я сам ей назначу.       — Ну, так что же? — спросил я, не скрывая улыбки, — Будете работать?       Анели вдруг стала раздумывать. Я тогда не понял и подумал, что, дескать, она выбирает… Но подрагивающие плечики ее выдали. Боялась меня. Но, разумеется, это очевидно. Видимо, думает, что напьюсь однажды и буду к ней приставать. Какая дикость обо мне так думать! Однако на мгновение во мне поселилась мысль: если она вздумает уйти? Куда глаза глядят. Уйдет и все. Я останусь здесь один… У меня похолодело внутри. И снова одиночество. Эти холодные стены. Неужели ты так поступишь со мной, Анели?       — Я согласна. — сказала она в этой тишине.       Как бы я хотел зажать волю в кулак и не показывать своего истинного отношения… Но все же не сумел и облегченно выдохнул, что она, конечно, заметила и заливисто засмеялась. Я никому прежде не позволял смеяться над собой, но ей позволил. И почему?