Эпилог.

      Сегодня выдался красивый закат… Такой ало-багровый. Давно таких не видел. Хотя… о чем это я? Как подводить что-либо, так сразу не могу… не знаю, как начать.       Уже который год идет, а я все здесь… Но доволен. Единственное, что могу вывести из собственных записок — моих наблюдений — довольство и смирение. Когда-то борьба, которую я никак не мог кончить, заводила меня в войну, а теперь… словно все стало, как должно быть.       Поверьте, я желал так. Пусть моя жизнь оказалась неидеальной и я совершил много ошибок, но все закончилось… Наконец-то. Я отпустил. Смирился. И покорился судьбе своей.       Теперь, когда я был свободен от обязательств и убеждений, передо мной обнажился самый необыкновенный страх — чувствовать. И я вновь закрылся. Испугался… Что бы я ни чувствовал к Анне, я продолжал помнить. Да, я любил ее; больше жизни любил, но не мог…       Она тогда ничего не сказала, лишь кивнула и ушла. И как я думал навсегда. О, как мне было тоскливо… Хоть в петлю лезь! Но умом я понимал, что мое сердце, больное и истерзанное, скоро успокоится и станет легче… Я надеялся.       Так и вышло. Боль притупилась, хоть я и скучал в пустой постели. Разум успокоился, а сердце выло, но я поступил правильно… Наша больная привязанность душила нас обоих.       Моя пустая жизнь не радовала, и я впал в апатию ото всего. Мало ел и мало спал. Читал книги, иногда фланировал по Ордруфу и совсем ничего не хотел.       Однажды, прохаживаясь мимо одного сквера, меня привлекла красочная афиша. «Приглашаем в филармонию!». Художник явно постарался и передал всю красоту ее лица… Красная помада ей удивительно шла, ничуть не опошлив ее спокойного выражения. Такая статная и величественная Анна. Ее выдающиеся способности к музыке наконец оценили по достоинству, чему я искренне обрадовался. Подумал об ее успехе, улыбнулся разок и прошел мимо.       Черт меня тогда дернул, ей богу! Уверяю Вас! Решил себя проверить и пришел по указанному адресу. Купил билет в филармонию, цветы — как положено. Когда она появилась на сцене в черном платье, я, признаться, ничего не почувствовал, словно видел просто красивую женщину. Даже когда она запела… Это ведь была «Элегия» Массне. Я уже слышал ее. Так давно… как будто бы не со мной.

«Радость и счастье мое,

О, дорогой, ты унес все с собой!

Не для меня вновь приходит весна.»

      И почему я запомнил именно эти строки? После выступления все, разумеется, пораженные, несли к ней букеты, и я, вспомнив, что цветы лежали у меня на коленях, понес их к сцене. Анна, улыбаясь, принимала цветы и остолбенела, увидев меня. Я молча протянул ей букет и она, не сводя с меня изумленного, а после тягостного взгляда, приняла.       И все же… И все же не могло это нас просто так оставить! Ведь знал, что не оставит и намеренно сюда пошел!.. Чертов мазохист! Я знал, что она ждала. Я знал, что она хочет. Я знал, что она примет обратно…       Понимал разумом, что она не стоит; что она лживая, пусть это и было приказом… Понимал, что она предала меня и этот нож в спину до сих пор воспоминаниями горел во моем мозгу… Я понимал, но желал ее. И не только обладать ею, а подле себя, обнимающую меня, целующую меня, улыбающуюся мне… Любую! Она как яд — я погиб… Но боже, дайте еще!       С разумом можно примириться, внимая всем его аргументам, но холодная пустота, пропасть одолеет… И как разум спасет меня? А если примириться с сердцем, разум, вне всякого сомнения, припомнит все и гордость взвоет от негодования, но сердце спасет меня… Эта радость от ее утренних поцелуев и светлое чувство моей острой надобности ей, разливающееся по груди, тушили всякий аргумент разума, всякий укол гордости… и я был счастлив.