14. Июнь, 1952: Мираж.

      Заключительная глава моих записок, дорогой читатель. Ибо все когда-нибудь подходит к концу. Ничего не длится вечно и вот, что вышло.       После разговора с Анной я желал, чтобы меня повесили, желал смерти. Сам, разумеется, я этого сделать не мог, да мне и не позволили бы. Я отказался от адвоката в самый последний момент, когда меня хотели оправдать. Фриц был в замешательстве и Анна, которая сидела на заседании, когда я огласил свое решение судьям. Ионенко вскинул брови и победно улыбнулся. Я знал, чего он добивается и теперь, конечно, добьется. Но тогда… Анна вскочила с места и тотчас оказалась за трибуной ответчика:       — Он болен! Он не здоров и сам не ведает, что говорит!       Но ее, конечно, осадили и Анне ничего не оставалось, как замолчать. Ее слова не приняли во внимание ни судьи, ни я. Я даже не желал глядеть на нее, хотя знал, что она испепеляет меня взглядом. Мое решение приняли с удовлетворением.       Думал, что повесят. Ионенко особенно этого желал и теперь, когда я остался беззащитен, ничто ему не помешает, но вместо смертной казни меня приговорили к десяти годам заключения в тюрьме Ордруфа. Я не мог в это поверить и подумал, что ослышался, но по облегченному и радостному выражению Анны понял, что она все-таки похлопотала за меня…       Я же, искренне желая смерти, не хотел принимать ни малейшую ее помощь, однако сопротивляться не мог. Ионенко под конец заседания, наоборот, даже смягчился.       Уже будучи в ордруфской тюрьме, меня навестила Анна, чему я, конечно, был не рад. Я остался взбешен ее появлением, но и здесь противиться не мог.       — Все хорошо, я узнавала, — докладывала она мне, словно я радел об этом.       Она разговаривала со мной через решетку моей камеры и, ничуть не смущаясь ни этих обстоятельств, ни конвоиров за ее спиной, продолжала:       — Здесь неплохо: и питание, и лечение окажут, если потребуется.       — Ты думаешь, мне интересно? — вскипел я и впервые взглянул на нее.       Анна замерла и тоже глядела на меня, но ее взгляд… он был другим. Не таким, как в кабинете Шоукросса. Так смотрела на меня Анели, а теперь Анна. Поверьте, я видел эту разницу. Анна служила Родине, а Анели любила меня.       — Я хочу, хотя бы что-нибудь сделать для тебя… как-то облегчить.       — Это тоже входит в часть твоего плана? — упрекнул я, сверкнув гневным взглядом.       Анна смотрела мне в глаза и я читал ее, словно она говорила со мной. Ее глаза не плакали, они кричали молча. Кричали безмолвно…       — Клаус, война закончилась, — прошептала она, — и неважно, кто победил. Мы с тобой оба проиграли. Но… это все наконец закончилось, понимаешь? Ты больше не будешь убивать, а я — лгать.       — Неужели ты правда думаешь, что… — я даже осекся, — после у нас получится?       И по глазам я ее прочел, что она действительно так думала. Я даже прыснул от изумления. Какая нелепость…       — Все, что было между нами — ложь. И ты — тоже ложь. — и тут, вспомнив, я спросил даже с довольством, — Как называлась твоя операция?       Анна усмехнулась, тоже понимая, что я знаю, но вздохнула и ответила решительно:       — «Мираж». Моя операция называлась «Мираж».       Я кивнул и отвернулся. Постояв с мгновение, она развернулась и ушла. Не желал ее больше видеть и говорить с ней… И все же, как бы я ни отрицал, на глубине сердца оставалось одно, еще не совсем потухшее к ней чувство.

***

      Мои дни в камере проводились однообразно, если лишь с одной поправкой — я стал много читать. Как и обещала Анна, содержание здесь оказалось даже неплохим, а конвоиры — снисходительными. Несколько раз мне позволили увидеться с Лоттой, которая все разы, глядя на меня, плакала. Приходил и Бруно, но я не пожелал его видеть. Правда о нем поразила меня более всего…       Дни складывались в недели, а я все рассуждал о сложившихся обстоятельствах. Дескать, могло быть иначе, будь я повнимательнее, но чтобы я мог изменить? Я задавал этот вопрос каждый вечер и ни к чему не приходил… И становилось невыносимо. В конце концов, когда я вновь растерзал свое сердце, решил оставить все рассуждения… Я действительно ничего не мог изменить. Ничего… Все уже случилось.       Письма от Лотты приходили каждые две недели и из них я узнал, что она осталась в Лоре и вышла замуж за местного жокея. В Лоре, как выяснилось, содержался неплохой ипподром. По радостному фото молодоженов, я понял, что Лотта обрела свое счастье и успокоился.       Сегодня все проходило как обычно: завтрак, прогулка, свободное время, обед, ужин. Так изо дня в день, но я смирился и жил так, как предлагают мне обстоятельства. Что же мне еще оставалось?       После обеда, как правило, разносили письма, которые прислали за последнюю неделю. Свое письмо от Лотты я получил совсем недавно и для себя ничего не ждал. Однако один из конвоиров кинул мне конверт через решетку и я даже удивился. Встав с койки, я подобрал письмо и узнал знакомый почерк. Анна.       Я даже раскрывать не стал. Не желал. И да, хоть прошло так много, года три и шел сорок восьмой, я все еще не желал… Я не отпустил. Не забыл. Помнил. До конца. И боль сжигала мое сердце даже сильнее, чем от потери матери… Я не мог.       От нее приходили письма каждую неделю, но я ни единого не прочел. Вскоре у меня скопилась целая стопка ее писанины, однако я стоял на своем. По вечерам я предполагал, что Анна могла написать: все одно, верно… Про войну, неимении выбора и прочей оправдательной чепухи. Она оправдывала, в первую очередь, себя…       Признаться, поражался ее настойчивости. Она писала мне каждую неделю в течении нескольких месяцев. А после, видимо отчаявшись, заявилась сюда на встречу со мной. Я мог отказаться, как, например, с Бруно и почти это сделал, но конвоиры и слова мне сказать не позволили, затолкали в изолятор и усадили перед ожидающей Анной. По ее выражению я понял, что она попросила их… Взяв трубку, я внимательно глядел на нее через стекло и начал:       — Не думал, что ты пользуешься уважением среди тюремного конвоя.       — И я рада тебя видеть, Клаус, — сказала она в трубку и еле улыбнулась.       Анна выглядела иначе, словно возмужала за эти года, но стала… еще прекраснее. Да, я признавал это. Гордая и величественная. Это была уже не Анели, запуганная и ранимая девушка, это была Анна. Уверенная женщина.       — Ты не отвечал на мои письма… — продолжила она, когда мы вдоволь нагляделись друг на друга.       — Думал, что ты все поймешь, — удерживая трубку, улыбнулся я.       Анна улыбнулась в ответ.       — Я хотела поговорить…       — Почему ты не уехала? — тотчас спросил я.       — Теперь Ордруф часть ГДР. Мне и здесь неплохо. Все же я не могу оставить свою немецкую сторону.       — Немецкая сторона — это я?       Анна тихонько засмеялась и, как я заметил, смущенно:       — Не льсти себе, Клаус. Ордруф — мой дом и почему я должна бежать отсюда?..       — Разве ты не этого хотела? Ради идеи, своих взглядов или что там у тебя еще?..       Я знал, что уколол, ибо она потупила взгляд. Но я еще отчего-то знал, что она не станет кусать в ответ… Анна лишь выпрямилась и благородно приняла.       — Я осталась дома. — отрезала она, — На этом все. И… верно, у нас не наладится диалог теперь, как я вижу. В таком случае, если тебе будет так легче, ответь на письма.       — Почему я должен отвечать? С чего бы? Война закончилась и нас больше ничего не связывает…       Она изменилась в лице и время для нее словно остановилось. Анна, тяжело вздохнув, встала и телефонный шнур потянулся за ней.       — Как угодно. Не беспокойся я более тебе не напишу.       С этими словами, она повесила трубку и вышла прочь. В эту ночь меня одолела бессонница и давно забытая тоска…

***

      Я не желал читать ее письма, но все больше думал о ней. Я припоминал, что связывало нас. Сначала, разумеется, через призму скептическую, дескать, всегда и везде притворялась, а после уже… Я задумался: моя боль и ее игра. Но она не сможет меня сломать. Не в этот раз. Однако, когда мне стало до невыносимого скучно, я все-таки решился прочесть одно ее письмо. Начал, разумеется, иронично… однако вскоре моя веселость пропала.       «…и все же я надеюсь, что ты соберешься с силами и все это мне простишь. Ты ведь знаешь правду. Поверь же в нее. Я не притворялась рядом с тобой. И ты наверняка думаешь, что я стала твоей погибелью и винишь во всем случившимся, но нет… это ты моя погибель. Ибо у меня был приказ сблизиться с тобой, я могла быть твоей горничной, служанкой, кем угодно, этого бы хватило, чтобы я успешно выполнила задание и все же… Я поддалась искушению. Я поддалась тебе.»       Я перестал читать. Не могу… То чувство, что я насильно заставил уснуть в моей душе, начало вновь шевелиться… Это волнение. Это неправда, неправда, вторил я себе, но надежда, посланная, видимо, сердцем, спросила главный вопрос: а зачем ей лгать теперь?       Тогда-то и начались мои кошмары. Точнее, напротив, не кошмары, а совершенная и болезненная мою будущность… с ней. Стоило мне закрыть глаза и хоть немного задремать… Началось. В моих снах появлялась всегда Анна, мы с ней были уж венчаны и счастливо жили в нашей квартирке: то ли мюнхенской, то ли ордруфской — неважно. Мне везде было с ней уютно. Я чувствовал ее руки на своем лице, теле, а сам целовал ее саму. Анна непременно мне улыбалась и шептала что-то неразборчивое, но я и этому оказывался рад… Как мы были счастливы там, в моих снах, где не было ничего плохого, где мы оба могли забыть… Боже, я желал остаться здесь навечно, в этом вынужденном коматозе; желал, чтобы насильно меня ввели в кому, где продолжалась наша жизнь — другая, добрая и радостная. Но к рассвету все заканчивалось. Свет забирал ее из моих объятий и лишь тьма возвращала. С того времени я полюбил ночь.       С тех пор я стал читать все ее письма и, к сожалению моему, их более не приходило. Почти в каждом своем письме она писала, что любит и любила всегда, я поверил, но простить не мог. И все же обманывать себя более не мог. Я так же продолжал ее любить, даже после ножа в спину и всей лжи… Я оправдывал ее и жалел, но не простил. Да, я был не великодушен и не мог простить так… Да и что бы вышло потом? Мы зажили бы заново с чистого листа, словно не было ничего? Нет… Это невозможно.       Однажды я решился и написал ей, что желаю ее видеть. Она не ответила, а спустя неделю конвоиры вновь отвели меня в изолятор. Анна сидела поникшая и взволнованная. Когда я сел напротив нее, она тотчас взяла трубку и поднесла к уху.       — Я прочел все письма, — оповестил я и заметил ее напряжение. Верно, сама боялась своей откровенности.       — Ты ненавидишь меня? — спросила она дрожащим голосом и всеми силами пыталась это скрыть.       — Нет. Я не могу…       Я смотрел ей в глаза и мне было нечего сказать. Между нами оставалась эта пропасть. И Анна, наконец, это поняла.       — Неужели так все закончится?..       — Я никогда не смогу ненавидеть тебя, — признался я иступлено, — но я не прощу. Не могу…       — Пойми меня. — просила она и утирала слезы, которые я не мог видеть.       Я чувствовал, ей больно, но я знал, как убить ее сердце наверняка. Эту связь должен был кто-то разорвать. Прямо сейчас.       — Нет… Все закончилось: война и мы тоже…       Анна не заплакала более, сдержалась. Лишь глядела на меня подавлено и я понял, что мой «нож» вонзился в ее сердце. Я повесил трубку и встал. Конвой проводил меня обратно в камеру.

***

      Я стал плохо спать и старался жить дальше. Все-таки было сложно не думать о любимом лице… Сны с нашей счастливой жизнью стали чаще преследовать меня: Анна снилась мне беременной и счастливой от моих прикосновений к округлившемуся животу… О, это становилось поистине невыносимо! Мое счастье могло оставаться лишь в моем больном подсознании…       Теперь мне было плевать на происходящее вокруг. Апатия поразила меня и я словно перестал что-либо чувствовать совсем… Я погряз в рутине тюремных дней и не заметил, как захлебнулся в ней. Ночью меня одолевала та же бессонница и воспоминания о ней, но теперь они не трогали моего сердца. Я устал…       В последнее время я уже не мог перемещаться без трости и часто болел: то спина, то поясница, то снова эта бессонница. Вскоре я узнал, что по состоянию здоровья, меня отпустят досрочно и удивился. Я привык к своему заключению, а теперь не знал, что делать… Верно, со мной не захотели возиться, но если я даже и умер, что с того? Будто им важен какой-то заключенный, тем более военный преступник?       Однако мое освобождение случилось совсем скоро и, выходя из тюрьмы, я не представлял мою будущую жизнь. К Лотте я ехать не хотел, несмотря на ее приглашение. Я бы, несомненно, помешал и без меня в семье Браун хлопот хватало, особенно с появлением моего племенника. Не желал быть бременем. Даже если Лотта того и не показала, я именно таким себя бы и чувствовал.       После я узнал, что в ордруфском банке имею мюнхенский счет, которым мог распоряжаться. Этот счет позволил мне жить и купить маленькую виллу на окраине, где тихо и почти не бывает машин. Из Ордруфа мне было некуда деваться, ибо эта земля уже принадлежала ГДР, но, признаться, мне некуда и не хотелось. С Лоттой я продолжал переписываться и вскоре узнал, что она родила девочку.       Мое здоровье немного поправилось, но я продолжал ходить с тростью. Хоть и было мне меньше тридцати пяти, я походил внутри и внешне на старика, к собственному неудовольствию. Вскоре я стал относиться к этому спокойнее. Стало плевать.       Начало весны принесло не только оттепель, но и письмо. И я удивился адресанту — Бруно. Я не желал читать и бросил письмо в камин. Еще и его мне не хватало. Однако, как и Анна, он отличался настойчивостью и посыл по два письма в неделю. Я не читал их и сразу отправлял либо в камин, либо в мусорное ведро. Этот старик решил донимать меня своими записками… Надо было давно его выгнать, как и желала мама.       Через месяц раздался звонок в дверь, который меня поразил. Видите ли, я совсем не принимаю гостей и не желаю никого видеть. Так, я уже отвадил от себя навязчивых соседей и других интересующихся. И теперь, верно, кто-то вздумал помешать моему одиночеству.       Когда я открыл дверь, то вмиг остолбенел. На пороге стояла Анна. Я с минуту разглядывал ее, а после выдавил:       — Зачем ты приехала?..       — Из-за Бруно. — тяжело ответила она, — Доктор говорит, что ему осталось совсем немного и единственное, что он хочет — видеть тебя. Ты не отвечал на его письма…       — Это очередная уловка? — усмехнулся я, перебив ее.       Но Анна лишь гневно и непонимающе взглянула на меня и продолжила, скрипя зубами:       — Бруно умирает! И единственное, что он желает напоследок — видеть тебя! Клаус, будь же милосердным! Это Бруно, он тебе как отец…       — Он мне не отец… — зло процедил я, — И я не поеду. Я более всех ему доверял, а он оказался змеей, что я пригрел… Нет! Он еще хуже, чем ты!       — Оставь свою обиду и поступи правильно! — вскипела Анна и шагнула вперед, — Бруно всю жизнь отдал тебе, а ты не можешь наступить на свою гордость и просто попрощаться?!       — С кем прощаться?! С предателем, который все знал и почти толкнул меня в твои лживые объятья?!       Анна на мгновение осеклась и замешательство застыло на ее лице.       — Хоть раз подумай о ком-то, кроме своих страданий и моего, как ты это понимаешь, предательства. Если тебе нужен виновный во всех твоих горестях — это я. Ненавидь меня. А к нему, к Бруно, поезжай и попрощайся…       Я промолчал и Анна и без моих слов все поняла. Лишь фыркнула и вышла. Тогда я думал, что поступал правильно.       В ту ночь я плохо спал и снова видел сны о ней: двое мальчишек, громко смеясь, гонялись по квартире, а я играючи не мог их догнать, и она была рядом… Эти сны оказались моим счастьем и проклятьем.

***

      Все утро я вспоминал Бруно и свое детство с ним… И все же, к прискорбью своему, Анна оказалась права: Бруно был мне отцом и я не мог отвергать этого факта, несмотря ни на что. В конце концов, если Анна сказала правду, то я желал его увидеть… в последний раз.       К счастью, в нашем маленьком Ордруфе больница только одна и по фамилии пациента, я быстро его и нашел. За некоторую плату доктору и медсестрам, меня пропустили безо всяких удивлений и вопросов. Когда я зашел к нему в палату, то поразился, как у меня задрожали колени… Верно, если бы не трость, я давно был упал. Бруно лежал на своей койке, такой жалкий и беспомощный, отчего у меня вмиг сжалось сердце… И как я мог не поехать вчера?!       Рядом с ним сидела Анна и держала его за руку, что-то тихонько говоря, а он в ответ слабо улыбался.       — Клаус… — прошептал он, увидев меня на пороге палаты.       Анна резко обернулась и окаменела, но я не желал смотреть на нее. Я был озабочен лишь Бруно, своим бедным стариком…       — Ты приехал… — с надеждой и облегчением проговорил он и попытался приподняться.       Я тотчас подскочил к нему, как мне позволяли силы, и аккуратно уложил обратно.       — Не надо, Бруно. Ты так слаб…       Между нами повисла пауза. Лишь Бруно с жадностью рассматривал меня, видимо, желая откровенности, но я не мог сказать… Стало нечего. Анна, скоро осознав, что лишняя, покинула нас из-за смешного предлога, который, верно, только успела придумать.       Когда мы остались одни, стало как будто бы легче. Теперь я смотрел на Бруно открыто и сыновьим сочувствием. Мой старик много потерял лет за это время… Словно в одночасье постарел на десяток лет. Из его руки висела неизвестная мне тонкая трубка, пересекая назальную. Мне стало больно смотреть; защемило…       — Бруно… — выдавил я тихо, — прости, что не приехал сразу.       — Ничего… — выдохнул он и постарался улыбнулся, — Ты все же здесь. Ты приехал ко мне…       — Слава богу, что успел.       — Прости меня, Клаус… — сказал он, не замечая слез, скатывающихся к виску.       — Нет, — я тут же подхватил его за руку и присел рядом с его койкой, — ты не должен… Это моя вина. Ты… ты мне как отец. Это правда, а я… Я должен был приехать сразу или ответить на твои письма… Может, хоть тогда все было бы спасено и ты…       Я не мог дальше говорить, ком застыл в моем горле… Я сжал зубы, чтобы заглушить и тихо фыркнул…       — Нет, Клаус. Эта болезнь у меня давно и ты ничего бы не смог сделать… Но я так рад, что ты здесь, — вторил он, улыбаясь.       Его морщинистое лицо озарила та же простодушная улыбка, которой он меня одаривал все детство и я понял, что это последний раз, когда он мне так улыбается.       — Бруно, знай, что ты был мне отцом. Я считал тебя им всегда. И я так жалею, что не говорил тебе этого… Я люблю тебя и ты — моя семья. Наверное, даже больше, чем мама, Эдди и Лотта. Наши отношения всегда отличались, были особенные…       — Да, — кивнул Бруно, вновь улыбаясь, — потому что ты — особенный. Ты — первенец Ягеров. И мой… Прости меня, Клаус. За все… Но я поклялся твоему отцу в верности и… сберечь тебя любой ценой.       — У тебя получилось, — продолжал я, удерживая его за руку, — ты был верен нашей семье до конца. И… что бы ни случилось, я прощаю тебя.       Бруно благодарно улыбнулся и заплакал. Я не мог это видеть, однако даже не заметил, как слеза скатилась по моей изуродованной щеке. Не выдержав, я прильнул к его больному, но такому родному телу…

***

      Бруно не стало сегодня в тринадцать часов и семь минут. Доктор Нойманн объявил об отключении искусственной вентиляции легких и принес нам соболезнования. Анна, не стесняясь никого, заплакала, а я, верно, еще не осознав, стоял в оцепенении. После до меня наконец дошло, что произошло… Хотя бы я сказал, что люблю его и мы простили все друг другу. Это была лучшая смерть из всех мною увиденных. Однако меня это не успокаивало.       У Анны почти случился припадок, поэтому я попросил медсестер принести успокоительное. От нее я и узнал, что Бруно не только мне был отцом… Видимо, у него такой характер.       — …если бы не он, я бы сошла с ума, — говорила она, задыхаясь от слез, пока не пришли медсестры.       Анна приняла выданные таблетки и я, забрав ее с собой, посадил в машину и увез… Мне хотелось уехать подальше от этого гнетущего теперь мое сердце места. Не знаю, зачем я взял ее с собой… Но мы разделяли настроение друг друга и ни о чем не спрашивали.       Мы ехали долго, пока не остановились у какого-то старенького мотеля, почти на окраине города. Я вышел, ничего ей не говоря, и она последовала за мной. Я зачем-то снял номер, совсем ее игнорируя, но Анна и сама не глядела на меня, лишь следовала за мной… Мне это было нужно.       Когда мы пришли в номер, совсем обычный, но хотя бы чистый, я положил ключи на маленький стол с вазой цветов и сухо приказал:       — Раздевайся.       Это сцена уже являлась перед вами, не так ли? Да, в салоне мадам Дюбуа, но там со мной была Анели…       Анна, ничего не сказав, разделась донага и во взгляде ее я заметил безразличие. Как и мне, ей было все равно. Тем лучше. Я подошел и молча впился ей в губы. Я так давно нуждался в этом… А на ее чувства мне стало наконец плевать, я целовал ее, как хотел. Когда она пожелала прикоснуться ко мне, расстегнуть мою рубашку, я грубо скинул ее руки. Но Анна резко отпрянула и крепко сжала мой подбородок, отчего мне стало даже больно. Наконец, мы не притворялись…       Этой ночью мы не занимались любовью. На любовь это не было похоже, скорее, на обиду, разочарование и боль. Я оставил на ее теле много своих отметин, как и она на моем. Под утро мы устали, но не физически, а от наших бесконечных молчаливых претензий. Анна сама потянулась ко мне и поцеловала… нежно, как раньше, а потом те же поцелуи в шею и я… не выдержал. Зацеловывая все раны и метки, что оставил ночью, я вновь заметил ее взгляд. Прежний взгляд. Такой доверчивый и преданный… Я был готов на все ради него.

***

      Похороны Бруно нам дались так же тяжело… Не полегчало, как я рассчитывал. Тот день мы провели вместе… в том мотеле. Мы теперь часто туда наведывались, как старые любовники, хотя ими мы, похоже, и являлись. Мы не говорили, предпочитали больше чувствовать. Только иногда она выдыхала мое имя, когда становилось нестерпимо хорошо…       Однако время шло и тем самым лечило нас. Стало проще. По ночам с Анной — особенно. И мне до сих пор снилась моя счастливая жизнь с ней… Даже, когда она была подле. Я пробуждался, целовал ее в шею и брел к окну, чтобы понаблюдать за одним и тем же одиноким фонарем.       — Что такое? — услышал я позади себя сонный ее голос.       — Не могу заснуть. Снится всякое…       — Иди ко мне. Быстро заснешь.       Анна улыбалась и я улыбнулся в ответ. С ней все было проще… Я сделал, как она сказала, и действительно быстро заснул. В ее объятьях — очень быстро…       И в эту ночь мне снилось, что я сплю, но просыпаюсь отчего-то и с радостью ощупываю живот… Мы ждем ребенка, а она вновь мне улыбается и говорит, что любит. Я проснулся. Действительно. В этом мотеле. И с сожалением обнаружил, что один, а все мои мечты — мираж…