19. подводье

      Вот выдумщики — болтали про облегчение в конце пути, про легкость и уходящие мысли. Но они роятся в голове, как мухи над трупом, переплетаются друг с другом, кусают за крылья. Ни мгновения покоя. Алая пелена застилает глаза. Адель старается не думать, на что похожа со стороны. От судорожной тряски изо рта кровь не просто течет, а выплескивается, как будто кто-то неосторожно тащит ведро. Один глаз предательски ничего не видит, но она точно уверена — та огромная, теплая слеза на щеке, которая все никак не утечет за ворот, это он. Каждая попытка приподняться отзывается острыми клыками вместо ребер и скользким бульканьем над бровью. Удар пришелся как назло на лицо. Даже закопать красиво не получится, поцеловать в лоб на прощание. Зато и глаза закрывать не нужно будет, только один.       Смотреть напоследок на то, как падают замертво такие же, как она, не люди, а тела, не хотелось напрочь. Насмотрелась. Раз предоставился шанс, чего бы не помечтать? О чистом море за окном, о ярком безоблачном небе, о собственном домике, сыне где-то под боком, как и положено, а не в лапах тех, по чьей вине погребена под обломками чужого дома. Даже не на своем матрасе. Все вообще не так, как планировала, и даже если абсурд — правда лучше было уйти в теплой кровати в гордом одиночестве от нечаянно алкогольной интоксикации. Без расколотого черепа, сковывающих тело содроганий, а ведь так хочется расслабить плечи, спину, отпустить контроль над пальцами, как над последними частями тела, которые точно чувствует и шевелит.       С собой сама Ада даже договорилась, что выдохнет, только когда перестанет и их чувствовать. Такая безделица — договариваться с самой собой, когда умрешь. Пытаться делать вид, что ситуация в ее руках, когда конец предопределен, однозначен и уже неизбежен, так по-детски и наивно. Но можно же хоть в последние минуты разрешить себе ребяческие глупости не для отвода глаз, а от всего сердца?       Оно еще бьется, зараза. Посылает импульсы, резкие, болезненные. С каждым ударом темп набирает обороты, так, что кажется, оно взорвется в груди. Тянется куда-то, к Виктору, наверное. Все-таки, жаль, что при жизни не сказала — пусть и через всю боль и обиды, взаимные, но такие пустые, он самое лучшее, что с ней случалось. Самое светлое и чистое, даже если казался по юности страшной обузой. Это от лет изоляции, тюрьмы. А потом и от собственноручного заточения, подальше от людей, от себя. И даже через эти баррикады кто-то смог пробраться.       Конечно, не так кощунственно, как сейчас — сжигая, разбивая и расстреливая. Бережно и постепенно. Пробами и ошибками, порой, слишком грубыми и очевидными. Но до нее достучались. Построили вместе какие-то крыши для своих пожитков, как умеют, и лучше так — остаться людьми, рискнуть, чем превратиться ни в что, раз под бессолнечным и ядовитым небом не может быть речи о любви.       Руки. Чьи-то руки разгребают завалы, и лучше бы они это не делали, но Ада из последних сил, на одних рефлексах дергает руку в сторону знакомого силуэта, чей голос звучит как из-под воды. Кровь уже и в ушах. Закономерно. Люди страшно умирают, а за ее спиной стоял именно такой выбор — погибнуть человеком. Со своими пристрастиями и потерями, без масок, бабочкой, а не личинкой, расправить крылья и сгореть в небе. Рано или поздно это бы случилось. Так чего воротить нос и прикидываться, будто по ту сторону — темная вода, неизвестное, неизбежное.       Столько всего еще не исполнено. Можно, пока есть силы, о том помечтать. Собирать из кусочков мозаику, правда, обрамленную кровавой жилкой — зато как живую, в отличие от хозяйки таких ярких фантазий. О еще одной вечеринке в баре, поцелуе и влажной прохладе утром, пока они оба — под теплым одеялом, а треск лампочки бегает, как разряды по коже, от которых оба отпрыгнут и рассмеются. Будто все это в первый раз, будто все это будет каждый день. Будто это не прощание, не потоп и не расставание.       Там, где стучит по бескрайним просторам эхо всех дорогих голосов, по всем ее выдумкам, должен быть дом, большой, светлый, куда поместятся все, кто ушел, и те, кто еще не наведывался. Мирное плато, зеленая трава, легкий воздух. Но почему-то света в конце тоннеля не виднеется. А знакомые до слез руки вытирают с лица все лишнее, от крови до грязи, копоти и пороха, даже, кажется, от накатившей тревоги попытался стереть веснушки. Можно посмотреть в глаза. Такие же испуганные и встревоженные, только зря.       Наконец накатило долгожданное спокойствие. Ее рука в руке Силко, а в одиночестве прощаться, отправляя слова неведомым адресатам — не так стыдно, не так страшно и беспомощно. Кажется, все правда под контролем. Не под ее, но хоть так.       Не услышит его паники, не почувствует тщетных попыток вытащить. Оно и к лучшему — удушье от угарного газа, надрывный кашель до самого желудка, налитые кровью глаза, раны и дикое разочарование в каждом движении, слишком напряженном, перетянутом, словно тело вот-вот разлетится на куски, как плохая заводная игрушка, тикая, отлетит куда-нибудь по голове. И также расколет.       Сглатывая рвоту, что неволей подступает к горлу, Силко пытается дрожащими руками собрать Аду по частям. Она мотает головой. Заговорит — захлебнется. Ругается, рад, что она не слышит. Успеть бы на минуту раньше, пока еще не догорел пожар, не рухнула балка, не добила, на секунду придержать ее, оттолкнуть, дать шанс, отдать себя, чтобы не утонула в дыму, не разбилась на осколки, не проморгать, не упустить. Но это жизнь, как ни прискорбно, придется добивать, не Адель — себя об нее. Обнимать, насколько можно, видеть вместе с ней миражи, согревать и замечать прискорбно, как сам замерзает.       Не успел. Ничего не успел. Почти предал. Не оказался рядом. Хотя клялся. И даже оплакать не может — глаза слишком сухие, да и все нутро как пустыня. Вот-вот умрет от жажды, сжимая в руках то, что от нее осталось.       — Эй! Эй, ты меня вообще, блять, слышишь?       Силко дергает головой, сворачивается в клубочек на стуле, поджимая колени к груди, прячет лицо за ладонями, пока трет до искр в глазах переносицу.       — От того, что ты орешь, нихера не решится. Я умоляю, выдохни и мы поговорим норм… — его перебивает справедливо заряженный в челюсть кулак. Кровь из десен закономерно ополаскивает рот, Силко ее глотает. После случайно оставшейся на губах крови Ады — это первое, что он пьет за пару суток. Не укладывается ни в какую. После всего для них двоих не нашлось места. И для Фелиции. Для ее мужа, их детей, чего уж там — Заун всех пережует и выплюнет.       — Нужно что-то сказать, чтобы этот пиздец закончился. Или сделать. Сдаться.       — Сдавать некого. Только женщин и детей. Остальных перебили.       — И что ты предлагаешь?       — Спалить. До тла.       Очередной отрезвляющий хук, на этот раз — в висок, и струя слишком шумно распадается на капли, плюхается на пол. Перед глазами вновь ее лицо, изуродованное, рассеченное пополам. Она не просто ползала на коленях, упрашивая не рубить с плеча, передумать, разбежаться, кто не выживет, попросить вывести из города невинных. Она в ногах валялась, не плакала — выла. Не просто боялась. Точно знала, чем все кончится, лучше любых ясновидцев и гадальных карт. Лучше него, лучше Вандера. Со слов Коннела       Фелиция также рычала, пыталась образумить дочерьи, побила посуду. Не помогло. В итоге обе — где-то растасканы по черным пакетам, укутаны саваном, просто лежат где-то в кучах трупов, безымянные и никем непризнанные. Не хватает времени за всем уследить. Мало двух рук, чтобы удержать кого-то от безумства, но теперь эти руки даже не подержать. Резко вдыхает — в носу гремит кровь.       — Не охуевай, да? Голову включи, у тебя всегда котелок нормально варил. Что. Нам. Делать? — Вандер выглядит жалко, пытаясь сохранять спокойствие.       — Я все сказал. С такими жертвами сдаваться — это позор. Лучше сдохнуть, но…       — Сдохну я — сдохнут они, — Вандер махнул рукой в сторону двери в подвал — там дрожало от страха, наверное, детей десять. Силко себе глаз выколоть готов за ту мысль, что кузнечиком проскочила у затылка — хорошо, что у него с Адой никого не получилось. Он бы лег рядом, не думая, — Тебе надо — могу сам тебя прибить.       А Силко уже согласен на любое полымя, лишь бы согреться, сгореть, протрезветь. Не думать, что до конца дней будет видеть в своем отражении ее лицо. Утонуть, пусть все зальет токсинами до последней ранки и морщинки на коже. Освободиться хоть от одной своей, самой красивой и верной ошибки — от нее. Согласиться на все, но выбить последние слова, невнятные просьбы, которые чистым кислородом заполняют легкие.       Держит над водой, не дает провалиться под еще одно дно. Посмертно, бегает за ним по пятам, прежде оставляя раны, теперь точно оберегает от них. Так думать легче. И позволять себе бесчинства. Она ему свидетель, она ему судья и духовник. Даже если бы сама про себя Ада сказала — «слишком много чести». Ее не занимать. И она, как всегда, права. Добирается ее правота его слишком долго — оттуда все беды. Оттуда приливы и отливы, оттуда ледящий холод в грязной руке.       Глазное яблоко лопается, разлетается на части в мутных разводах оставляя кровавую бахрому. Страшно, как забитому зверю. Но разве не было страшно ей?