10. Сентябрь, 1943: «Что мое, то — мое!».

      Я не желал будить Анели и осторожно выскользнул из ее постели. Даже не заметил, как заснул у нее на груди… Всем сердцем не желая вспоминать конец вчерашнего вечера, я наспех надел китель и покинул квартиру. Единственное, о чем я мог думать — Лотта и погибшая девушка. Все же к лучшему, что вчера я не напился. Голова хотя бы не болит.       К девяти утра я уже был дома и потребовал к себе Бруно. Однако Герта сказала, что того нет, ибо отправился в город по моему поручению. Отлично. Чем скорее и тише будет погребение этой девушки, тем лучше для нашей семьи. На ней и так слишком много отпечатков смерти… Достаточно.       Я прошел в комнату Лотты и нашел ее спящей и ворочающейся. Ее сон был чуток и нервозен. Понимаю. Осторожно присев на край ее кровати, я погладил сестру по голове и она тотчас открыла глаза и вскочила.       — Клаус… — только выдохнула она с испугом, — Боже, это ты…       Она кинулась мне в объятия и я крепко прижал ее к себе. Сон, увы, не помог ее беспомощному ужасу и возбуждение ее до сих пор не отпускало.       — Все хорошо, милая. Я рядом…       — Клаус, — она вдруг всхлипнула, — как же?.. Как же мама оказалась способна на такое?..       Я не ответил, потому что не знал, что ответить. Элеонор, как я теперь убедился, была способна на все. Но… обычно я понимал логику ее хладнокровия, а сейчас… она бы не стала так рисковать, ведь, как никто, радела за репутацию нашей семьи. Верно, ценности ее и вера внезапно пошатнулись. Неужто ее так потрясло потеря денег? Я не мог в это поверить. И несколько находил странным, что до сих пор не постиг всей полноты ее мести. Элеонор было плевать на своих детей, да и не отомстить за такое оскорбление она не могла, но… что же произошло? Или неужели я сумел вырвать у гадюки жало, что теперь ей нечем меня задеть? Не понимаю…       — Что происходит, Клаус? — сказала Лотта и отпрянула от меня, — Ты знаешь? Что с мамой?       Я вновь промолчал. Когда я думал о мотивах поступков матери, то как-то тупел. Я не мог прийти к чему-то вразумительному. Здесь я оказался бессилен. Не успев ответить Лотте, я услышал знакомую поступь и через мгновение на пороге ее комнаты появилась улыбающуюся мать. Она радостно хлопнула в ладоши и воскликнула:       — Какая сегодня хорошая погода, правда? Сентябрь выдался теплым! Я думаю, может, нам стоит отправиться куда-нибудь в путешествие по Мюнхену? Ненадолго, Клаус, — обратилась она ко мне с той же лучезарной улыбкой, — не волнуйся о своей службе. Подумайте об этом. За завтраком обсудим.       Она тотчас вышла, оставив нас в оцепенении и изумлении. Взглянув на Лотту, я озадаченно спросил:       — Ты ведь тоже это видела?       — Да. — лишь выдохнула она, — Что это значит?       — Кажется, наша мать сошла с ума.       Спустившись к завтраку, мы, до сих пор изумленные, нашли мать в столовой в прекрасном расположении духа. Она просила Герту разлить чай и принести вишневый пирог. Мы, наблюдавшие с лестницы эту дикую сцену, пришли в еще большее оцепенение, что до этого. Однако спуститься к столу все же стоило. Взяв Лотту за руку, я повел ее в столовую, как делал в детстве.       — Мои дорогие, наконец-то! Мы так поздно никогда не завтракали!       Я проигнорировал это восклицание и, усадив Лотту на стул, услышал, как она шепнула:       — Думаешь, она помешалась?       — Сцену разыгрывает, — ответил тихонько я и сел на свое место.       Я не мог поверить в сумасшествие матери, ибо на такое Элеонор просто была не способна. Чтобы статься душевнобольной, нужно хотя бы иметь ту самую душу, которой у нашей матери не было. А теперь она разыгрывала этот дешевый водевиль перед нами, словно ничего не произошло… Какая низость. На это способна только наша мать.       Лотта ничего не ела, да и я не хотел. Сил хватило лишь на чашку чая, а мать, напротив, имела удивительный аппетит. Даже потребовала еще один кусочек пирога у Герты, которая тоже пребывала в таком же ошеломлении, что и мы.       — Кто это пришел? — спросила мать, когда в дверь позвонили, — Кто бы это мог быть так рано? Интересно… Елена, открой! — крикнула она в переднюю и преспокойно продолжила свой завтрак.       Мы с Лоттой вмиг переглянулись и на нас вновь обрушилось это замешательство… Мать притворялась слишком хорошо. Ее цинизм дошел до такой степени, что она, зная, что мы оказались свидетелями ее преступления, до конца делала вид, словно ничего не случилось… Ну, не могло же нам это привидеться?! Признаться, на секунду я даже подумал, что дверь действительно откроет Елена и она появится в столовой…       Лотта побелела на глазах и я видел, как она борется с рыданиями. Мать, не обращая на нас внимание, пила чай.       — Верно, Бруно вернулся, — предположила она, когда мы услышали шум в передней, — Ты, старый болван! — крикнула мать, — где ты был?       Бруно вышел из передней потерянный и напуганный. Я, глядя на него, лишь покачал головой и по глазам его прочел, что он понял. Бруно что-то промямлил, извинился и попросил удалиться. Элеонор улыбнулась и небрежным жестом отпустила его.       Я вновь посмотрел на Лотту и ее взгляд выражал то же непонимание, что и мой. Я мучался лишь одним вопросом: притворяется или нет?

***

      К счастью, в обед мне позвонил недавно прибывший в Мюнхен Гудериан и предложил встречу. Я, разумеется, охотно согласился и чрезвычайно обрадовался своей скорой вылазке из дома. Находится здесь было подобно самоубийству… Хотя, признаться, пуля в лоб казалась мне привлекательнее, нежели несколько часов с моей малахольной матушкой.       Когда я собрался и хотел выйти, в дверь позвонили. Я не стал требовать никого из прислуги и открыл сам. На пороге стояла Анели.       — Что Вы здесь делаете? — тотчас спросил я, ощущая, как в груди нарастает волна напряжения.       — Фройляйн Ягер…       — Фройляйн Крюгер! Как я рада видеть Вас! — воскликнула подходящая к нам Лотта, — Слава богу, Вы пришли! Сказать откровенно, думала, что Вы откажете после вчерашней выходки моей матери…       — Ну, что Вы, фройляйн? — тихонько проговорила Анели, смутившись.       — Фройляйн Крюгер любезно согласилась исполнить мне некоторые сюиты сегодня, — объяснила Лотта, заметив мое озадаченное выражение, — право, мне необходим некоторый отдых…       Я неловко кашлянул и даже на мгновение потерялся. Мне вдруг стало невыносимо неловко перед Анели, однако причину я понять не мог… Краснел перед ней, как мальчишка. Вздор! Однако я вновь мысленно напомнил себе свое новое звание и, вздохнув, благосклонно начал:       — Фройляйн Крюгер — настоящий самородок. Уверен, ты получишь удовольствие. Но теперь, — я демонстративно взглянул на наручные часы, — увы, мне пора.       Улыбнувшись Лотте, я кратко кивнул Анели и вышел за дверь. Не думал, что вежливость с ней будет стоить таких колоссальных сил.

***

      Встреча с Гудерианом произошла в министерстве и я воображал ее приятной. Однако он как-то не особенно был расположен к общению, несмотря на его же приглашение. Но вскоре он озвучил причину своего меланхоличного настроения:       — Мы теряем инициативу на фронте, — устало выдохнул он и потянулся за коньяком, — Восточный мы уже потеряли. Натиск русских только усиливается… Они пойдут до конца.       — И ничего нельзя сделать? Может, еще есть шанс?       Гудериан взглянул на меня и лишь покачал головой. Впрочем, это оказалось ожидаемо. Если русским хотя бы на секунду позволить перехватить инициативу, их будет не остановить. Помню, как Гудериан еще что-то продолжал говорить, рассказывать о своих стычках с фюрером, но я не слушал и понимал неминуемое наше поражение. Очевидно… Очевидно! Все жертвы во имя Рейха не стоило ровным счетом ничего… Как я слышал к русским присоединились британо-американские войска и открылись другие фронта, которых нам не удержать. Русские почти выпили наши силы до дна.       — Я слышал, что ты не особенно жалуешь своего нового адъютанта, — начал Гудериан внезапно.       Я даже не понял, когда он сменил тему, все думал о своем и размышлял. Потерявшись на мгновение, я глупо взглянул на него, но скоро собравшись, кивнул. Гудериана это лишь позабавило:       — Клаус, ты никогда не изменишься. Что с твоим адъютантом? Я видел его послужной список в полиции. Он служил в отделе по борьбе с шпионажем, так?       — Прошу Вас, герр генерал-полковник, — бросил я в недовольстве и отошел к окну. Сегодня стоял погожий денек.       — Действительно, Клаус, я могу считать тебя своим сыном! — засмеялся он.       — Почему?       — Ты, как и я, ненавидишь гестапо. Только, пожалуйста, не проявляй неприязнь открыто. Держись более… доброжелательно.       — Зачем? Я — офицер Вермахта, танковый ас, штандартенфюрер и должен выдерживать тон с этой безжалостной тупой тварью? Увольте, благодарю!       — Клаус! — строго прошипел Гудериан и я тотчас примолк, — Да, ты штандартенфюрер, танковый ас, но и до тебя могут добраться… Как угодно. Обвинить во всем, что только можно. Даже связь с расово-неполноценной будет достаточной причиной, чтобы подозревать тебя в шпионаже и работу на советскую разведку.       — Да он помешанный! — встрепенулся я и выпрямился, — Тилике — настоящий параноик. В каждом видит русского шпиона.       — Может быть… Но не мешай ему делать свою работу.       На мгновение у меня сперло дыхание. Я решительно ничего не понимал и вдруг жар охватил все мое тело. Прокашлявшись, я на шатающихся ногах вернулся на свое место.       — Что?.. Что это значит? За мной следит гестапо? Почему?       — И я хотел бы знать ответ на этот вопрос… За тобой ничего особенно не заметно. Твой брат? Нет. Мать? Не думаю. Сестра? Вряд ли. А отец?..       Я невесело прыснул:       — Причем здесь мой отец? Он давно умер и…       — К физикам всегда было повышенное внимание. Особенно теперь, в такое непростое время.       Я предполагал о чем говорил Гудериан. Ядерная программа Германии больше не казалась нам сказочной выдумкой, а связи с нашим поражением на разных фронтах, становилась будущей перспективой. Невольно нахмурившись, я ответил:       — Но мой отец мертв. И был он лишь физиком-теоретиком. Если Вы думаете, что он, возможно, располагал какой угодно секретной информацией, то Вы неправы. После него остались только его научные труды и конспекты.       Гудериан, чье лицо тоже нахмурилось, но, скорее, от непонимания темы, чем от удивления, кивнул и, выпив целый бокал коньяка, продолжил:       — Хорошо. Сказать откровенно, ничего в этом не смыслю. Однако моя цель предостеречь тебя: будь осторожнее с этим гестаповцем. И повежливее. Всегда помни, кто он. И несмотря на ваше разнящееся положение, он может донести любую выдуманную небылицу, а доказательства придумают по ходу дела… Я думаю, хоть он и твой адъютант, а проверять некоторых из твоего окружения станет. Как ищейка будет искать.       С трудом подавив в себе гнев, я кивнул и тоже налил себе коньяка.

***

      Спустя несколько часов я распрощался с Гудерианом и вышел из его кабинета. Однако стоило мне спуститься на первый этаж к выходу, меня окликнул знакомый голос:       — Герр штандартенфюрер!       Я узнал этот голос… Это оказался Тилике, которого я всем сердцем не хотел теперь видеть, но Гудериан, хоть и не сказал того, ясно дал понять, что отдает мне приказ своей рекомендацией. И я должен был подчиниться.       — Тилике, — ответил я и сдержанно выдавил улыбку, когда он подошел.       — Герр штандартенфюрер, рад Вас видеть, — его улыбка тоже напоминала мою и теперь мы походили на вынужденно сотрудничающих врагов, — Верно, от герра генерала-полковника?       — Да, — продолжал дружелюбно я, — мы уже закончили.       Я вдруг подумал, вспоминает ли Тилике мою выволочку ему на вчерашнем приеме? По его тону и отношению, я бы предположил, что нет, но глаза выдали его. Они искрились неприязнью. Что ж, еще один враг нажит. Поздравляю, Клаус.       — Отлично. Кстати, Вы все же не удержите меня от любопытства проверить ту молодую фройляйн Крюгер, — игриво проговорил Тилике и обаятельно засмеялся.       Засмеявшись в ответ, я глаз с него не сводил, как и он с меня. Я гадко осклабился:       — Как угодно, Тилике. Если хочешь провести вечер за бюрократической волокитой, как смею я тебя удерживать?       — Разумеется. Но прошу Вас, не беспокоится, герр штандартенфюрер, всю найденную информацию я предоставлю и Вам. Все же я желаю Вашей веры в меня…       Вот же черт! Хитрец! Однако я, собрав остатки воли в кулак, улыбнулся еще шире:       — Я и так верю, Тилике. С чего такие сомнения? А то, что я порой срываюсь, то ты, конечно, прости меня за мой нрав. Тебе должно быть известно, откуда я вернулся, правда? На поле боя, среди павших наших солдат и не таким сделаешься… Все же я не в отдельчике каком сидел и смертные приговоры себе неугодных не подписывал…       Лицо Тилике в мгновение стало пунцовым, но он продолжал натужно улыбаться. Его выдержка дала трещину… Удивительно. Я улыбнулся в последний раз и прошел к выходу. Все же этот бой остался за мной.

***

      Когда я вернулся домой, мне открыла взволнованная и уставшая Герта. Из залы я слышал доносящиеся крики матери и другие голоса. Я лишь утомленно переглянулся с Гертой и отдал ей фуражку. Быстрым шагом я достиг нашей залы и застал неприятную сцену: мать что-то гневно вопила, почти визжала на бледную от страха и сжавшую плечи Анели, а рядом стояла совершенно вымотанная от ее крика Лотта.       — …мама, умоляю, перестань кричать, — вторила Лотта, — мне стыдно перед Анели.              — Стыдно?! Ты еще стыдишься?! Она рыскала по ящикам в кабинете Клауса! И наверняка что-то украла!       — Анели просто потерялась! Наш дом такой большой. Она искала меня!       — Не защищай ее! Ты знаешь, откуда она?! Что шлюха, что воровка!..       — Довольно! — гаркнул я и все трое тотчас на меня обернулись.       Я прошел в залу, оглядывая мать и Лотту. Мне не стоило объяснять… и по одному выражению Лотты все стало очевидно. Повернувшись к потерянной Анели, я сказал:       — Идите домой. И простите нам эту сцену.       Она лишь на миг взглянула на меня все тем же испуганным взглядом, который я впервые разглядел еще в салоне мадам Дюбуа, и тут же, взяв свою нотную тетрадь с пюпитра, ринулась в переднюю.       Краем глаза я заметил, как Лотта закрыла руками лицо от стыда и что-то выдохнула.       — Анели!.. Фройляйн Крюгер! — судорожно вскричала Лотта и побежала в переднюю, — Прошу, подождите…       Когда мы остались с матерью наедине в зале, я не желал на нее глядеть, однако вновь оставить так, пустить на самотек, больше не мог. И к лучшему, что Лотта вышла.       — Что ты себе позволяешь?.. — процедил я злобно, — Ты совсем уже не знаешь меры своим выходкам!       — Я? — возмутилась мать и шагнула ко мне, — О чем ты говоришь, Клаус? О чем?! Эта тварь наверняка воровка и что-то искала в твоем кабинете! Я видела! Когда я зашла, она открывала ящики!       — Замолчи! — закричал я во все горло, — Умоляю тебя! Молчи! Иначе я не знаю, что сделаю!       К нам вновь возвратилась Лотта с совершенно опрокинутым лицом и, взглянув на меня, криво усмехнулась:       — Ты был прав, Клаус, — начала она упавшим голосом, — наша мать сошла с ума. Теперь это видят все…       — Что?.. Сошла с ума?! Да это вы не в своем уме, что просто так отпустили эту воровку! — вновь заверещала Элеонор и обернулась к Лотте, — А ты… ты моя дочь, как посмела поверить ей, а не мне?! Она — воровка!       — Анели только заблудилась! Боже, Клаус, ты не представляешь до какого стыда мы опустились, — сказала Лотта мне, — мама приказала Бруно обыскать ее! Боже, какое унижение… И не для нее, мама! А для нас! Потому что мы такое подумали! Это невообразимо! Бруно, разумеется, ничего не нашел… А на нас позор несмываемый!       Как же я мечтал оказаться сейчас в своей «Пантере» в бою против «Т-34»… Вы и вообразить не сможете. Я думал, этот бред никогда не кончится. Господи, до чего противно. Однако, придя в себя через секунду-другую, я вздохнул и вновь гаркнул своим штандартенфюреровским тоном. Мать и Лотта замолкли.       — Лотта, дорогая, тебе более невозможно здесь оставаться, по моему мнению. Если хочешь, арендуй квартиру или домик. Располагай какими угодно средствами, я тебя не ограничиваю. Как мы видим, нашей маме необходима квалифицированная медицинская помощь. Она больна.       — Ты не смеешь!.. — начала вдруг мать, но снова замолчала, когда я жестом приказал.       — Я все сказал. Лотта идем, — я позвал к себе сестру и мы вместе ушли наверх.       Мать, еще не понимая, завопила вновь:       — Вот какая ваша благодарность?! Вы просто бросаете меня?! Бросаете и уходите?! Называете сумасшедшей?! Но ведь я говорю правду! Ведь я ваша мать! — теперь я слышал ее рыдания; и все еще оставаясь ее сыном, мне стало жаль, бесконечно жаль, но я совершенно ничего не мог поделать; мама, прости меня, прошу, прости, но я так устал от твоих выходок…

***

      Когда я вызвал доктора, Лотта захотела остаться. Мы оба чувствовали вину, но все же, оставив все эмоции, поступили правильно. Доктор Эльбе, здешний психиатр, прибыл вовремя и, осмотрев до сих пор беснующуюся мать, дал ей выпить каких-то пилюль, о которых вслух никому не сказал. Только после мы с Лоттой узнали, что это оказалось снотворное. Но это было к лучшему. Несколько часов спокойствия и тишины без криков матери. Доктор Эльбе не сумел поставить четкий диагноз, поскольку требовалось больше наблюдения за Элеонор, но заметил, что более всего ее состояние напоминает на шизоаффективный психоз в маниакально-параноидной своей фазе.       — Это что же, — прошептала Лотта растерянно, — шизофрения?       — Нет, фройляйн. — ответил доктор важно, — Шизоаффективный психоз практически не сопровождаются изменениями личности. Лишь проявляется акцентуация ее характера. Все лучшие и худшие качества в острой фазе наиболее выражены.       — И как Вы можете ей помочь? — вмешался я, — Вы поможете?       — Конечно. Как только уточню диагноз, лечение будет назначено. Как правило, лечение медикаментозное, но вылечится от этого уже невозможно. Будем надеется на длительную ремиссию, но это, разумеется, при желании пациентки.       Мы переглянулись с Лоттой и подумали об одном и том же. Нам предстоит тяжелая работа…       Заплатив доктору двойную плату за неразглашение и первостепенное положение моей матери в качестве пациентки, я попрощался с ним и отпустил. Лотту подхватила недавно освободившаяся Герта и отвела в ее комнату. Хотя бы о Лотте я мог не беспокоиться…       За окном уже наступили сумерки и на меня напала тоска. Верно, ни один день не может пройти спокойно… Сейчас я желал напиться до беспамятства и с этой идеей побрел на кухню. Бар в моей комнате и кабинете давно опустошился, но я помнил, что Герта всегда оставляла бутылку коньяка для десертов. Думаю, она не станет браниться из-за внезапного этого исчезновения.       Как я и предполагал, бутылку я нашел в одной из нижних шкафчиков и тут же отпил прямо из горла. Мне было не до церемоний и поисков бокалов.       — Герр Ягер, что же Вы из горла… — сказал Бруно, неожиданно войдя на кухню, но меня нисколько не смутил.       — Отстань, — ответил я сдавленно после выпитого; коньяк почти сжег мне горло, — разве не знаешь, какой выдался сегодня денек?..       — Да… — вздохнул он и поравнялся со мной, — но все же, герр Ягер, будет Вам.       Не послушав его, я взял бутылку и сел на стул рядом с кухонной тумбой, на которой лежали тарелки и приборы.       — Знаешь, Бруно, я думаю, что это все только сон… — начал я задумчиво, рассматривая окантованную тарелку, — я проснусь и все будет, как прежде. Все будет хорошо. Но правда в том, что я никак не просыпаюсь…       — Оставьте, герр Ягер. Вы так утомлены сегодня, то правда. Сначала визит к Гудериану и это недоразумение с Анели и фрау Ягер… Решительно невозможно выдержать, но, прошу Вас, не пейте.       Я изогнул губы, но не улыбнулся. Бруно, видимо, предполагал, что я вновь потянусь за бутылкой, но я продолжал смотреть в никуда и размышлять…       — Да, как ты прав. Еще и этот Тилике… — вспомнив его, я вдруг поморщился, словно снова испил коньяка из горла.       — А кто это Тилике?       — Да один поганец, признаться. Гестаповец. Роет, как ищейка. Решил заняться Анели. Думает, найдет что-нибудь… Идиот.       Бруно, все это время стоящий напротив меня, тоже задумался и замолчал. Я уже и не замечал его присутствия и задумался совсем о другом…       — О ней думаете, герр Ягер? — Бруно понизил голос, будто боялся, что нас услышат; я усмехнулся и кивнул, — Тогда идите к ней.       — Что ты, Бруно? Я не знаю, как на глаза ей теперь показаться после всего… Эта выходка матери и… Нет. Я не могу.       — Трусите? — с лукавой ухмылкой спросил он и кивнул своим же словам, — Трусите.       — Ничего не трушу. Я… я не знаю. Да и не тем мои мысли заняты, когда с мамой…       — Вот именно. С фрау Ягер беда и Вам нужны силы. И здесь Вам их не набраться. Идите к ней. С ней Вы забудетесь, она Вас отвлечет. Иначе сойдете с ума вместе с фрау Ягер…       Я все еще сомневался, но его аргумент находил весомым, однако… какой же стыд я испытывал перед ней теперь. Представлял ее осуждающий взгляд и был готов сквозь землю провалиться. Я сомневался.       — Ты не все знаешь, Бруно…       — Я? — засмеялся он, — Простите мою дерзость, но я знаю Вас, герр Ягер. Я за Вами маленьким ходил, нянчил, когда фрау Ягер на свои вечера уходила… Ваших брата и сестру тоже, но Вы… — задумавшись, он вдруг тепло улыбнулся, — Вы — первенец не только герра и фрау Ягер, но и мой. Ведь Вы были первым ребенком, которого мне доверили… И, поверьте, я знаю о Вас даже то, что Вы бы желали скрыть. И знаю о Вашей зазнобе — Элизабет.       Я бы мог тотчас осадить его и выгнать, однако Бруно во всем оказывался прав. Он был мне отцом и тем, в котором я более всего нуждался: он учил меня плавать, стрелять из револьвера, рыбачить… Все теплые воспоминания из детства были связаны с ним, с моим стариком Бруно.       — И что же ты скажешь? Что скажешь об Элизабет?       — Да что тут сказать, герр Ягер? Красавица. Но… Герр Ягер, выбирайте тех, кто выбирает Вас. Элизабет не выбрала Вас, несмотря на ее возможность. И зачем Вам думать и вздыхать о ней? От ее красоты останутся лишь слабые воспоминания через пятнадцать-двадцать лет и будет у нее лишь характер. А характер, как я могу судить по ее поведению, влюбчивый… А Вы тот еще ревнивец, — улыбнулся он, — поверьте мне, я знаю. Вы в детстве никогда не хотели делиться своими игрушками. Даже с друзьями. Я помню, как Вы, еще пятилетний, совсем крошка, крикнули своему другу, посмевший взять Вашу лошадку: «Что мое, то — мое!» — он засмеялся тихо, по-старчески, но открыто и я засмеялся вместе с ним, — Я помню… Только это уже определило Ваш характер.       — Неужели я так сказал? — смеялся я, прикрыв глаза, — Совсем не помню. Но… я не знаю, стоит ли?..       Бруно не нужно было объяснять, он понимал, о чем я говорю и, подмигнув мне, ответил:       — Идите к ней. И все сразу поймете.       Несмотря на мою веселость, я фыркнул и отвернулся. Нет, я решительно не готов был ее видеть.

***

      И почему я слушал этого старика? Но вопреки всему, я хотел убежать из родного дома прочь и услышать ее сюиту…       — Герр Ягер? — открыв мне, Анели вновь побледнела.       Я тут же осел при виде ее лица и будто потерял дар речи. Да, как бы мне не было стыдно признавать, но я стоял перед ней мальчишкой, робким и застенчивым.       — Пожалуйста, входите, — сойдя с порога, проговорила она первая; даже у нее смелости поболее, чем у меня!       Тут же кивнув, я вошел и старался не глядеть на нее. Какое лакейство… И почему я так робел? Тем не менее внутри у меня все тряслось. Я был словно потрясен и это чувство совсем идентичное тому, какое я испытывал при виде Элизабет, но здесь являлось что-то другое… У меня будто перехватывало дыхание.       — Может быть, чаю желаете, герр Ягер? — спросила она, когда приняла у меня фуражку, — Я заварю Вам с мелиссой.       — Нет, благодарю, — процедил я и прошел на кухню, но остановившись на мгновение, обратился к ней, — Я знаю, что уже поздно, но… Вы сыграете мне? Прошу Вас.       До чего теперь стало тяжело с ней говорить. Во мне здесь смешалось все: и стыд, и внезапная необъятная нежность, и тревога, что легла на мою грудь могильной плитой… Но я хотел с ней говорить. Это такое странное желание, когда вроде бы смотришь на человека, он здесь, рукой дотянутся, но намеренно не тянешься, ждешь, выжидаешь чего-то.       — Конечно, герр Ягер, — учтиво кивнула она и прошла мимо меня в комнату. Этот аромат вишни, который я находил в высший степени прекрасным… И как мне мог понравится жасмин?       Я последовал за ней и сел на одно из кресел у стола. В этой комнате, где стояло пианино, было особенно светло, несмотря на уже спустившиеся сумерки, и я мог разглядеть ее лицо. Личико ее почему-то стало потерянным, словно она первый раз села за инструмент, но после я понял, что причина являлась во мне. Она заиграла какую-то мелодию, которая показалась мне знакомой, но я все не мог припомнить. По ходу исполнения я задумался и глядел на нее: эти тонкие пальцы, что перебирали клавиши; подрагивающие руки и сама она такая тоненькая, будто почти ничего не ест… Невесомая. Постепенно ее лицо расслабилось и она слегка улыбалась. И ее улыбка оказалась такая открытая, застенчивая… пленительная. Она пленяла меня своей застенчивостью… Ведь Анели никогда не притворялась кем-либо, желая продать себя подороже, напротив, даже где-то скромничала. Даже вообразить не могу, как она жила на свете до нашей встречи? Как ей жить с таким характером в нашей жестокой действительности? И ведь работала в этом ужасном месте, салоне мадам Дюбуа… Как, верно, она стыдилась и грезила о другом.       Музыка продолжала литься, но я, откровенно сказать, не слушал и тут… она запела. Это был французский. Я, разумеется, ничего не понял, но… ее голос, нежный и тихий, выдернул меня из всякого мысленного рассуждения. Меланхолия моя сменилась странной возбужденностью и готовностью. Несмотря на мою усталость, верьте, сейчас я будто бы мог сесть в «Пантеру» и принять какой угодно бой, если б выдалась возможность. Я словно проснулся и продолжал глядеть на нее. И я наконец понял, что за всеми рассуждениями о ней, всеми воспоминаниями и наблюдениями, скрывалось давно известное всем мужчинам желание. Мое живое воображение тотчас воспроизвело дальнейшее развитие событий, однако… я все же представлял нас несколько иными. Конечно, все являлось обоюдным и… влюбленным. Она любила меня, а я — ее. Если бы это простое условие выполнялось, все вмиг стало проще…       — Очень красиво, — сказал я после ее исполнения, — Что это? Не могу вспомнить…       — «Элегия» Жюля Массне. Замечательная пьеса. По слухам известно, что он написал эту знаменитую элегию своей возлюбленной, которой боялся признаться в чувствах… — Анели замолчала вдруг и задумалась.       Боже, до чего она была сейчас мила и невинна. Более невинного существа и представить нельзя! Но ее глаза… отчего они стали теперь грустными?.. Мне неожиданно стало до этого дело.       — Вас тревожит сегодняшний инцидент с моей матерью? — предположил я вслух, — Не думайте, прошу Вас. Это целиком наша вина, нашей семьи и…       — Нет, пожалуйста, оставьте. — прервала она и повернулась ко мне, — Я… я должна сказать, что, верно, скоро покину Вас. Да. Так будет лучше.       — Что?.. Почему? С чего такое решение? — тотчас вскочив, я подлетел к пианино и опустился на корточки подле ее банкетки, — Поверьте, моя мать… Скорее всего, у нее психический диагноз и…       — Не в этом дело, герр Ягер. Я ухожу не из-за нее, а из-за Вас.       Я видел, как непросто даются ей эти слова, однако Анели, сцепив пальцы в замок, проговорила четко и слегка уверенно. Но все же я разгадал ее дрожащие губы и частые вздохи. Ей хотелось плакать.       — Почему из-за меня?.. — ошеломленно спросил я, приподнимаясь, — Это смешно. Почему так? Или…       — Поймите, герр Ягер. Мне с Вами невыносимо. Это правда. — выпалила разом Анели и встала вслед за мной, — Лучше нам не видеться более. Я уйду завтра же.       Выпрямившись, я окинул ее обиженным взглядом, но оставался стоять ровно и не повел бровью от ее слов. Топи боль в себе, Клаус. Терпи.       — И как давно Вы приняли это решение?       — Сегодня.       — Сегодня? Но почему? В чем причина? Все это время мы хорошо с Вами уживались и я не предполагал…       — Да… — она вдруг растерялась снова, нервно закусив губу, — Я наверняка неправильно выразилась. Я ухожу не из-за Вас, а из-за себя. Да, именно так! Я ухожу из-за себя…       — Хорошо… — кивнул я, уже раздраженный, — но это не избавит Вас от моего вопроса. Почему Вы уходите?       Теперь Анели наконец взглянула на меня и в ее глазах я прочитал тоску и боль. Совсем детский взгляд, но такой понятный мне. А с другой стороны — юный взгляд. Вроде бы взрослый, но, так или иначе, непонимающий этого мира… И только теперь меня поразило: это был совершенно мой взгляд, когда я узнал о помолвке Элизабет. Преданные первые и сильные чувства, разбитость и осознание собственной ненужности…       — Но я не поступал так с Вами, — проговорил я, словно она подтвердила мои размышления.       Анели взглянула на меня и фыркнула от смеха. Она чуть не засмеялась, но это единственное, что она могла сделать. Сколько человек выигрывает оттого, что смог засмеяться в неловкий для него момент? Будто обесценил все. Как и она, чтобы я не продолжил и не поверил…       — С чего Вы решили, что не нужны?..       — Какая проницательность… — почти с издевкой бросила она мне и отвернулась, — А зачем я Вам? Скрасить Ваше одиночество? Играть элегии? Поверьте, я согласилась и думала, что сумею удержать себя, но… я не могу. Чувство мое гибнет даром и меня изводит… Мне с этим не справится, поймите. И… отпустите меня.       Она почти умоляла и по-прежнему не смотрела на меня. Я вдруг усмехнулся:       — Вы смеетесь надо мной? Решили разыграть? Что это за сцена? О каком чувстве Вы говорите? Ко мне?       И я истерически расхохотался. Верно, Анели посчитала и меня сумасшедшим вместе с моей полоумной матерью… Но я не мог остановится. Я — поверьте — решительно думал, что это ирония, насмешка надо мной.       — Пощадите… — смеялся я, — Как Вам такое в голову могло прийти? Полюбить меня? Неужели Вам мой внешний вид не противен? Эти шрамы определили мою дальнейшую жизнь лишь одним словом — одиночество. А Вы заявляете о каком-то чувстве?..       — Но это правда. Я… — выдохнув, Анели наспех утерла слезы, — я полюбила Вас с самого первого дня. Когда Вы не тронули меня. Каждый вечер я ждала Вашего возвращения… Я хотела увидеть Вас.       — Анели, — снисходительно заговорил я, — Вы не понимаете, о чем говорите. Вы просто благодарны мне и, видимо, перепутали… Ваши чувства ненастоящие. Вы еще так молоды, даже юны…       — В самом деле? — возмутилась она, — Фройляйн Элизабет моего возраста и это не помешало Вам полюбить ее. И наверняка ее бы Вы не убеждали в неискренности… Но, разумеется… Молодая особа. Красавица. Она Вам ровня.       — Не будем об этом. И для меня это ничего не значит… — угрожающе близко приблизившись к покрасневшей от слез Анели, я прошептал, — не говорите об Элизабет.       — Почему? Потому что Вы до сих пор ее любите? Или нет… — остановившись на секунду, ее лицо будто озарила догадка, — Вы боитесь. Боитесь, что с Вами вновь может это произойти?..       Я знал, что она скажет. Но… я не хотел это слышать. Не был готов. Однако Анели, теперь решительная и разочарованная, продолжила и проговорила те роковые слова, от которых я прятался даже внутри себя:       — …Вы боитесь, что Вас снова отвергнут.       — Молчи! — закричал я и схватил ее за плечи; она оказалась еще легче, чем я предполагал, — Замолчи!       Но Анели, сохраняя удивительное спокойствие, хоть и вскинула брови в удивлении, но даже не отступила на шаг. Поразительно смелая молодая женщина… И это я рассуждаю после ее следующего поступка. Она поцеловала меня. Просто потянулась и поцеловала. Моя свирепость куда-то испарилась и я словно утратил способность думать. Ей было легко меня победить. Я даже не мог сопротивляться и сразу ослабил хватку. Анели, конечно, воспользовалась моим беспомощным положением и прижалась теснее. Признаться, после я уже прижимал ее к себе, если быть до конца откровенным.       — Остановись… — прошептал я, когда она принялась целовать мои шрамы.       — Помолчи.       — Я весь в шрамах, — продолжил я серьезно, — все мое тело…       — Ты вернулся с фронта, — Анели снова поцеловала меня, — ты — герой Рейха… Ты мог совсем не вернуться. А это… ничего. Для меня — ты прекрасен.       И как я мог сопротивляться дальше? Разумеется, я не мог! Теперь я сам прильнул к ней и зацеловал ее лицо. В конце концов, я сдался и был от этого доволен, ведь более не отрицал: я желал Анели как женщину. Но боялся… А теперь я смеялся своим сомнениям. Хотя теперь, когда уже все очевидно, я так мыслю. Ее принятие сломало меня.       — Даже если ты захочешь уйти, — прошептал я возбужденно ей на ухо, — я не отпущу тебя.       Анели засмеялась и, осторожно проведя по шее, достигла первой пуговицы моей рубашки.       — Только не закрывайся от меня, прошу тебя…       Улыбнувшись, я кивнул и мягко ответил:       — Пойдем в спальню.       Даже теперь, проведя в камере который день, я с удовольствием воспоминаю нашу первую ночь. Со мной никто так не был нежен, как она… Словно своими прикосновениями она боялась меня поранить. В ту ночь, которую мне уже никогда не забыть, мы оба были осторожны и внимательны друг с другом. Я особенно боялся ранить ее чувства, ведь это оказался ее первый раз. Хоть я не знал об этом, но где-то внутри был уверен в ее невинности. У такой не могло никого быть, кроме горячо любимого. Я чувствовал это с каждым ее прикосновением.       После нам не хотелось спать и мы проговорили до утра. Она часто смеялась и продолжала льнуть, словно ласковый котенок. Когда она заснула у меня на груди, я понял, что уже не смогу с ней расстаться. Не смогу ни на минуту отпустить. Ведь как я мог отпустить свое сердце? Мое сердце принадлежит только мне… Как и она. Все же она принадлежала мне. Моя Анна.