ГЛАВА 1

Голые стопы ступают на хрупкий снег. Ледяная корка тает и хрустит под теплом почти шкварчащей кожи, ручьями бежит восвояси, топя за собой извилистые, тонкие словно венки бороздки. Солнце упало несколько часов назад, подождать бы ещё немного – и на горизонте снова взойдёт кроваво-красная полоса, пурпуром разольётся по взбитым мягким облакам. Опускаюсь на колени, подбирая под себя юбку, всхлипывая от резкого контраста температур. Воздух спирает в лёгких, словно кулаком сжимает последние судорожные глотки кислорода. Волосы прилипают ко лбу, застилают глаза, широко раскрытые, но ничего не видящие. Вдох. Ещё один. Каждый раз – новый, пока не станет легче. Пока снова не появятся силы дышать так, будто меня не выворачивает наизнанку от тошноты, от подступающей к горлу желчи – едкой, отвратительной на вкус. Если бы я каждый раз позволяла себе плакать, когда было больно – люди не успевали бы строить ковчеги. И сейчас тоже пройдёт. Просто нужно немножко подождать. Слышу ещё одну пару ног быстрее, чем замечаю её перед собой. Быстро вскидываю руку, короткий кивок головы – Ивлас понимает всё без слов. Молча падает рядом со мной, встречается глазами – светлая весенняя зелень напротив белёсого, почти прозрачного льда – ждёт ещё несколько секунд, прежде чем скрыться обратно в хижине. Снова вдох. Чуть более долгий и протяжный, чем нужно. Грудь режет холодом, но сжимающий кулак наконец ослабляет хватку. Легче обязательно будет, просто не сейчас. Правда, знание того, что я каждый раз ножом по сердцу режу и себе, и брату, который и без того чувствует лишь маленькую частицу того, что мог бы, забивает последний гвоздь в мой гроб, который с каждым исцелением разваливающегося мёртвого тела видится всё ближе и ближе. Зато больше никто не будет его мучить. Ладони зачерпывают снег, мнут между пальцами, крошат мелкие льдинки. Зима – это хорошо, зима тормозит разложение, значит, магии нужно тратить меньше, значит я продержусь чуть дольше. Но ещё несколько недель и придётся выбирать, кому нужно протянуть лишний день – ему или мне. Тело поднимается интуитивно, заранее знает, что если задержится на улице пару лишних мгновений, то назавтра придётся отпаиваться чаем из малинового листа и жаться поближе к печке. Простуда кажется непозволительной роскошью, когда чужая жизнь – если язык повернётся назвать жизнью – напрямую зависит от твоей собственной. Но пока брат со мной, просыпаться в новое утро становится многим легче. Пока я ещё держу его здесь. Захожу в дом, с благодарностью ощущая, как тепло разливается по окаменелым от напряжения и усталости мышцам. Хочется протянуть замёрзшие пальцы к огню в очаге, что Ив развёл совсем недавно – огонь ещё не успел сожрать поленья дочерна, лишь ласково облизал кору да обуглил сколы. Не могу отказать себе в этой маленькой шалости и присаживаюсь напротив лениво разгорающегося пламени. Свет от него мягко расползается по стенам, обволакивает как тяжелое шерстяное одеяло. Подушечками пальцев аккуратно касаюсь оранжевого язычка – тот ластится, словно кошка, скачет от фаланги к фаланге, боится обжечь. Чувствую, как губы приподнимаются в улыбке – огонь редко водил со мной дружбу, как и любая живая стихия. – Чай? – Кротко спрашивает Ив, хотя мне не вспомнить, когда в последний раз он произносил больше, чем два-три слова. Не дожидаясь ответа, наперёд зная, что я скажу, вешает чугунный котелок над костром. Вот-вот и талая вода начнёт недовольно шипеть, выплёскиваясь из-за тёмных стенок. Наша небольшая комната наполняется ароматом сушёных трав – в нос бьёт мята, мальва и чабрец, их узнать первее и проще всего – и остаток силы, что тихонько ворочался внутри, просыпается и ведёт носом. Облизываю щедрую ложку мёда, опущенную в глиняную большую чашку, едва помещающуюся в ладони. Сладкое – одно из многих грехов, но самое безобидное из моих демонов. – Легче? – Да, – наконец отвечаю я брату, отогревшись и вытянув некогда озябшие ноги на потёртой волчьей шкуре, валяющейся на дощатом полу. Его забота до сих пор ощущается чем-то неестественным, и хоть сложно бороться за уровень нормы с поднятым из могилы, я изо дня в день старательно прячу факт того, что против собственной воли привязала к себе человека, что одной ногой ушёл в мир духов. Мне нравится думать, что, будь он жив – по-настоящему – то сделал бы то же самое, голову свою положив, что я хоть как-то осталась рядом, но врать я люблю себе на порядок больше, чем смотреть в глаза правде. А правда, напару с Темнотой, изо дня в день наблюдает из-за угла и ждёт, когда я оступлюсь или опущу руки, наконец сдавшись. – Завтра будут? – Должен прийти лодочник, ему нужно обработать швы и проследить, чтобы не проявилось заражения. И, возможно, стоит сходить проведать роженицу, больно меня она беспокоит, – больше двух хворых лечить сложно, но чем больше душ сошью, тем более сытыми мы будем на следующий день. Деревенские в глаза не видели серебряных монет или золота, но хорошо понимают язык помощи, а я не брезгую любой подачкой, что позволит продержаться на плаву дольше, чем закончится зима. – Мне нужно отдохнуть. Тебе тоже не мешало бы спать. – Я не сплю, – отвечает Ив, простецки пожимая плечами. – Знаю. Но мне нравится верить. За временем не уследить, но наверняка уже ближе к полночи – за окном так темно, что даже звёзды попрятались, только редкий проблеск подмигивает за линией горизонта. Греть воду для полной кадки нет сил, хватило лишь подняться от такого манящего и теплого огня и умыть лицо в надежде смыть студёной водой не по возрасту залёгшую на лбу прогалину. Залом на веснушчатой коже, по обыкновению, никуда не исчез, но в эти драгоценные редкие секунды мне казалось, что в зеркале я вижу ту же улыбчивую девочку, коей я была ещё год назад. Этот год дался нам столь дорого, что пришлось брать слишком много взаймы. Робкий поначалу, позже настойчивый стук по дереву вырывает меня из без того беспокойного сна. Резко вскочив на постели, я с минуту пытаюсь прийти в себя, усмирив клокочущее в груди дыхание. Селяне часто захаживали ночью со срочными просьбами – за позднее колдовство цену можно было выставить куда выше без зазрения совести – но накануне вечером ни я, ни брат не слышали никаких печальных вестей из разговорчивых уст соседей. Значит, либо заблудший любопытный бродяга, либо наглец, не знающий сна. – Прогнать? – голос Ивласа раздается из темноты тихо и спокойно, но я всё равно судорожно дёргаюсь, никак не привыкнув к ледяному спокойствию его слов. – Нет, я сама. Ткань ночной сорочки шелестит, вторя осторожным шагам в сторону двери. Я не чувствую злобы по ту сторону – только едва различимое тепло двух тел и легкую горькую нотку страха. Мать и ребёнок? В столь поздний час на пороге? Я не успела навестить их, прежде чем случилось что-то плохое? – Кто пришёл? – Я спрашиваю не для спокойствия, а из любопытства, уже держа руку на громоздком засове. – Госпожа? Можно войти? Редкий случай заставлял жителей ближних топей под утро вылезать из своих нагретых постелей и торопиться в хижину незнакомой целительницы с её нелюдимым беловолосым братцем, что не проронит и лишнего слова, но зачастую нужда вела сильнее недоверия. – Что случилось? – Спрашиваю я, по привычке заплетая свинцово-коричневые кудри в косу, чтобы не мешались, если вдруг понадобится работать руками или двигаться. Внутрь юркает миниатюрная девчонка, от силы лет четырнадцати – худая и поджарая, как доска, тонкая и дрожащая, как и мы не видящая лишнего куска хлеба. На руках – невзрачный комок серо-бурого цвета, словно сгусток пыли иль угля, собранного из горной шахты, едва-едва шевелящийся и сопящий сквозь складки шерстяного, из грубой пряжи сотканного, наверняка украденного ради благих целей материнского платка. Глаза девчонки пляшут по кругу от меня до Ивласа, уже успевшего заправить постель и заново поставить греться воду с чистыми тряпками, и обратно, по пути останавливаются на предметах небогатой утвари – сундука с инструментами, столом с парой раскрытых книг, пучками связанных трав, висящих над невысоким потолком. Нас троих освещает лишь очаг, так и не успевший затухнуть, но уже расправившийся с большинством дров и теперь играющий с оставшимися угольками, то и дело перекатывая их с озорно потрескивающим звуком. Огонь сегодня явно был в хорошем расположении духа, что даже не чурался моего общества. Ночная гостья, перекатываясь с пятки на носок, вынимает из узлов платка донельзя чумазого худющего кота, до того хрупкого, что, казалось, он едва ли был старше пары месяцев от роду. Недовольный звонкий голосок прорезается сквозь полуночную тишину, отражается от деревянных стен и тянется навстречу моим пальцам, что ещё не успели дотронуться до замызганной шёрстки. Наконец наши тела встречаются и меня пронзает жгучая боль, скопившаяся в маленьком намучившимся зверьке. Он ранен, но держится стойко, как бравый боец, не позволяя ронять даже редких слезинок из потрясающе красивых глаз цвета молодого орешника. Я провожу ладонью по меху и слышу резкий звук. Кот срывается с места и жмётся к моей груди, пряча голову в волосах, трясясь то ли от страха, то ли от мук. – Госпожа, можете ли его вылечить? Я дам, сколько можно! – Девочка взмахивает руками, огромные синющие глаза в обрамлении светлых длинных ресничек – неужели простые крестьянские дети заимели такую невероятную красоту? – смотрят на меня с такой беззаветной надеждой, что наивно хочется её оправдать. – Потом с платой разберёмся. Сначала помоги его помыть, а потом видно будет. Едва горячая влажная тряпка касается раны, кот начинает ужом извиваться в руках, пытаться сбежать во власти инстинктов. Пытаюсь успеть начертать успокаивающий знак, но испуганное животное оказывается сильнее – вырывается из нашей хватки и прытко сбегает под кровать, забиваясь в самый дальний угол. Ивлас смотрит сначала на меня, потом куда-то вниз, в темноту, где скрылся кот, не поведя даже бровью. Девчонка вскакивает и пытается разглядеть питомца сквозь мои немногочисленные пожитки. – Бегает, значит силы есть. Если переживёт эту ночь – через пару дней приду сама и принесу уже не хворого. – Обещаете? Смотрю на ребёнка, не в силах дать клятвы сильнее, чем могу себе позволить. – Нет. Как будет – так увидишь. Либо она поймёт сама, либо будет мириться с тем, что есть. Девчонка, хоть и нехотя, кивает и, смяв в кулачках материн платок, идёт к двери. – Только вы его покормите, хорошо? – Хорошо, – улыбаюсь я, закрывая за ней дверь, – иди спать. Только по перекресткам не ходи. Она послушно кивает и скрывается в черноте ночи. Налив в свою миску немного молока, оставшегося с ужина – мы приберегли его на завтрак, но проживём и без того – я ставлю его под кровать, чуть задвигая ногой. – Или ты выбираешь жить сам, или никто за тебя. Завтра решим, как тебя звать. Я проваливаюсь в глубокий, тянучий, как патока сон, едва голова касается плохо набитой подушки. Спать остаётся от силы часов пять. Меня будит монотонный стук пухлых дождевых капель, барабанящих по деревянной ставне – та стонет, не в силах бороться с холодным сырым ветром, шатается на обветшалых петлях, ритмично поскрипывает, подпевает сквозняку, выбирающемуся из-под подоконника. В комнате пахнет кашей из необработанной пшеницы – в носу щекочет слегка подгоревшая сладость. В Огневых Топях слывут бедные люди, но в счастливые дни можно было обменять своё колдовство на сахар или даже мёд, если достаточно повезёт. Мне тошно наживаться на чужих бедах, но иначе желудок завоет от голода уже на следующий честный день. В конечном счёте, у нас с соседями весьма взаимовыгодный союз – я их сшиваю, лечу волдыри и стрии, принимаю роды, снимаю больную заражённую кожу и берусь за другие нечестивые мерзости любой природы, за которые обычный лекарь попросил бы тройное жалование, если бы вообще взялся за подобной мерзости работу, – а они мне кров над головой, еду из своих запасов и иногда даже несколько десятков серебряных монет. Лишь две вещи в этом негласном договоре могли смущать. Первое: ещё год назад мы с братом могли наслаждаться горячей водой из каменных ванн княжьего поместья, купить или получить в дар хорошую крепкую одежду, что ещё никто до нас не снашивал до дыр и вони, и пить сладких чай хоть по пять раз на дню, не боясь обнищать за такую роскошь до нитки. Второе: выбирать нам, замечать или нет осторожные боязливые взгляды и шепотки, стоит лишь ступить на улицу с порога и наткнуться на кого-либо из местных. Деревенские языки просты, но донельзя болтливы, а слухи и россказни расходятся быстрее, чем летели бы сплетни по дворцовым коридорам. Не замечать же гораздо сложнее – едкое ощущение пристального внимания то и дело проводит ледяным пальцем по спине, заставляя кожу покрываться мурашками. – Доброе утро, – слышу голос брата прежде, чем замечаю его худую спину, склонившуюся над каменной печью. Шкварчит по чугунным стенкам котелка уже переваренная каша. Завтрак сегодня, как и всегда, не блестит кулинарными изысками. – Сними с огня, пригорело, – я свешиваю ступни с кровати, кожей ощущаю деревянный пол. Переставляю ноги на плетёный из остатков грубой вощины ковёр, аккуратно потягиваюсь – руки почти касаются потолка, хоть и рост мой не слишком-то невысок. Каждый раз удивляюсь, как Ивлас легко и непринуждённо, будто совсем не мёртв, передвигается по дому, ещё ни разу не сшибя при этом стропила. Брат по праву должен был стать королевским советником, когда отец и мать отойдут на покой. Со своей ролью он, без сомнения, справился бы лучше, чем кто-либо ещё, но Эфирон забрал его душу раньше, чем исполнилось задуманное предназначение. Богу Смерти, правда, Ив был совсем не нужен ещё много десятилетий – у него оставалось до неприличия много костяных бусин на божьих счётах. Однако в его гибели я виновата не меньше родных. Пожалуй, на троне грехов и ошибок я занимаю безоговорочно первое место. Только корона моя не из золота и красивых блестящих камней, один из которых может дать безбедную жизнь целой деревне на пару лет, а из пролитой мною крови и выжженных душ. Следы ладоней на теле саднят как свежие каждый раз, когда я смотрю в глаза брата, почти что бесцветные, но некогда сотканные из пены морских волн, сизых, как готовое разверзнуться грозой небо, как васильки на июльском ароматном лугу. Сейчас эти глаза выжидающе на меня смотрят, словно знают, что я в бесчисленный раз потерялась в омуте больных воспоминаний. – Прости. Не привык. – Он ведёт плечами, неловкий и невольно смешной. Я по обыкновению улыбаюсь и отмахиваюсь – настоящей вкусной еды мы не ели уже давно, потому что после Шитья всё, на что меня хватает, – рухнуть в кровать и проспать до утра, с усилием удержав содержимое брюха на месте. А требовать с магией поднятого трупа что-то сложнее подгоревшей каши слишком даже для меня. Беру из холодных ладоней брата ложку и черпаю из котла густую жижу, с булькающим звуком падающую в обе миски. Рядом оказываются две кружки с дымящимся от жара травяным отваром и несколько кусков пышного светлого хлеба. Живот сводит тугой судорогой. Я струной вытягиваюсь на стуле, вскакиваю с места и бросаюсь к кровати. – Кот! – не то восклицаю, не то спрашиваю я, щуря глаза, в темноте стараясь отыскать ночной подарок, оставленной нам маленькой щуплой гостьей. Подарок сверкает на меня глазами цвета плавленой меди, но с места не двигается. Моргает раз, затем второй. Щёлкаю пальцами, позаимствовав клочок огня из печи. На пол падают мягкие бесформенные блики, в самом дальнем углу показывается тёмно-серая, почти что чёрная шерсть. Следов свежей крови я не вижу, значит, рана либо начала затягиваться, либо, по меньшей мере, мокнет уже слабее. Это хороший знак. Плохой – то, что животина не мяучит, не издаёт ни единого звука. Истощён или крутит характер? Наблюдаю ещё с минуту, затем поднимаюсь с колен и иду к столу, захватив миску, что поставила для кота накануне. Молока в ней осталось совсем на донышке, да и то высохло, покрывшись рыжей коркой от жира. Опускаю её в небольшой корыто с тёплой водой, кое-как чищу и возвращаюсь к столу. – Мне больше нечего тебе предложить, малыш, но я постараюсь тебя выходить, даже если не найдём дичь на ужин. Кот смотрит на меня, мешкает, но всё равно высовывается из укрытия, щекочет усами воздух. Наконец садится есть предложенную кашу. Тяну руку, чтобы погладить, но маленькая спинка округляется колесом, дёргается и снова скрывается вдалеке. – Выйдет позже. – Знаю, но сердце за него болит. Мне нужно уйти до вечера, а ты, братец, не лучшая сиделка для раненого животного. Ивлас улыбается уголком рта – робко, неловко, будто с усилием. Грудь снова скручивает в узел, и пока я ещё могу дышать, пулей вылетаю за порог, схватив с собой небольшой кожаный мешок. – Не скучай, – бросаю я ему, едва закрывается дверь. На верхней ступеньке остаётся рыхлый след из подтаявшего снега. Обманчиво теплеет – до весны ещё три недели, но в этих краях редко задерживаются холода. Прошлой зимой, когда мы вдвоём только появились в Топях, природа взбунтовалась и очень долго не приходила в себя, вытравливая двух чужаков из своих законных владений – рвала и метала заснеженные ветки, бурлила воду подо льдом, вихрями загоняла смельчаков по домам. Ала мертвяков, что покинули свои могилы, не любила. И хоть Ивлас могилы увидеть не успел, боги обманщиков не жаловали ровно так же. Матерь приняла нас не сразу, проверяла на прочность, подбрасывала испытания, будто без неё нам не хватало бед. Но чем больше к нашему порогу тянулись селяне, ищущие способ избавиться от недуга или проклятия, тем сговорчивее становилась погода, тем охотнее расходился в печи огонь. Несправедливость порой хуже смерти – смерть я хотя бы могу повернуть вспять. Ботинки запускают по лужам вереницу расползающихся по водной глади кругов – к вечеру всё превратится в лёд, а значит, завтра наутро будет больше работы, если беспечная ребятня состорожничает меньше нужного. Потуже запахиваюсь в плотный плащ из войлока – немногое из того, что удалось стащить из прошлой жизни – и шагаю на другой край деревни, чтобы навестить Лию. Лие недавно исполнилось семнадцать, но родители уже успели выдать её замуж – по-своему удачно – и та шесть дней как родила прелестного голубоглазого мальчишку. Вот только сдавалось мне, мальчик проживёт совсем недолго. Прохожу базарную улицу. По воскресеньям сюда съезжаются торговцы из окраин, кто-то даже привозит издалека диковинные украшения, одежду или деликатесы. Для Топей такая роскошь по большинству непозволительна, но рядом находится богатый бароний дом, где работает добрая половина соседей. Кто-то или пожалеет, или сворует, что понравится. Меня подманивает рукой женщина вдвое старше, протягивает увесистый свёрток, умопомрачительно пахнущий берёзовой щепой и солью. Старается держаться, как если бы позвала знакомого, но в глазах вижу ропот и осторожность. Что ж, пусть лучше так, чем сесть на вилы. – Госпожа, угоститесь? – спрашивает торговка, и я стараюсь вспомнить её имя, но оно затеряно где-то на задворках более важных вещей. Например тех, что бесплатно ничего не предлагают. – Что хочешь? Денег не дам, сама знаешь. – Берите, берите. Вялили мясо, лишка осталось, Ванка большого оленя домой принёс! Прежде чем успеваю опомниться, уже держу в ладони замотанный в ткань кусок оленины. Вот судьба и соблаговолила коту? – Чего хочешь? – Повторяю я. Женщина меняется в лице, но беспечно ведёт плечами, стряхивая оцепенение. – Ванка захворал, как с охоты пришёл, да выздороветь никак не может, ничего не помогает, всё что знали, уже сделали. Загляните к нам, ради богов, как сможете. В долгу не останемся! Ох, не боги вам помогают. – Хорошо. Но не обещаю, что это будет скоро. Продолжаю путь, запихнув в мешок недурный аванс. Базар остаётся позади вместе с монотонным гомоном и запахом костра, скисшего эля и варенья, которым мажут выпечку, что так любят лопать за обе щёки дети. На горизонте показывается дом в пару этажей ростом, с резным флюгером на крыше, большими круглыми окнами, ограждённый добротным забором. Калитка уже лишена навесного замка и приветливо для меня открыта. Закрываю за собой дверцу и вхожу во двор – небольшой, но ухоженный старательной женской рукой. Почти у входа подбоченилась небольшая баня. Мне неистово захотелось размять тело после парной, растянуться на деревянной лавке, укутавшись в толстое пуховое одеяло и залпом осушить кружку горячей медовухи со специями. Ноги заныли в предвкушении воплотить фантазию, но я с силой зажмурилась и стряхнула с себя вязкое наваждение. Буду каждый раз позволять себе отвлекаться на былые мелочи, погрязну в мечтах, забыв о том, за что воюю. Правда, война моя заканчивалась здесь же – в трясинах и болотах, что по весне всхлынут огнём из-под земли. – Юна! – Лия резко вскакивает с большой резной кровати, по пути впрыгивая в вязаные шерстяные носки. Я приветливо ей киваю и вешаю плащ в прихожей, там же оставляю промокшую за время недолгой насыщенной прогулки обувь. Её семья едва ли не единственная, что не боится звать меня как есть, будто окликнуть ведьму её собственным именем считается само по себе жутким колдовством. Не знаю, сколь много искренности в их словах, но мне приятно хотя бы от того, что не приходится слышать отвратное “госпожа”, когда тебе немногим больше двадцати. – Как себя чувствуешь? – Сажусь в кресло-качалку, заботливо прикрытую покрывалом, и позволяю себе на мгновение примкнуть поближе к огню, отогревшись от сырого ветра, спутавшего волосы, на тёплом свету отливающих тёмным золотом. Хозяйка дома присаживается напротив, мнётся и собирается с силами спросить, но я делаю ей одолжение быстрее, чем она соскребает в кулак всю смелость. – Скажи мне, что с Лиром, Юна? Что мне делать? Он не знает сытости и всё время плачет, будто совсем ему покоя нет. Смотрю в сторону люльки, где сквозь прутики торчит маленькая детская ножка. Ножка розовая и вроде бы живая, но от неё столь жутко веет холодом, что кажется, тронь – и будто обнимешь булыжник. Подхожу к кроватке, с опаской заглядывая внутрь. Мне легко даётся вид крови, не страшат даже самые смертельные раны – да, видеть, как из человека утекает жизнь и гаснет свет тяжело, но куда тяжелее знать, что ребёнок обречён на муки и быть ничем не в силах ему помочь. Хуже только говорить такие новости матери, что сама ещё очень молода. – Муж дома? – Пошёл проведать брата, а что? Лия задаёт невинный вопрос, не полностью понимая смысла моего. Виктор – старший сын священника – вряд ли будет рад видеть меня дважды за неделю. Ему больших трудов стоило терпеть меня на родах и платить мне за услугу, не сомкнуть глаз, пока я не уйду на рассвете, убедившись, что его жена в порядке и добром здравии. Религия неохотно терпит соседство с магией, особенно когда магия берёт своё начало отнюдь не из добрых сил природы, как моя. Мальчонка, важно названный Лиром, ведёт на меня подёрнутые туманом глаза, но никак не может зафиксировать взгляд, в котором нет ничего человечного – лишь мрак и пустота. – У него нет души, Лия. Я её не чувствую. Тебя или прокляли, или сама согрешила, да так сильно, что пришлось заплатить не только за себя. Раздаётся громкий тонкий плач, рвущий надвое и моё, и сердце девушки, бросившейся мне наперекор – закрывать собой сына. – Убирайся! Уходи, Юна, и чтоб больше ноги твоей здесь не было и я никогда о тебе не слышала! – Не слышать не получится, уж прости, я здесь живу. Но я тебя больше не побеспокою. Наскоро накинув капюшон и застегнув на большую пуговицу у горла плащ, я ступаю за порог, на свой риск оглянувшись. Лия стоит, держит сына на руках, прижимая к груди, а он тянет губки к её шее, прямо туда, где пульсирует, качая горячую живую кровь, венка. Щёлкаю фалангами пальцев, спрятав ладонь за спиной. Лир оцепенело смотрит сначала на мать, потом на меня, затем проваливается в сон без сновидений. Он никогда не увидит ярких сказочных картинок, что приходят детям. Никогда не познает ночных кошмаров, что пугают малышню среди ночи. Он сам – самый страшный ночной кошмар. Неживой. Холодный. Растущий за счёт сил матери и отца, что не заметят разницы, пока либо сами не опомнятся, либо будет уже слишком поздно. – Будь осторожна, Лия. Да благословит тебя Дагда. – Не упоминай имена наших богов и уходи, прошу. Я думала обернуться домой ближе к вечеру, однако проведённое время у молодой роженицы оказалось куда более кратким, нежели мои расчёты. Следующим по списку на посещение был дедушка преклонных годов, бывший моряк, охотный на рассказы о прошлых странствиях. Я навещала его скорее из своего удовольствия, нежели из его нужды – возрастные болезни давались мне особенно трудно, я была для него не полезнее травяной примочки – но отказать себе в удовольствии послушать лихие, наполненные духом старинных путешествий истории было выше моих сил. – Дядя? – Спрашиваю я чуть громче нужного, без стука заходя в овин, не по назначению служивший домом. – Заходи, внучка, – кряхтит хозяин сего поместья, хлопая по скамье рядом с собой. К старику я захожу куда с большим желанием, нежели к предыдущим недужным. Сажусь, правда, не рядом, а напротив, больше предпочитая смотреть человеку в глаза при разговоре. – Как погодка, дядя? Кости не ломит? Ответ я знаю наперёд, но ему весьма нравится забота. – Ломит похлеще драки за молодую девицу в порту! Я хохочу, взахлёб слушая дедушкины рассказы, незаметно подшивая его совсем плохое сердце и колени. Чувствую, как под рёбрами появляется новый обожжённый след. К себе возвращаюсь уже затемно, скорее по чутью, нежели понимая умом, куда бреду. Переставляю зудящие от бессилия ноги, по пути лениво жуя яблоко, каким угостил меня старик. Сладость разливается по рту, вызывая довольную улыбку. Вот бы ещё выспаться после такого десерта – и день, считай, был не так уж и плох. Но стоит фрукту превратиться в огрызок и упасть в подтаявший сугроб, как раздаётся столь громкий хлопок, что на секунду кажется, будто лопнули барабанные перепонки. Небо начинает играть разноцветными всполохами, разлитыми яркими красками плясать в глазах. Несусь домой на всех парах, надеясь ошибиться. Неужели за нами пришли? Неужели прознали? Лёгкие от быстрого, но кажущегося бесконечным бега разрывает холодным огнём, стараюсь надышаться, пока не почувствую гарь, однако пламени всё ещё не видно, хотя ещё ярд и я поверну за угол, а там до нас уже рукой подать – едва ли пройдёт минута, как я уже взлечу по ступенькам, с ноги вышибу дверь. Боюсь за Ивласа, как за живого. Нет, – больше. За многих живых я бы так ни за что не стала бы бояться. Влетаю в комнату, запыхавшись, в лихорадке оглядываясь по сторонам в поисках очага происшествия. Ничего не горит, но свет ещё не улёгся, как если бы что-то прямо здесь взорвалось, со свистом и воем отражаясь от стен. Хорошо ли, плохо ли, но чувствую в этой необузданной энергии грубое, навязчивое присутствие магии. Напрягаюсь, готовясь к бою. Сколь долго я продержусь, досыта не ев многие месяцы? – Юна? – Голос брата раздаётся откуда-то издалека, хотя измерить избу хватит и десяти шагов. Я щурюсь, разгоняю руками не то дым, не то пар и нахожу глазами сначала его… …А потом обнаруживаю на досках почти что под своими ногами свернувшегося калачом юношу, дрожащего, как осиновый лист на ветру. И совершенно нагого. – Кто это? – Из последних сил держу в горле визг, чтобы не спугнуть. – Кот, – как ни в чём не бывало отвечает брат, кивая на парня, поднявшегося на локтях.