9. Сентябрь, 1943: Жертва.

      Мы неплохо уживались с Анели. Признаться, думал, будет трудно. Но она как-то сразу втянулась в быт без лишних вопросов. Теперь в квартире всегда было чисто и пахло ее ежедневными приготовлениями. Наши с ней дни проходили одинаково и предсказуемо, но меня это лишь радовало, ведь от Анели я всегда знал, что ожидать: утром она готовила завтрак, наглаживала мои рубашки и спрашивала, что приготовить к обеду. Сказать откровенно, мне было все равно, однако я не хотел оскорблять ее своим равнодушием. Я старался оставаться благодушным и держать паритет, дабы она ничего иного не подумала. Обед проходил обычно. И мне понравилось, что она выучила мою привычку покурить и всегда подносила трубку, когда я мысленно искал ее. Вечером же я просил ее сыграть мне очередной классический шедевр. Я и забыл, что у дядюшки в доме стояло пианино. Это стало приятной неожиданностью, хоть оно оказалось совершенно расстроенным. Но до меня об этом уже позаботился Бруно. Вспоминая о нем, я улыбался. Мой дорогой, верный Бруно! Его никогда не нужно просить…       Домой к матери я возвращался изредка и то, чтобы навестить Лотту. Все же я мог себе вообразить ее состояние рядом с матерью… Лотта всегда была рада меня видеть и мы с ней особенно сблизились нашими редкими встречами. Верно, он успевала соскучиться… Если же удавалось встречаться с Элеонор, то на меня она непременно фыркала и игнорировала. И это нисколько не трогало. Неужели я выбрался?       Совсем коротко об имуществе Шнитке, которое так боготворила моя дражайшая матушка: действительно состояние оказалось колоссальным, однако я принял решение все продать. Дома, автомобили, то поместье и винодельню. Не желал ничего видеть. Не желал становится наследником, зная о деталях и виновнике гибели герра Шнитке. Мне ничего из этого не принадлежало… Покупатели, к слову, нашлись скоро и я наконец оставил эту ношу. Мать, разумеется, осталась в ужасе, но теперь ее игнорировал я. Лишь бросил ей небрежное, но твердое:       — Я не обсуждаю свои решения.       После продажи всего имущества Шнитке у меня на руках имелась исполинская сумма, которую я прежде и вообразить не мог. Однако и здесь решение нашлось: какую-то часть я оставил Лотте в приданое или же просто в ее распоряжение, что-то для себя, а остальное отдал нуждающимся. Мать, конечно, пришла в ярость и не припомню, чтобы она кого-то так бранила, как меня тогда, но я оставался бесстрастным. Лотта же ничего мне не сказала, а когда разъяренная мать вышла, подошла ко мне и улыбнулась:       — Это очень благородный поступок, Клаус. Ты молодец.       С того дня наши отношения потеплели и я обрадовался своему неожиданному союзнику.

***

      Сегодня после завтрака я отправился навестить Лотту. В последнее время мне не нравилась ее задумчивость. Хотя это совсем неудивительно, ведь она оставалась с бесноватой матерью, которая с потерей влияния, видимо, потеряла и рамки приличия.       — Дорогая, ты неважно выглядишь, — констатировал я, когда мы сидели на веранде.       От бранча я отказался, но чай все же попросил. Лотта встретила меня радушно и тепло улыбнулась, но ее глаза оставались тусклыми…       — Ничего, Клаус. Правда…       — Что? Прошу, не молчи. Скажи мне. Я постараюсь понять…       Лотта кивнула, но сделала это привычно, как всегда. Отложив свою чашку, она наклонилась ко мне:       — Я беспокоюсь за маму. Она стала немного другой…       — Что значит, другой?       — Очень раздражительной и нервной. — уточнила Лотта и нахмурилась, — После того, как ты отобрал у нее деньги, она как сама не своя. Ходит призраком и срывается на прислугу. Кити не выдержала и сбежала. Но сейчас этих русских остарбайтеров охотно нанимают. Дескать, бесплатная рабочая сила…       — Да, я слышал. И что же? Мать наняла?       — Да. Какую-то тоненькую девку, — вздохнула она, — белокуренькая такая. Ты, может, ее видел, когда заходил? Она открывала дверь. Скромная, исполнительная. Да и не на что ведь было жаловаться…       Лотта замолчала и вновь задумалась. Обычно подобное настроение было не в ее характере и меня это необычайно привлекло.       — На что жаловаться? — не выдержал я от любопытства.       — Понимаешь… — Лотта снова замолчала и начала о чем-то раздумывать, — Не знаю, зачем она ее взяла, если так ненавидит?..       — Кого?       — Да ту русскую девку-остарбайтера. Мать каждый день ее бьет. Говорит, дескать, за Эдди, но… будто она его убила. Какая глупость. Тем более, мама винила герра Шнитке, а теперь… Я не понимаю.       — И не старайся, — подытожил я, — мать желает видеть козла отпущения, а предлог… Я думаю, она так стенает по отнятому состоянию. Ведь она, непременно, думает, что имущество Шнитке принадлежало ей.       — Еще бы! Ей ужасно льстило положение богатой светской женщины в обществе. В таком случае, мама и там смогла бы повелевать. А ты буквально разрушил ее мечту.       — Ты еще пристыди меня. Я сделал так, как должен.       — Да-да, конечно, — примирительно ответила Лотта, улыбнувшись, — я вовсе не то имела в виду. Теперь ты — глава семьи.       Лукавый взгляд выдал ее, и она прыснула своим девическим смехом. Я улыбнулся ее сменившемуся настроению и вдруг предложил:       — Может, устроить светский прием?       — Ты же их терпеть не можешь.       — Для тебя. Ты — молодая особа, которой следует блистать в обществе, а не терпеть выходки матери. Я думаю, так будет лучше. Во всяком случае, развлечешься.       Лотте было легко угодить. Она прямо-таки воспряла духом и тотчас расплылась в благодарной улыбке. Мне стало легко на душе. Хотя бы для сестры я мог сделать что-то хорошее.

***

      Лотта с особенным нетерпением и трепетом занялась с прислугой приготовлениями к рауту. Мать же, снова фыркнув на меня, не сдвинулась и с места. Даже ради радости дочери не могла постараться… Мне вдруг стало противно от нее. Такая самолюбивая женщина не должна была становиться матерью. Женой, любовницей, «камелией», кем угодно, но не матерью…       Лотту я не ограничивал в расходах. Мне даже хотелось потратить на нее больше. Днем я съездил к мюнхенскому ювелиру и привез ей сапфировые серьги. Они прекрасно подчеркивали ее глаза, которые теперь искрились счастьем от моего подарка. Ее настроение передалось и мне. И хотя бы на пару часов я думать забыл о матери.       Прием назначался завтра в полдень и на ночь я остался дома. Не желал покидать Лотту и оставлять ее на растерзание капризному унынию Элеонор. Бруно я велел съездить к Хайдхаузен и оповестить Анели. Она наверняка ждала…       На следующий день наш дом преобразился и, видя радость Лотты, я остался доволен. Ей нравилась красивая мишура и ее невозможно было за это упрекать, ведь молодая особа, мечтающая о любви, наверняка расположена к прекрасному. Я желал ей скорейшего счастья. Тогда бы она навсегда покинула отчий дом и забыла о нашей семейной трясине. Ведь по характеру Лотта была хоть и капризной, но доброй девочкой. Зла она никому не делала. Может, иногда становилась резка, но оставалась отходчивой.       Признаться, считал, что гостей будет немного, но, верно, Лотта разослала приглашения всему Мюнхену и все пришли. Я утомился встречать уже через час, а гости все подъезжали… Но решил перетерпеть ради Лотты. Я продолжал улыбаться, приветствуя и благодаря за визит, подходивших к нашему крыльцу гостей. Лица сменяли друг друга, кажется, с неимоверной скоростью, однако одно лицо я не мог пропустить. Элизабет. Она шла вместе с Вагнером в своем красивом платье. И вновь неотразима…       — Мы чрезвычайны рады, что вы откликнулись на наше предложение, — благодушно и отрепетировано повторяла Лотта, — и посетили нас.       Гюнтер поцеловал ей руку и выразил свою признательность. Я же глядел на нежно улыбающуюся мне Элизабет и с сожалением понимал, что снова очаровался ею. Снова поддался. Однако приличия требовали и моего слова. Я кивнул и попросил их проходить в дом. И как только они ушли, Лотта усмехнулась:       — Как она на тебя смотрела…       — О чем ты, сестра? — стараясь сохранять тон, спросил я.       — Об Элизабет. Наверняка жалеет, что отвергла тебя… Ведь ее-то Гюнтер всего лишь гауптштурмфюрер. Да, — протянула она и улыбнулась проходящей мимо гостье, — поторопилась.       — Не говори глупостей, дорогая. Она любит Гюнтера…       — …или деньги его папаши, — перебила меня Лотта с довольной ухмылкой, — Клаус, ты многого не знаешь. Не знаешь этого общество. Да, может, ты прав, и она любит Гюнтера, но без денег он ей не нужен. Это нормально. Элизабет красива, а он богат. Вполне равноценный обмен.       — И когда ты стала такой циничной?       Лотта вновь усмехнулась, но теперь разочарованно.       — Я не так наивна, как ты полагаешь, Клаус. И того же желаю тебе…       Повернувшись к ней, я, нахмурившись, озадаченно ответил:       — Не понимаю…       — Хватит пускать слюни всякий раз при виде Элизабет! — строго прошипела Лотта, — Эта пустышка с красивым личиком не стоит ни малейшего твоего раздумья! Если хочешь пострадать — найди кого-нибудь стоящего.       Я не нашелся, что ответить этой выволочке, хоть и обидной, но все же справедливой. Я невольно вздохнул, что вновь заметила Лотта.       — Какая жалость… Ты, благороднейший из людей, которых я видела, честный и великодушный, а все равно… польстился красивым личиком. Так, что же это? Ты такой же, как и презираемое тобой общество?       Лотта взглянула на меня разок и ушла в дом к гостям. Размазала она меня метко… Словно выстрел «Т-34». Все-таки во мне нашлось достаточно достоинства, чтобы признать поражения, и начать размышлять… А я все считал Лотту маленькой девочкой.

***

      Прием оказался поистине фешенебельным и для меня вполне сносным, поскольку развлекала всех Лотта. Мать держалась демонстративно отстраненно, словно сама являлась гостем. Этот ее характер… Если бы не приличия и Лотта, я бы давно выставил ее! Несмотря ни на что, вечер удался. Лотта осталась довольной, а я мог уединяться и наслаждаться собственным обществом. Однако Тилике и герр оберфюрер нашли меня и предложили мне выпить бокал-другой. Герр оберфюрер хвалил вкус Лотты, Тилике же, подхватив, стал просто расхваливать красоту моей сестры. Мне, разумеется, должно было польстить, но оттого, что адъютант мне не нравился, я невольно напрягся. Словно он уже имел виды на нее. Но, как сегодня сказала Лотта, она не наивна и не станет соблазняться первым попавшимся миловидным офицером. Я был уверен. И мысленно улыбнулся этому.       В самом разгаре вечера появилась и Анели. Я не мог ее не пригласить и попросил сыграть вальс… Тот нежный. Она снова была мешковатой и как будто конфузилась. Верно, у нее всегда так выходило с обществом. И я ее понимал. Но она умела сжать волю в кулак, собраться и исполнить шедевр.       Лотта сначала даже рассмеялась моему подарку, однако по ходу исполнения вальса, примолкла. Я знал, что она оценит. Вальс тронул ее, оттого ее взгляд остановился на каком-то предмете и замер. Лотта уже находилась не здесь.       К слову, я бы тоже насладился музыкой, если б не упрек, звучащий, как колокол. Анели вновь пришла в своем простеньком платье и… я совершенно забыл об этом позаботиться! Я, безусловно, знал, что на нее смотрят благосклонно, как на экзотичную зверушку, дескать, тихая, росла в бедности, но каков талант, а значит, достойна быть у нас… Я был убежден, что так и думают. Особенно благодушно-небрежное выражение матери на эту мысль и натолкнуло. Будь ее волю, Элеонор кормила бы Анели с руки, как угодившего ей питомца, а гости хлопали и этому, умиляясь.       Я, вдруг раздраженный и нервный, хотел тотчас выдернуть Анели из вмиг укравшего ее общества. После окончания своего вальса, ей не дали даже рук спустить на колени и сразу увлекли в беседу. Это наивное создание не видело насмешки, которую видел я. Да, стала она вдруг им интересна, как же! Они ее о чем-то спрашивали, она неловко отвечала и все приходили в восторг, но, опять же, напускной. Словно перед ними зверушка… особенно отличилась мать: стала расспрашивать Анели об ее работе, а та, совсем ни о чем не подозревая, назвала салон мадам Дюбуа. Все тут же встрепенулись и залились хохотом.       — Какая прелесть! — воскликнула мать, — Сынок, кого ты привел в дом?       Я подскочил слишком поздно, чтобы предостеречь недоразумение. Публика уже вся находилась в обсуждении.       — Очень мило, — ехидно протянула Элеонор, вздохнув, — мой сын привел в дом проститутку мадам Дюбуа! Ты еще не подхватил сифилис, милый?       — Но я не проститутка. — возразила твердо Анели, но я уже за локоть отвел ее назад, и голос ее потерялся в смехе гостей.       — Довольно! — гаркнул я злобно, — Фройляйн Крюгер действительно работала у мадам Дюбуа, но только пианисткой. Теперь же нет! И довольно об этом!       Мать смерила меня холодным взглядом, но смолчала. И наступила поразительная тишина, которая даже пугала.       — Господа, думаю, не стоит портить вечер, правда? — спросила Лотта оживленно и подошла к нам, — Мы благодарим фройляйн Крюгер за этот чудесный вальс, — она повернулась к Анели и улыбнулась, — Это было невероятно, спасибо. Полагаю, стоит приглашать Вас чаще. Ваши способности к музицированию на редкость удивительны. Клаус, — теперь Лотта обратилась ко мне, — не нервничай попусту. Оставь…       Я знал, что Лотта имела в виду, однако у меня не имелось столько сил справляться с гневом на мать. Лотта могла сглаживать углы, я же — только обострять. Моя дорогая сестра… Я согласился с ней, кивнув, вышел из толпы и увел Анели.

***

      Вечер продолжился, словно ничего и не было. Хотя, как я и думал, у нашего общества память короткая. Лотта осталась развлекать гостей, а я поручил Бруно отвезти Анели домой. Благо, ненадолго успокоилось и я мог отдохнуть в своем кабинете. Однако наслаждался я одиночеством мало — меня вновь нашли Тилике и герр обрефюрер. Разговор у нас не особенно-то заладился и все из-за молчания Тилике. Он совсем не говорил, а если спрашивали, лишь кратко отвечал или кивал и все поглядывал на меня. Герру оберфюреру, разумеется, было плевать из-за нескольких лишних бокалов коньяка и он не обращал внимания.       — Тебя что-то беспокоит, Тилике, — не удержавшись, спросил я наконец.       Тот только улыбнулся и смущенно потупил взгляд. Какая игра… Я бы поверил, не будь столь искушенным зрителем.       — О чем ты размышляешь? Поделись. Может, мы разрешим твою проблему?       — Да, — подхватил пьяный герр оберфюрер, — что там у тебя? А то все задумчивый ходишь. Выкладывай.       Тилике мялся в нерешительности и даже покраснел. Я лишь фыркнул про себя. Бывший гестаповец и смущение… Поразительное сочетание, которого не существовало в природе.       — Я подумал о той пианистке, что прекрасно сыграла вальс. Действительно великолепно. Кажется, — он задумался, — фройляйн Крюгер?       Эти его размышления об Анели ввергли меня в какое-то непонятное мне чувство, а затем в раздражение. Мне и от матери хватило, еще и этот заведет разговор об этом?       — К чему ты клонишь? — не вытерпел я.       — Что у нее с документами? Откуда она? Кто ее родители? Вы проверяли, герр штандартенфюрер?       На мгновение я потерял дар речи от подобной дерзости. Мой адъютант указывал, что мне делать и сидел с таким довольным видом, словно вычислил лазутчика! Кровь тотчас прилила к моим щекам, лицо сделалось пунцовым, а глаза потемнели от гнева, застилающего их.       — Как ты смеешь, солдат, требовать от меня отчета?.. — прошипел я, невольно сжав кулаки.       — Клаус… — начал герр оберфюрер, — не горячись.       Но моего дикого взгляда на него хватило, чтобы эта старая пьянь замолкла. Теперь я глядел на Тилике и испепелял его почти ненавистным взглядом. Этот мальчишка, хоть и бывший начальник отдела полиции по борьбе с шпионажем, видимо, несколько забылся…       — Кто перед тобой?! — продолжал я уже растерянному Тилике; его броня оказалась слабее легонького американского Стюарта, — И кому ты это говоришь?! Ты давно не работаешь в Гестапо и оставь свои привычки!       С этими словами я вскочил с места и вышел. Не желал более никого видеть.

***

      К полуночи все разъехались и я с большим удовольствием отправился в свою комнату. Инцидент с Тилике, конечно, меня вывел и я до ночи оставался возбужден. Меня возмущал его тон и то его выражение победы надо мной. Какой вздор! Словно меня до сих пор считали мальчишкой… Он, верно, со своей гестаповской работенкой с ума сошел, помешался. В каждом видит русского шпиона. Какой идиот! И кто его только назначил мне в адъютанты? Свои мысли и размышления я угомонил лишь к двум часам и наконец заснул… крепко спал, пока жуткий женский вскрик не разбудил меня. Я тотчас вскочил, словно не спал совсем, хотя по дороге в комнату зевал. И невольно вспомнил свою брачную ночь… тогда я тоже проснулся от крика и обнаружил повесившуюся Ребекку. А ведь это случилось несколько месяцев назад, может, меньше полугода, но мне показалось, что так давно и вовсе не со мной.       Выйдя в коридор, я обнаружил Герту, несущуюся в комнату матери. Ну, разумеется! К кому же еще?! Видимо, кому-то внимания не хватило, и Элеонор решила потрепать нервы прислуге.       — Герта! — крикнул я, и она сразу обернулась, — Что там такое?       — Герр Ягер… — прошептала она одними губами и подошла ко мне на ватных ногах; я невольно нахмурился, — Ваша мама, фрау Ягер, ей нужна помощь и… Там эта девушка, русская…       — Что? Что с ней?       Не дождавшись ответа, я ринулся в комнату к матери и застал ужасающую картину: на полу в окровавленной луже лежала белокурая девушка, наша новая прислуга, которую мать выписала остарбайтером; рядом стояла мать, запыхавшаяся и напуганная, а в руке держала кочергу. Здесь не стоило объяснять…       Вскоре вбежала Лотта и, увидев это зрелище, лишь что-то жалко пропищала и закрыла рот рукой. Я стоял оцепеневший и смотрел на эту девушку. Такая молодая, ей на вид было меньше двадцати, и она мертва.       — Что?.. — еле выдавила Лотта из-за подступавших рыданий, — Что произошло?       — Она набросилась на меня! — тотчас ответила возбужденная мать, — Она хотела убить меня, а я… Мне пришлось. Я оборонялась от этой русской шавки!       Я слышал, но не слушал ее. Все смотрел на умертвленную. Мне не стало жаль ее, но я вдруг задумался… задумался над всем. Быть Героем Рейха, верить в Рейх, воевать за величие… Это величие? Убить по обыкновению… Ведь мы не на войне. Мы на мирной земле, а здесь, оказывается, хуже! Здесь убивают просто так…       — Боже, какое ты — чудовище… — прошептал я, словно был на пределе.       А я ведь был… Так навалилось, будто горящий ком застрял в горле. Я не хочу… не хочу… не хочу!       — Нужно похоронить ее. С могилкой и надгробием.       Не желая глядеть на мать, я повернулся к заплаканной, до ужаса испуганной Лотте и погладил ее по голове. Я распорядился Герте не отходить от нее и уложить спать. На мать мне было наплевать. Позвал Бруно поручил все вымыть, а девушку похоронить. Но вся мишура, конечно, завтра. С моим званием никто не станет задавать вопросов… И я не скажу. Отчего стану презирать.

***

      — Прошу, простите, что так поздно заявляюсь, — сказал я на пороге, когда мне открыла Анели, — Я, видимо, разбудил Вас?       Она стояла в какой-то тонкой и заштопанной сорочке, но совсем несонная, даже бодрая.       — О, мне и так не спалось… — впустив меня в квартиру, она закрыла дверь и включила лампу в передней, — Что-то случилось, герр Ягер? На Вас лица нет.       — Нет? — усмехнулся я, — Мне… мне не здоровится.       — У Вас что-то болит? Где?       — Глубоко. До туда не достанешь. Увы…       Я снял китель, а Анели, подхватив его, повесила на вешалку.       — У Вас есть выпить?       — Нет, что Вы? — она неловко пожала плечиками и продолжила, — Что-то случилось?..       У меня не было сил рассказывать и снова проживать этот день… Ну, когда же рассвет?! Когда этот ужасный день сменит другой?!       — Идите спать. — скомандовал я и отвернулся; не желал никого видеть, — Я тоже скоро пойду. Только посижу немного на кухне.       Анели не стала спрашивать и ей я остался благодарен. Лишь ушла покорно. Не знаю, зачем я пришел… Будто у себя не мог посидеть на кухне. Но все же эта кухня… была мне отчего-то роднее. Жаль у нее нет коньяка.       Я просидел на кухне около часа и, в конце концов, одиночество сломало меня. Стало невыносимо. Придя в комнату к Анели, я застал ее читающей книгу. Я усмехнулся:       — Почему Вы не спите?       — Верно, по той же причине, что и Вы. Не могу заснуть.       — А Вы почему? — сев на край ее кровати, я отвел взгляд, чтобы не смущать.       Ее комната такая же, как и остальные комнаты, — просторная — но уютная и простая. Здесь не было чего-то вычурного, только небольшая кровать, книжные полки, стол с вазой цветов и кресло у окна. Я не часто сюда приходил, если только мне что-то требовалось, а Анели на кухне или в гостиной, я не заставал. Но отчего-то здесь было хорошо… Спокойно.       — У Вас что-то случилось?.. — Анели отложила книгу и придвинулась ближе ко мне.       Надо же, удивился я про себя, не испугалась. Она привыкла к моему присутствию и более не сжималась к углу. Говорила открыто и честно. За это мне полюбился ее характер. Признаться, без нее в этой квартире было бы уже не так… Стало бы пусто. Я, хоть и непьяный, все же захотел попробовать кое-что… Ведь она не пугалась меня, а смотрела так наивно, по-детски. С восхищением. Впервые я рассмотрел в ее взгляде восхищение. Неужели я вовсе не замечал?..       Анели вдруг, совсем неожиданно для меня, потянулась к моему лицу и осторожно коснулась шрамов своими нежными пальчиками. Я так и ждал ее уничижительных комментариев, оттого не вынес и попытался отстраниться, но Анели удержала меня за рубашку. Шрамы не пугали ее и отвращения я не заметил на ее лице.       — Зачем Вы это делаете? — спросил я, смутившись, но из-за всех сил старался это скрыть.       — Вам же это нужно…       Мне даже стало неловко от ее проницательности. Анели, улыбнувшись, нежно провела по моим волосам и, опустив руку на шею, потянула на себя. Откровенно сказать, я бы мог сопротивляться, но не хотел и легко подчинился. Ляг ей на грудь, я чувствовал ее мягкие руки, блуждающие по моей спине, и осторожные прикосновения на макушке.       — Как хорошо, что есть Вы, — улыбнувшись, я приподнялся и взглянул на нее.       Анели тихонько засмеялась в ответ и глаза ее так сияли… Я невольно залюбовался и, должен признать, не понял, как потянулся к ней и поцеловал. Она совсем не испугалась, напротив, приняла и с удовольствием. И этот порыв, такой спонтанный и внезапный для меня самого, произошел совсем легко, словно мы каждый день с ней целовались.       — Мы наверняка пожалеем об этом завтра, — сказал я, когда прервал поцелуй.       — Не думайте, что я Вам позволю сделать вид, будто ничего не было…       Теперь засмеялся я и прильнул к ней вновь.