EXTRA. новорождение

      Руки дрожат каждый чертов раз, как у наркоманки, когда она берет сына на руки. До панических атак страшно его выронить, раздавить или поранить. Адель не носит никаких украшений, хотя еще год назад прокалывала себе какую-то часть тела чуть ли не каждый год. Себе самой под кожу вбить новообретенную свободу и безбашенность, праздность и безалаберность, отвоеванные не одним днем гниения в тюрьме. Свою маму еще помнит хорошо — тонкая, измученная женщина с впалыми глазами и вечно в каких-то синяках по лицу и запястьям. Только вместе с прибытием в Заун удалось догадаться, откуда такое берется. И откуда, похоже, сама Адель взялась.       Все приходилось делать по наитию, действовать бездумно, как гласят инстинкты, которые в ней наконец проснулись. Неприятно быть животным, не отдающим себе отчет и не контролирующим собственное тело. Как свинья на убой, инкубатор. Еще и не сразу дошло, что растущий живот — это точно-точно ребенок, а не результат каких-то еще болезней брюшной полости. Она даже не знала, что такая полость есть. И что такое полость, в принципе, тоже.       И как порой больно бьет под ребра. И как может гореть все ниже пояса. И как дрожат колени от уязвимости, которую если отрицает голова, понимает кожа. Оказаться в таком положении на улицах, одной, без всякого понимания, как работает сама жизнь — все равно, что самоубийство. Адель даже отрицать бы не стала, если бы у нее спросили. Конечно, надеялась, что все разрешится без ее участия. С таким унижением и обузой дальше влачить существование… Как будто лучше обречь на посмертие себя, чем сверху еще и ребенка на мучительное существование.       — Даже не проснешься? — она проводит подушечкой пальца по спинке маленького носа, целует Виктора в лоб, набирается смелости — прижимает к себе крепче. Кажется, большее умиротворение приносит только четыре шота водки подряд. После них сладко и долго спится, пусть ценой больной головы. От Виктора она тоже болит, и не редко, и наверное, заслуженно — Адель бы тоже орала, если бы единственными пеленками была мамина одежда, а сама мама забывала вовремя кормить и не всегда отличала холод от свежего воздуха. Себя разорвать на части бы за безответственность, но тогда о Викторе некому будет заботиться, — Спасибо и на том… — вздыхает тяжело, ложится на ящики в углу комнаты, застеленные кучей старого тряпья. Только такие хоромы может себе позволить.       Даже чем-то скучает по тюрьме.       Разговаривать с папашей даже в мыслях нет. Сбежала, сверкая пятками, буквально босиком, после того, как от ударов стала хрустеть челюсть и как тисками сжимать живот.       Лучше живой загреметь в несчастный случай, чем умереть тихо от чужого гнева. Раз есть возможность выбирать, лучше ею воспользоваться. Адель, честно, ни о чем не жалела. Пригрела Виктора к еще больному животу, перебирала кончиками пальцев темный хохолок на затылке, пока он во сне чавкал и жмурился еще сильнее. Странно. Ничего за душой, кроме него, а почему-то ни одна дыра не зияет и даже не так страшно.       Из полудрема выбивает только тоненькая ленточка света, что ложится вдоль пола, тела и стен, а после — новая подруга. Конечно, она будет врать, как они познакомились, но лучше так, чем остаться совсем одной со всеми разрывами и резью в теле. Она на пару лет старше, может, даже намного — о том шепчут едва заметные морщинки от носа до уголков губ. Улыбчивая. Адель слишком юная, чтобы такое отпечаталось на лице.       — Ты как? — Фелиция осторожно, даже не шепотом, еще на пару тонов тише обращается к ней. Не для того, чтобы услышать вразумительный ответ — больше убедиться, что Адель вообще жива и не сделала ничего ни с собой, ни с ребенком. Найти в переулках девочку со схватками и бросить погибать совесть не позволила. Пусть и суженый не в восторге — пошел он. Себе бы Фелиция не простила, если бы пришлось оставить одну.       Адель коротко кивает, чуть приоткрывает пеленку — показывая, что ребенок дышит и с ним ничего не случилось. Понимает, зачем спрашивает, не возмущается. Она бы сама себе сейчас даже вилку в руках держать не доверила. Черепную коробку от напряжения царапают болезненные мысли его удавить, бросить на пеленальном столике и куда-то уйти. Или просто переждать плач, пока горло не надорвет. Но из раза в раз каким-то чудом берет себя в руки, через огромные «страшно» и «не хочется» делает, что должна. Раз ей этот шанс выпал, от него уже не откажешься. Это как рулетка: по правилам нельзя перебрасывать, даже если очень хочется застрелиться.       — Только уснул, — находит силы ответить, но с какой-то горечью. Как пепла наглоталась.       — Придумала имя? Если не хочешь, могу пристроить в приют, там должны позаботиться.       — Нет. Я придумала, — у Ады самой закрываются от усталости, накатившей, как дождь из металлолома, глаза, тяжелые веки, словно чугунные, смыкаются и больше не удается из открыть, — Виктор.       — Чудесное имя, — Фелиция поджимает губы, проводит ладонью по голове Адель, невесомо, как облако, незаметно подносит руку к шее, прижимает пальцы к артерии.             Уследить на случай, если от кровопотери станет помалкивать пульс или вовсе подскочит до немыслимых величин. Знахарки всякие ужасы рассказывают, лучше девчонку от них всех уберечь. И так напуганная до смерти, плохо понимала, что с ней происходит и стоит ли вообще просить помощи. Как из лесу, право, рассказать о себе не успела. Может, правда года провела в подвале. Всякое ведь бывает, тем более в Зауне.       — Спасибо, что не бросила, — уже проглатывая язык, говорит Адель, повыше подтягивая Виктора. Тот мычит ворчливо — не любитель объятий. Бросает едва заметный поцелуй ему на макушку, скорее, просто прижимается губами. А он уже недоволен.       — Не говори так. Всякое случается, не хочу даже думать, что было бы, пройди я мимо…       — Сдохла, — усмехается, давит из себя улыбку. А из того глаза, который свет из дверной щелки не подхватил в свои желтушные краски, на подушку капнула слеза. Это просто от сладкого зева или настоящей печали, которая сама вбивалась колом в грудь? Лучше не спрашивать. Отмолчаться бывает важнее всяких препирательств и своих бесценных мнений. Тем более, что Ада умоляла к ней не прикасаться, а сейчас позволяет так легко подтыкать одеяло и гладить по голове. Она большая молодец и со всем справилась.       И справится впредь, если ничья рука не вставит палок в колеса.