Часть 37 От ангела‑проказницы до юной леди: один танец сквозь годы.

Непринужденно беседуя девочка перекинула ногу на ногу, в этом жесте не было ни капли наигранности, просто движение, не более, но от этого оно цепляло еще больше. В светлой гостиной утренние солнечные лучи играли с волосами Ребекки, подсвечивая и делая их почти волшебными. — ты же явно не просто так приехала — хитро ухмыльнулся Сиэль, — признай. Девочка сделала глоток и поставила чашку обратно на блюдце. — да ну, просто выпить чаю, поесть сладкого и.. — сделала короткую паузу, — пару партий в шахматы? — лукаво улыбнулась графиня, в глазах мелькнул хитрый огонек предвкушения от партии с другом. Ответного взгляда долго ждать не пришлось. — а-а, так вот оно что. Ну, раз так, — сделал паузу. — я только с радостью. — Сиэль лукаво ухмыльнулся, в глазах мелькнула хитрая тень. — вот и славно. Значит вызов принят. — в глазах удовлетворение, как будто он все таки мог отказать в таком удовольствии. Хотя, именно ей он и ни за что не откажет. Но ей это знать ни к чему, верно? Только вот от Лисы Ее Величества ничего не скроешь, она уже все знает. Ребекка взяла в руки тарелку с куском торта и вилкой. Аккуратно отломила кусочек и съела промычав от удовольствия. — «Сладкоежка» — подметил Сиэль смотря на нее с улыбкой. Вспомнился момент из детства, который доказывал что она всегда была такой, и никакой иначе. Всегда была сладкоежкой, что поражает как в нее столько вмещалось и куда оно все девалось? *Флешбек* Званный вечер в поместье Фантмхайв. Были сами Фантомхайвы, Кингсли, Милфорды и еще куча гостей. Фуршет, музыка, разговоры. Все как всегда. Сиэль, Ребекка и Элизабет стояли рядом с фуршетом. Маленькому Сиэлю семь, Ребекке шесть с половиной и Элизабет восемь. Милфорд как обычно вся розовая с торчащими золотыми хвостиками и цепляющими, зелеными яркими глазами. Сиэль в строгом темно-синем костюме из пиджака и шорт по колено, рубашке и бантике на воротнике. Платье на Ребекке было цвета слоновой кости — не ослепительно белое, а тёплое, будто впитавшее в себя отсветы свечей и солнечных лучей. В нём она и правда казалась ангелом: лёгкая ткань струилась мягкими складками, а кружева, чуть кремовые от оттенка, ложились на подол и манжеты тончайшей пеной. Длина — ровно по колено, так что были видны белые туфельки с маленькими каблучками, придававшие её походке ту самую детскую важность. Лиф плотно облегал, подчёркивая хрупкость шестилетней девочки, а сзади изящно ложилась шнуровка, будто намёк на будущую элегантность. Пышные рукава с мягкими сборками переходили в аккуратные кружевные манжеты, а по талии шёл крупный атласный бант — чистый, сияющий, как застывшее облако. По подолу рассыпались миниатюрные бантики, а тонкие оборки и рюши держали юбку в форме лёгкого колокола. У фуршетного стола Ребекка чувствовала себя как в своём маленьком королевстве. Она спокойно брала одно пирожное за другим, чуть склонив голову, будто всерьёз обдумывала, какое лакомство заслуживает её внимания в эту минуту. Когда она откусывала кусочек эклера или крошечного кекса, на губах появлялась едва заметная довольная улыбка — и в этот миг казалось, что весь мир стал чуточку светлее. — И куда в тебя столько влезает? — шепнул тогда семилетний Сиэль, глядя на неё с недоумением и восхищением одновременно. — А я запасаюсь счастьем, — так же шёпотом ответила она, протягивая ему половинку эклера. — На всякий случай. Вдруг потом сладкого не будет. Он тогда рассмеялся — впервые за весь вечер по-настоящему, без натянутой вежливости. Рядом Элизабет, которой исполнилось восемь, то и дело тянула Сиэля танцевать, потому что ей было скучно. Она щебетала над его ухом, дёргала за рукав, требовала внимания, а он лишь вздыхал, пытаясь сохранить достоинство наследника. — Ну давай же, Сиэль! — не унималась Элизабет, её зелёные глаза сверкали, а золотые хвостики подпрыгивали при каждом движении. — Тут так скучно! Давай хоть потанцуем! — Чуть позже, Лиззи, — терпеливо отвечал он, хотя взгляд его снова и снова возвращался к Ребекке. А та, казалось, и не замечала всей этой суеты. Она спокойно брала ещё одно пирожное. — Больше ведь делать нечего, — тихо пробормотала она, будто оправдываясь перед самой собой. — Тут весело взрослым, а не детям. И даже в этом признании было столько детской честности, что Сиэль не смог сдержать улыбки. Где‑то среди взрослых затерялся Эдвард, десятилетний брат Элизабет, помолвленный с Ребеккой. Он стоял чуть в стороне, будто не зная, куда себя деть в этом мире взрослых разговоров и чопорных поклонов. Казалось, он и сам не понимал, что забыл среди этих высоких людей, которые смотрели на него с лёгкой снисходительностью. А Ребекка… Она была центром притяжения. Родители ловили комплименты от всех — от Фантомхайвов, Милфордов и прочих гостей: «Какая милая! Настоящий ангел!» И правда, взгляд каждого обязательно цеплялся за маленькую сладкоежку Кингсли. Рядом Элизабет все так же без умолку щебетала, дёргала его за рукав, звала танцевать, но он будто и не слышал её — взгляд сам собой цеплялся за Ребекку. В её движениях не было ни капли старания понравиться, ни капли наигранности: она просто жила, просто брала от вечера то, что ей нравилось. И это нравилось ему. С ней можно было даже не пытаться быть серьёзным — любая попытка рассыпалась в прах, едва она поворачивала к нему свои дымчато‑голубые глаза и чуть улыбалась.

А потом всё случилось в один миг.

Ребекка вдруг резко вскинула голову, в глазах вспыхнул озорной огонёк — и она, не говоря ни слова, схватила Сиэля за руку. Он даже не успел ничего сообразить: вся его напускная серьёзность слетела, как сдутая ветром шляпа, глаза распахнулись от неожиданности, а ноги уже неслись вслед за ней. Она рванула между гостями, ловко огибая тяжёлые юбки и строгие фраки, и только её звонкий, заразительный смех летел впереди, как маяк. Сиэль сначала бежал с этими широко раскрытыми глазами, будто не веря, что всё это происходит, а потом вдруг поймал этот смех, втянул его, как глоток свежего воздуха — и сам рассмеялся. Не сдержался. Не смог. Вся его собранность, все эти «я наследник, я должен», все старания выглядеть взрослым — всё рассыпалось в пыль от одного её смеха. Они кружились между взрослыми, чуть не сбив с ног какого‑то джентльмена, но тот только улыбнулся вслед, качая головой: у кого поднимется рука ругать этих двоих? Ребекка обернулась на миг, её бант на талии взметнулся, как крыло, глаза сияли, а улыбка была такой живой, что в ней умещалась вся радость мира. И не нужно было никаких слов про скуку с Лиззи — всё и так было понятно. В этом молчании, в этом смехе, в том, как она тянула его за собой, было больше, чем в любых объяснениях. Гости смотрели им вслед, кто‑то тихо смеялся, кто‑то качал головой, но в их взглядах не было ни упрёка, ни строгости — только тепло. Потому что в этой беготне, в этом озорстве было столько искренности, что ругать просто не хотелось. А Ребекка всё бежала, смеялась, и в этом платье цвета слоновой кости, с его рюшами и бантами, она и правда была как ангел — но не тихий, не застывший на картине, а живой, проказливый, тот, который умеет превращать скучный приём в приключение. Ребекка вдруг резко остановилась посреди зала — но лишь на миг, ровно чтобы поймать вторую руку Сиэля. Её глаза вспыхнули тем самым озорным светом, будто она только что придумала самую лучшую шалость на свете. А тут как раз грянула музыка — бодрая, звонкая, из тех, что заводят гостей, заставляют их улыбаться и чуть притопывать в такт. Скрипки вели мелодию легко, фортепиано подхватывало, и ритм будто сам толкал в спину: «Ну же, двигайся!» — Держи крепче! — крикнула она, перекрывая музыку, и не успел он и слова сказать, как она уже потянула его вперёд. Они закружились — в такт этой самой мелодии, но не по правилам бального этикета, а так, как хочется детям: быстро, отчаянно, будто хотели обогнать саму скуку этого вечера, унестись прочь от всех этих чопорных взглядов и вежливых улыбок. Юбка Ребекки взметалась лёгкими волнами, бант на талии будто пытался улететь, а её смех звенел, сливаясь с музыкой в один счастливый гул. Сиэль сначала держался за её руки так, словно боялся, что если разожмёт пальцы — всё волшебство тут же исчезнет. Но уже через пару оборотов он забыл про все свои старания казаться серьёзным. Его строгий костюм, его прямой взгляд — всё это таяло от одного только ощущения скорости, её смеха рядом и этого бодрого ритма, который будто говорил: «Сегодня можно просто быть счастливым». Он тоже смеялся, негромко, но искренне, и в этом смехе не было ни капли притворства. Они кружились всё быстрее, пока мир вокруг не превратился в размытую карусель из светлых платьев, тёмных фраков и золотистых бликов. Ребекка запрокинула голову, её платиновые волосы взлетели лёгкими прядями, а глаза сияли так, будто она видела что‑то, чего не видели остальные, — может быть, просто радость, чистую и простую, без всяких титулов и обязанностей. — Не останавливайся! — выкрикнула она, и Сиэль послушно кружил её дальше, чувствуя, как с каждым оборотом с плеч падает ещё один невидимый груз. А гости… Гости улыбались шире, кто‑то даже тихонько подбадривал: «Вот это танец!» — и в их взглядах не было ни упрёка, ни строгости, только тепло. Музыка вела, дети кружились, и весь этот чопорный приём вдруг стал чуть живее, чуть светлее — просто потому, что в нём нашлось место для настоящего счастья. И только когда от скорости уже захватывало дух, они попытались встать, как положено в вальсе. Сиэль чуть выпрямил спину, стараясь выглядеть хотя бы на полшага взрослее, положил ладонь ей на талию, а второй рукой крепко сжал её пальцы. Но даже теперь они не стали скользить чинно и плавно — нет, они бодро танцевали, будто вальс был для них не строгим танцем, а ещё одной весёлой игрой. Сиэль на мгновение отпустил одну её руку — и тут же, не разрывая круга, стал кружить Ребекку вокруг своей оси. Она звонко смеялась, платиновые волосы разлетались тонкими прядями, а дымчато‑голубые глаза сияли так, будто в них отражалось всё счастье этого вечера. И стоило ей сделать полный круг, как он снова ловил её ладонь, и они продолжали кружиться вместе, сплетая свой собственный, ни на что не похожий танец. Он уже и не пытался быть серьёзным. Вся напускная важность рассыпались в прах от одного только ощущения скорости, её смеха рядом и этого бодрого ритма. Вокруг тем временем продолжались танцы взрослых — размеренные, чинные, в строгом соответствии с этикетом. Пары скользили по залу, соблюдая дистанцию и фигуры, дамы чуть склоняли головы, кавалеры держали спины прямо, и весь этот стройный порядок будто специально оттенял их детскую суматоху. Но к шуму детей здесь давно привыкли: стоило Ребекке и Сиэлю вихрем пронестись мимо, кто‑то из гостей лишь мягко улыбался, кто‑то тихо смеялся, а кто‑то едва заметно кивал, будто говоря: «Пусть себе. Это ведь тоже часть вечера». Музыканты, заметив эту парочку, чуть ускорили темп, словно специально для них. И гости, привыкшие к их выходкам, уже не пытались призвать к порядку: в поместье Фантомхайв знали — стоит этим двоим оказаться рядом, и любая торжественность тут же становится чуточку живее. Наконец, когда голова уже шла кругом, они резко остановились — и тут же чуть не упали, вцепившись друг в друга, чтобы не повалиться на пол. Ребекка прижалась к его плечу, всё ещё смеясь, а Сиэль стоял, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как в груди колотится сердце — не от бега, а от чего‑то куда более важного. — Ну вот, — прошептала она, чуть отдышавшись, и подняла на него свои дымчато‑голубые глаза. — Теперь вечер точно не скучный. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и только крепче сжал её руку — будто боялся, что если отпустит, то этот миг, такой живой и настоящий, тут же растает, как утренний туман. И в этом прикосновении, в этом общем смехе, в этом вихре посреди чопорного зала было всё: и детская непосредственность Ребекки, и его тщетные попытки быть серьёзным, и то, как легко и естественно всё это рассыпалось рядом с ней. А вокруг по‑прежнему плыли взрослые пары, вели свои тихие разговоры и улыбались, глядя на эту суматошную парочку, — потому что знали: именно такие мгновения и делают приём по‑настоящему памятным. *конец флешбека*