ГЛАВА 9

Эбенград дышит взмыленными лошадьми, кислой медовухой, сталью, дымом и подгоревшей едой в котлах многочисленных постоялых дворов, что натыканы по городским улицам пчелиными сотами. Приграничье ежедневно пускает в свою утробу десятки торговцев, путешественников, бравых и не очень рыцарей, посему пустых переулков здесь не встретить даже глубокой ночью. Однако зоркие глаза охраны, нарочито спокойно разгуливающей по окрестностям, сейчас должны быть особенно остры, ведь вместо караванов с Юга у них под носом то и дело снуют бедняки и люмпены. А мы просочились сквозь главные ворота, ещё когда солнце не перекатилось обратно за горизонт, чтобы уступить небо сумеркам, и дневной тусклый свет может как вытащить нам из рукава счастливую карту, так и преподнести ищейкам на сверкающем успехом и самодовольством солдат блюдце. Я едва поспеваю за Анжеем, змеей огибающим ропочущую толпу. Он, уверенный в своей безмолвной цели, оставляет позади главную площадь, предусмотрительно обойдя её за квартал по видавшей лучшие времена каменной брусчатке, и оглядывается по сторонам, точно вороватый мальчишка, вместо дома знавший только сточную канаву. Я рада бы и поверить в подобный кусок его прошлого, но прямая как стрела спина и почти что военная выправка не оставляют сомнений – если маг и был вскормлен не с барского стола, то учили его строго и без поблажек. Мы с братом, хоть и близкие к царствующей семье едва ли не больше остальных придворных, избалованы не были, и это одна из немногих вещей, за что можно благодарить леди Илину. Розги на наших спинах одинаково хлёстко рассекали до крови кожу, а в колени до мягких детских косточек впивался горох, пока мы не запомнили базовую теорию магии наравне с основами математики, астрономии и именами главного пантеона богов. “Чем больше веришь, тем боле ты силён” – любила она повторять. Бьюсь об заклад, до сих пор очень любит. А уж с тем, как мать верит в саму себя, в её мощи сомневаться вряд ли стоит. С тем же ли рвением вбивали в Анжея всё то, что он сейчас умеет и знает? И удастся ли мне раскопать правду среди песчаных вершин тайн и обещаний? В ушах тревожно гудит звон колоколов, что танцуют на пиках собора, всего опоясанного железным деревом – удивительной красоты и ценности материала, добыть который можно только тяжёлым трудом в Мёртвых лесах Аргадора. Время близится к вечерней службе. Интересно, кому песнопения принадлежат сегодня? Давно ли Эфирон внимал молитвам? Внезапно Анжей останавливается, наконец выпустив мою руку из своей, и снимает с пояса худой кожаный мешочек, деловито пересчитывая имеющийся бюджет. Я замечаю с десяток златцев, но на этом роскошь заканчивается. – Скромно, – подводит итог маг и, неопределённо пожав плечами, прячет монеты назад в кошель. – При условии, что нам ещё нужно разжиться едой как минимум на несколько дней, а хорошо бы ещё одной сменой одежды, на ночлег мы можем рассчитывать не самый лучший. – Не привыкать, – отвечаю я, действительно не испытывая стеснения. Одного-двух Златцев наверняка хватит на небольшую комнату и горячий ужин, что уже можно считать за подарок небес. Любой тёплый сухой хлев подойдёт, если не воротить нос, от чего я отучилась уже как больше года. Анжей, чуть посветлев в лице, коротко кивает и продолжает недолгий путь, уже через несколько минут стряхивая грязь на пороге гостевого дома с громким названием Забытое Ложе. Я кривлю лицо в гримасе раньше, чем успеваю спохватиться, и юноша гадко ухмыляется. – Помнится мне, ещё вчера мы делили ночлег в холодной пещере, а сейчас ты воротишь нос от не самой клоповной гостиницы? Да ты никак избалованная принцесса? Подначка колет меня в бок, как большая портновская игла и я чуть ли не выпрыгиваю из сапог, чувствуя, как голову от злости распирает паром, почти свистящим из ушей. Награждаю себя больным – уж очень мне хочется в это верить! – тычком с локтя в плечо Анжея, но он лишь хохочет и растирает ушибленное место ладонью, отходя со ступеней в сторону и пропуская меня ко входу. Я на секунду задерживаюсь, в замешательстве на него посмотрев – и золото будто сверкает чуть ярче обычного. Давно ли он в последний раз смеялся? Слышала ли я вообще его смех за время, что мы знакомы? “Знакомы”, пожалуй, тоже излишне громкое слово, ведь он знает обо мне гораздо больше, чем я – о нём. Анжею известно, из какого я рода, он владеет дражайшим реликтом нашей семьи, а я даже не ведаю его фамилии. Но он мне обещал. Обещал рассказать хоть что-то, а лучше всё, что я захочу. С этим лёгким ощущением надежды я толкаю дверь и тяжёлые, добротно смазанные маслом петли охотно пускают нас внутрь здания, кишащего народом. Забытое Ложе плохо оправдывает своё название – здесь с трудом можно продохнуть. За высокой стойкой из тёмного дуба из одного конца в другой снуёт шустрая веснущатая девчушка младше меня года на два-три – сомнительная кандидатура для владельца постоялого двора. И сразу же моё предположение подтверждается появлением её более омрачённой возрастом копии, наверняка матери или старшей сестры. Женщина не менее проворно забирает у замешкавшейся помощницы журнал в красном потёртом переплёте и чернильницу, доверху полную тушью из киновари, и поворачивается к нам, заправив за ухо выбившуюся прядь цвета жжёной охры. – Свободная комната одна! – Не терпящим возражений тоном заявляет она, недвусмысленно постукивая пальцами по столешнице. К известному Аргадорскому гостеприимству привыкать не приходится и, похоже, Анжей тоже осведомлён об особенности моих земляков, а потому легко проглатывает интонацию хозяйки и двигает к ней один златец. – Ты за дуру меня держишь, красавец? Курс нынче видел? Два – за комнату под чердаком или выметайтесь оба. – Как скажешь, госпожа, не смею тебя гневить. Ужин входит? – Анжей улыбается сладко, точно сироп из сочных вишен, а смотрит так, что поплавится даже застойный веками лёд. И под этой первобытной магией пани расцветает гораздо раньше наступления весны, расправляя плечи и поправляя корсет. – Даже завтрак, если хорошо попросишь, – воркующе произносит она, а я хватаю из её рук небольшой ключик, пока меня не вывернуло мхом и вчерашним супом прямо на журнал посещений, и пулей взлетаю по лестнице под самую крышу. Пальцы не с первого раза справляются с замком, но в конце концов я столь же быстро захожу в небольшую комнатушку, чистую, но уже слишком давно пережившую свой расцвет. Анжей неторопливо просачивается вслед за мной, навалившись на дверь изнутри, и деловито заламывает бровь в немом вопросе. – Как часто ты добиваешься своего… так? – я, стараясь на него не смотреть, избавляюсь от тюка и плаща, отправляю сапоги под узкую кровать, где без особого комфорта поместится и один постоялец, не говоря уже о двоих, как минимум половина из которых больше никогда не захочет делить постель с другим. – Так – это как? – маг огня мастерски делает вид, что не понимает сути вопроса, и подыгрывать его спектаклю я не имею ни малейшего желания. – Развлекая престарелых барышень томными взглядами. Он снова смеётся, удивляя меня уже второй раз за день, и вешает куртку на огромный амбарный гвоздь, служивший младшим братом вешалки в этом забытом приличиями месте. – Иногда весьма полезно проявлять немного любезности и улыбки окружающим, Юна. Попробуй, тебе понравится, – говорит Анжей, проходя мимо меня обратно к двери. – Я разузнать побольше об обстановке вокруг. Что-то мне подсказывает, что толпа появилась здесь не просто так. – Не светись лишний раз. Нам лишние слухи не нужны. – Как всегда осторожен, ваша светлость, – отвешивает шуточный поклон юноша и оставляет меня в наших временных владениях одну, отчего узел в груди немного растягивается, позволяя спокойно вздохнуть. Судя по строению длинных тонких коридоров и помещений, в здании раньше располагался бордель – если не функционировал до сих пор. Значит, здесь точно должна быть как минимум одна купальня, а вероятнее даже несколько, и я отправляюсь на поиски, прихватив с кровати кусок расшитой по краям льняной ткани, наверняка призванный служить полотенцем. Купальня и вправду находится этажом ниже – столь же маленькая, больше похожая на железный чан, чем на полноценную каменную ванну. Я же с удовольствием выворачиваю вентили кранов, со слезами на глазах погружаясь в до болезненного горячую воду. Хочется стереть с себя всю грязь вместе с удручающим путешествием и болью, что сидит глубоко в мышцах и костях, до крови разодрать мочалом кожу, но я дюйм за дюймом прохожусь сначала по телу, а потом по волосам чёрным мылом из золы, вдыхая горький аромат, забивая тревогу обратно на её излюбленные задворки ума. Моя расхлябанность ничем не поможет Иву, а того больше – может подставить нас обоих. Нужно быть внимательнее – Эбенград большой, и хоть наводнился приезжими пуще обычного, всё такой же не славящийся безопасностью. А если сюда по какой-то причине стеклись бродяги, воры и прочая дворовая знать, значит, осталось слишком мало времени, пока праведные войска короля Дамьяна заявятся сюда для наведения порядка. Но в сегодняшнюю ночь можно воспользоваться хаосом, который действительно мне идёт. Когда я возвращаюсь в комнату, на столе меня находит чистая смена одежды – простые чёрные брюки со стёжкой вдоль штанин и такого же цвета туника, доходящая мне до колен, от бёдер имеющая по небольшому разрезу для свободы движений. Наряд похож на местный охотничий, и мне остаётся только догадываться, каким образом он оказался здесь, однако я наспех его надеваю, радуясь тому, что на этот раз можно обойтись без краж. Подсохшие волосы забираю в хвост, чтобы не мешали, и хватаю с собой плащ на случай, если придётся скрыть лицо. Выглянув на улицу, понимаю, что утренняя звезда уже отправилась на покой. Луна, показав свой тощий белёсый бок, только катится к центру неба, встречая на пути подмигивающие, как россыпь кристаллов звёзды. Красивая выходит ночь. Лишь бы ещё одна тихая. Мне так сильно хочется спать, не вскидываясь от паники, страха или смущения, что я готова подумать о том, как нам отыскать ещё одно Испытание и камень завтра, а сегодня – только наесться так, чтоб по швам затрещали новые брюки. И, заперев дверь на ключ, я торопливо спускаюсь вниз, уже улавливая носом чудесные запахи супа на мучной закваске, жареного лука с ливерными колбасками и картофеля с зеленью. Ароматы тёплой еды подстёгивают бежать к обедне как оголодавший после дня на улице мальчишка. – Отдохнула? – Анжей появляется из ниоткуда, подталкивая меня к одному из самых дальних столов, где приветливо пляшет свеча в глиняной плошке. Сам он тоже одет иначе – сменил рубаху на похожую тунику, а широкие брюки – на кожаные и более узкие. – Мне стоит спрашивать, откуда ты взял новую одежду? – Я присаживаюсь напротив него, не спуская глаз с юноши. Тот, ничуть не смутившись, тоже садится, закинув одну длинную ногу на другую, едва помещаясь на узенькой лавке. – Нет, – коротко качает он головой, звеня парой серёг в ухе. – А ещё не стоит спрашивать, за чей счёт мы будем набивать брюхо. Но клянусь, ничего постыдного я не сделал! – Карты? – Догадываясь я, рукой подзывая трактирного слугу. Из-за угла спешит кучерявый юноша, вытирая руки прямо о полы фартука. Наверняка он трудится не только у столов, но и на кухне. – В том числе, – всё так же немногословен Анжей, повернувшийся к мальчишке. – Два супа, жареную рыбу и кувшин пшеничной водки. Едва ли не разинув рот от удивления, я прошу вдогонку кружку эля и горячий хлеб с маслом. – Дева не пьёт водки? Я теряюсь с ответом, тяну, пока лицо любопытствующего мага не появляется прямо перед моим носом. – Моя магия не терпит, когда голова под мухой. Тяжело держать себя, поэтому я не люблю крепкий алкоголь. – А что может случиться от пары стопок? Буянить начнёшь? – Анжей отправляет одну деревянную ложку супа за другой к себе в рот, и я решаю отделаться от его вопросов, чтобы скорее поесть самой. Желудок, почуяв человеческую еду, а не олений мох, уже готов выть стаей озлобленных волков. – Чем лучше я себя контролирую, тем лучше себя чувствую. Не забывай прибавить сюда то, что мне приходится на расстоянии поддерживать летаргию Ива из своих запасов. А ещё то, что не держа тьму в узде, она заберёт меня ещё раньше, чем тешатся надежды, думаю я про себя, но эту часть правды не озвучиваю. – Ты, конечно, мне не доверяешь, но готов на крови тебе поклясться, что в этот вечер ты можешь позволить себе пригубить. Если захочется, конечно. – Хватит с тебя клятв, – отвечаю я, прожёвывая добрый кусок ржаного хлеба, пропитанного сливками или маслом. Этот день можно было бы записать в один из самых счастливых, если бы вместо купальни была настоящая баня. – Так ты узнал, почему Эбенград сегодня трещит по швам? – Узнал, – тянет он после некоторой паузы. – Но тебе не понравится. Позволь нам доесть и скоро сама всё узнаешь. – Ещё одна загадка – и я взорвусь, Анжей. От звука своего имени маг дёргано выпрямляется и ведёт глазами по помещению, гудящему от разговоров, песен и стука кружек. – Нет, правда. Просто подожди ещё совсем малость и сама всё поймёшь. И мне так хочется сказать ему, что я устала и ждать, и пребывать в неведении, но молча потягиваю эль, уже оставшийся на дне чвана. Моему собеседнику тем временем приносят кувшин с водкой и два крошечных стаканчика, больше похожих на детские игрушки. Анжей, словно не слышавший до этого моего ответа, наливает алкоголь в оба, одну из стопок протягивая мне. – Впереди столько неизвестного, Юна. Столько плохого. Позволь себе отречься от горя хоть на вечер и проведи его так, как захочется. В городе гуляет народ, всякий сброд занимает охрану гораздо больше нашего, да и те наверняка вечером столь же пьяны, что и остальные. И меч всегда со мной. – А должен быть у меня, – бурчу я под нос и ставлю пустую стопочку на стол, шумно выдохнув от неожиданно крепкой водки. Она жжёт мне горло, теплом разливается по лёгким и груди, и я несколько раз моргаю, ловя ухмылку юноши вместо одобрения. Следом за первой порцией льётся вторая. – Закусывай! – Шепчет маг, не отставая. Я чувствую, как улыбка снимает хмурые чары с моего лица, но вместе с ней – холодок по шее. Темнота пришла поздороваться и терпеливо подождать, пока я совсем перестану за ней следить. Ждать ей придётся долго. Щёки горят румянцем, а язык так и норовит развязаться, когда кувшин стремительно кончается и Анжей было тянется подозвать слугу ещё раз, но я останавливаю его, хлёстко шлёпая по ладони. – Возьмём-ка передышку, а то ещё один такой кувшин, и я перестану стоять на ногах, – подмечаю я, кивнув в сторону стола. – Вообще-то сейчас ты сидишь, – удивлённо подмечает очевидное владелец глаз цвета солнца и одёргивает руку от моей. Затем поворачивается, остановив взгляд где-то вдали и уже тише продолжает. – Вот и твои новости, Юна. Я привстаю, чтобы выглянуть из-за его плеча, но тут сквозь гомон просачивается звук лютни. И я чертовски хорошо знаю эту лютню, чтобы ожидая услышать её здесь. Вверх взлетает красный шейный платок, сквозь толпу виднеется рыжий всполох косы. – За наш новый дом, дети с Покинутого Порога, – произносит тост Хеля и даёт первый, самый звучный аккорд. – Топи сгорели, – слышу я голос Анжея, вставшего рядом со мной. – Их больше нет. Ноги несут меня вглубь залы, пока мозг только едва-едва схватывается с происходящим и отчаянно тащит на себя взбалмошные бразды правления. Я по наитию огибаю столы, ловя каждую новую ноту как глоток воздуха после годичного пребывания в смоге и тучах, не веря тому, что слышу. Чудом не задеваю никого из гуляк, плещущих в кружках пивом, квасом и настойками, улюлюкающих и смеющихся. Мне же совсем не до смеха – мне столь страшно, что трясутся поджилки. Мир сызнова пытается перевернуться вверх дном, и мне огромных усилий стоит уговорить его остаться в своём шатком равновесии. Улыбка Хели столь лучезарна, что ею можно пускать солнечные зайчики с зеркал, и меж тем – я чувствую, как за этой светящейся красотой скрывается огромный гневливый зверь. Этот зверь тепло меня обнимает, приглашая вернуться домой. – Вы живы, – скорее констатирует факт, чем задаёт вопрос она, и я сжимаю её в объятиях, впиваясь пальцами в яркую, сотканную из лоскутков жилетку. Хеля поступает так же, опустив лютню отдохнуть на подмостки. Мне такой приём чужд, непонятен. Мы не были подругами – я даже не знаю, кем бы были. Двумя людьми, которые пришли на помощь, когда каждой из них нужна была другая? Случайностью, от которой не избавиться и не откреститься? Но то, как Хозяйка Воров – у неё столь много прозвищ и титулов и каждый новый правдивее предыдущего – спрятала нас с Анжеем и дала ночлег, когда он был так необходим, как обнимала сейчас – это зажигает в сердце живой огонёк, нежный, точно котёнок. Я оборачиваюсь, но уже наверняка знаю, что маг стоит за моей спиной, молчаливо дожидаясь, пока на него обратят внимание. Затем коротко кивает в смешном подобии поклона Хеле. – Рада видеть вас. Обоих. – Что вы здесь делаете, Хеля? Неужели Топи действительно сгинули? – слова даются с трудом, застывая ужасом на губах. – Духам не по нраву, когда их земли трогают без спроса, Юна. Тебе ли об этом не знать. Топи захлебнулись в собственном огне, мы пришли сюда два дня назад, большинство – босые, если не нагие вовсе. И мы сделаем Эбенград своим, хочет он того или нет. – Король или регент явно не сочтут такое возможным, – аккуратно тяну я, хотя точно знаю, что не успею закончить мысль, как меня принудительно заставят замолчать. – Конечно, я знаю. Но кто мне запретит попытаться? – вновь улыбается рыжеволосая властительница бродяг и убийц, и опрокидывает предложенную ей чарку, даже не ведя глазом. – Мне нужно кое-что тебе сказать. Его можешь брать с собой. Анжей, похоже, решает не оскорбляться, или вспоминает, что имени своего Хозяйке не называл, и молча следует за нами в глубины коридоров правого крыла постоялого двора, где нас скрывают такие привычные холодные тени. – Древа тоже нет, – тихо, почти что беззвучно произносит Хеля, и моё нутро падает вниз камнем, спотыкаясь о последние выступы надежды. – Значит, проклятье сожрало всё, что защищало Топи. Пакт наконец сработал. – Не скажу, что я этому рада, – продолжает она уже медленнее, незаметно вытаскивая из рукава маленький помятый свёрток, мигом оказывающихся в моих пальцах. – Но оно успело оставить тебе прощальный подарок. Похоже, оно считало, что то, что вы двое творите, действительно важно. Я разворачиваю бумагу, пропахшую гарью и смертью. Хеля ловит мой взгляд, не произнося больше ни звука, но мы обе понимаем, сколь много друг другу не раскрыли. Я не посвящала её, появившись в воротах деревни на вечно горящих болотах, в ссадинах, порезах, с неживым братом на плече, а она никогда не рассказывала, как она нашла Топи и почему поднялась – или опустилась? – до самых вершин мира, навсегда обреченного быть не принятым другими. И в то же время мы обе знаем правду о каждой – невысказанную, не родившуюся из чужих уст, но понятную без слов. Мы обе бежали от людей, которые сделали нам столь больно, что с этой болью не было сил справиться. На клочке написано всего несколько слов – изящным, но кривоватым почерком, наверняка принадлежавшем Хеле. Я сминаю бумагу быстрее, чем Анжей успевает заглянуть мне за плечо. – Что ты за это заплатила? – Спрашиваю я Хелю, и проходит долгая тянучая как патока секунда, прежде чем она отвечает, улыбаясь, уже не прикрывая хмельным весельем грусть в глазах. – Мне это дорого обошлось. Но то воспоминание было очень плохим, насколько я ещё могу помнить. Так, пожалуй, даже лучше. А теперь пойдёмте назад, пока меня не хватились или, того хуже, не разбили лютню. Тогда я сравняю этот город с землёй раньше, чем сюда явится высшая власть. – Высшая власть, похоже, за вами по пятам, Хозяйка, – впервые с момента, как мы покинули залу, подаёт голос Анжей, и я легко ухмыляюсь, но тут же теряюсь. – Хеля, стой, – останавливаю я её, коротко тронув плечо, и она молча оборачивается, с вопросом глядя мне в лицо. – Я не исполнила свою любимую песню, Юна, и очень хочу это исправить. – А Лия? Мне бы не горевать о семье, что выгнала меня с порога, узнав правду, да вот только не выходит, и сердце всё равно болезненно отстукивает по рёбрам, когда я получаю ответ, о котором догадалась заранее. – И она. И муж. И сын. Но он наверняка умер раньше. – Он по-настоящему никогда и не рождался, – бросаю я в темноту, следуя за остальными обратно в шум и гомон гуляний. С каждой новой смертью, просочившейся сквозь мои руки, от нутра откалывается кусок, навсегда обречённый стать безмолвной скорбью. Мне бы забыть, что такое сострадание, выбросить остатки мягкосердечности в сточную канаву да растоптать каблуком ботинка, но я раз за разом выбираю сожалеть о тех, кого потянула за собой, даже если невинные души о том и не помышляли. Когда я возвращаюсь в залу, где веселье звенит пуще прежнего, невидимая броня на груди едва заметно похрустывает, крупинками летя вниз. Хиленько скрепить её получается, только молча опрокинув чарку, за которой тянулся Анжей. Его взор останавливается на мне, а голова едва опускается к плечу. Он не задаёт вопросов, застывших на его губах, а я не отвечаю, хоть и на один точёный, как остриё ножа миг ощущаю, как мне хочется издать хотя бы звук. Смогу ли я ещё раз поговорить по душам с братом? Вернётся ли его душа ко мне, способная ощущать любовь? Ощущать хоть что-то, кроме хлада и темноты? Я смаргиваю невыплаканные слёзы и решаю было выйти за порог, чтобы вдохнуть прохладный, затянувшийся весной полуночный воздух, как изящная большая ладонь тянется ко мне, останавливаясь в нескольких дюймах от моего пояса. – Не откажешь в танце, пока не сбежала? – Лучше позови базарного медведя, приятнее будет, – я пытаюсь скрасить улыбкой грубые слова, но получается откровенно худо. Анжей выбирает не принимать их близко или хотя бы не кажет вида. Его глаза всё так же ловят дрожащие огни свечей и подожжённых самокрученых сигарет в руках хмельных бродяг, да и прожигают меня столь же рьяно. – Если бы я хотел позвать медведя, я бы это сделал. Так что, окажешь честь? Я знаю, что ты можешь, при дворе тебя наверняка час за часом гоняли, пока не перестала наступать на ноги учителю? Голос его звучит чуть тише и ближе, не врываясь, но мягко проникая в моё пространство, что я не успеваю закрыться и молча вкладываю свою ладонь в его, потянув за собой ближе к центру едальни, где столы сдвинуты ближе к стенам, дав свободу многочисленным хохочущим лицам. Лютня Хели, подхватывая неровный ритм моего сердца, срывает первые несколько ярких аккордов, задав ритм неторопливых шагов. Танец мне чужд и незнаком – медленней музыки, медленней мыслей и чувств, сумасшедшей стаей воркующих в голове, – без касаний рук, хоть и кожей к коже меньше дюйма. Один поворот, другой, затем поклон и снова почти соприкасающиеся, до тревожного близкие пальцы. Я запоминаю движения со второго цикла, получая мягкую одобрительную улыбку, от которой в районе рёбер странно щемит. Зачем Анжей это делает? За ним без прикрас выстроилась вереница из миловидных девиц, сунувших любопытные носы в таверну, норовившую гулять и кутить до утра. Отчего бы не пуститься в пляс с ними, зная, что невесть сколько ещё времени придётся провести бок о бок со мной? Отчего бы не позвать саму Хелю? Хотя здесь, пожалуй, я слишком храбра в суждениях. Мне не занимать смелости в безрассудных решениях, но такого гнева даже я бы побоялась. – Негоже такому личику столь задумчивое выражение. Завтра успеем вернуться к проблемам этого мира, Юна. Дай себе хотя бы вечер вздохнуть. Мне хочется верить, что это тепло в глазах не от хмеля и забав, но я режу на корню эту мысль быстрее, чем та успевает родиться на свет и окрепнуть в нечто большее. Страшно представить, что случится, дай я себе слабину и завидя в банальной вежливости отражение той ласки, по которой так истосковалось сердце. Смаргивая колкий хрусталь с глаз, я вновь улыбаюсь, чётко осознавая, что не обману своей игрою даже годовалого ребёнка. – Вздохну чуть больше и станет хуже. Спасибо за танец, Анжей. Присядь пока, а я схожу за выпивкой. И не успеваю я сделать и шага в сторону, как его рука хватает меня за запястье – сила на грани с грубостью. Сожми он чуть больше и я не поленюсь призвать помощников, что услужливо сомкнут чёрные ладони на красивой белой шее. Однако оковы не становятся жёстче, а на мгновение мерцают голубым светом, мягким и едва ли заметным кому-либо, кроме нас. Я поднимаю удивлённый взор на Анжея и он тотчас одёргивает руку, словно от раскалённого железа. Непонимание в янтарных глазах сменяется на нечто тёмное и глубокое, как у испуганного, загнанного в угол зверя. Он коротко сжимает на груди рубаху – ровно там, где прячется душа, – и вновь себя осекает, а затем, услужливо поклонившись,быстро и аккуратно, не задев никого из продолжающих плясать жителей Топей, идёт в сторону стола, что мы занимали меньше получаса назад. Первый вздох настигает меня только когда закрывается дверь хилой комнатушки, озарённой только тусклым светом полумесяца из открытых ставень. Железный обруч, от страха и лавины непрошенных эмоций сдавивший грудь, слегка расслабляется, но держится столь же крепко, даря свободу ровно на несколько минут. С улицы тянет ночной свежестью, сыростью надвигающегося дождя и брагой с первого этажа, и я с упоением сую голову в окно, пытаясь надышаться как в последний раз. Не сразу замечаю бесформенную тонкую тень, ютящуюся на деревянном покатом козырьке. Не успеваю сложить огненный знак, как сердце падает в пятки с тяжёлым уханьем. Через подоконник я перемахиваю быстрее, чем накануне летела с обрыва в ледяное озеро. – Долго же я ждал, пока ты напьёшься и придёшь сюда. Голос брата рвёт меня на части, полосует когтями до крови, заставляет дрожать осиновым листом. Я сажусь рядом, по-детски, как со сна протирая глаза, но уже заранее знаю, что увижу. Лёд его синих глаз смотрит на меня нежно и с молчаливой издёвкой, как он делал всегда, когда хотел расколоть меня на неприятное душе откровение. – Мне двадцать два, Ив, я уже достаточно взрослая, чтобы нахлебаться медовухи, – тихо хохочу я, придвигаясь ближе к брату. Он по-хозяйски кладёт мне руку на плечо, зарываясь носом в точно такие же каштановые, как у него, волны. Мне одновременно так хорошо и больно, что я теряюсь, какую сторону выбрать – ту, что тяжелее или ту, что скорее сведёт меня в могилу. Решаю, что остаться посередине далеко не самое худшее из зол. – Сколько себя помню, тебе пить не нравилось. Всё бубнила, что нужно держать голову в холоде и что-то про необдуманные глупые поступки, – слышу улыбку Ивласа даже в голосе, но стыдливого румянца он от меня больше не дождётся. – С необдуманными поступками я теперь рука об руку, а от одного вечера с меня не убудет. Мать и так идёт за мной по пятам как голодный злой пёс. Оттого, что я убегу чуть дальше, ничего не изменится. Слежу за взором брата и встречаюсь со столь высокими шпилями Общего собора Эбенграда, что их острые как мечи вершины так и норовят спрятаться в тумане Прави, в приграничных землях больше имеюнуемой Беловодьем. В царство чистых душой мне поверить трудно, зато я как никто другой знаю о существовании Нави. Её мне удалось почти что пощупать руками. Завтра, стоит только солнцу заглянуть в окно, нам с Анжеем стоит исчезнуть из города и, если Таранис будет снова благоволить и подарить ещё один удачный день, мы сможем добыть второй камень. Правд всё это время была под носом, и ни один из нас даже не помыслил о столь простом решении. Илириум всегда стремится стать завершённым. Он сам приведёт ко всем остальным камням, знай только плати нужную цену. Его способность проводить через время и пространство никуда не делась. Его самого прятали, так долго и надёжно, что я надеялась никогда больше не видеть этот меч. Но моим надеждам, по обыкновению, в очередной раз не суждено сбыться. – Знаешь, в этот раз я соглашусь с этим хитрым прохвостом, из-за которого всё пошло наперекосяк, и скажу, чтобы хотя бы на остаток этой ночи ты забыла о том, какую ношу тащишь, – тихо тянет Ивлас, легко сжав мои пальцы. Чувствую, что вряд ли сдержу слёзы, если прикоснусь к нему ещё хоть единожды. И, зная меня лучше всех, брат одёргивает ладонь – аккуратно, плавно, ни на йоту не поселив сомнений. Я запрокидываю голову назад, безуспешно пытаясь сосчитать все мигающие на иссиня-чёрном полотне ночи звёзды. Ветер, услужливо напоминающий о надвигающейся непогоде, треплет волосы и гонит по щекам наворачивающиеся слёзы. – Эта ноша всегда со мной и какая-то пара чарок не заставит меня о ней забыть. – Пара чарок? Пара, сестрица? – Ив смеется и задорно ловит мой взгляд и я не сдерживаюсь, чтобы кулаком толкнуть его в плечо, получив лживо обиженный укор. – Ладно, несколько пар. Но это не меняет сути – я не могу позволить себе расслабиться. Не могу, пока не верну тебя домой. – Нашего дома давно нет. Никогда не было. – Я знаю. Но мой дом рядом, где ты, – произношу я, неистово пытаясь поверить в собственную ложь. Ещё очень долго – секунды минуты или часы – мы сидим, в молчании глядя на коварно завоёвывающие спокойное тёмное небо тучи, пока Ивлас наконец не разрушает тонкую иллюзию небытия, кивком указывая вглубь комнаты. – Если ты так уверена в правильности того, что делаешь, вам предстоит ещё долгий путь вдвоём. Стоит ли продолжать искать подвох? – Не подвергай мои решения сомнениям, Ив. Я и так уже слишком многое сделала, чтобы отступать назад. Я не дала тебе упокоиться и до сих пор заставляю стоять где-то на краю, столь далеко, что я даже не знаю, где это. Если есть хоть один, самый призрачный шанс, что я смогу это исправить, он стоит всех усилий. Стоит и всего остального. Взгляд брата, доселе тёплый и озорной не по годам, тянется грустной поволокой, от которой мне ещё больнее на него смотреть. – Я отдал свою жизнь, чтобы твоя продолжилась. Не потеряй этот ценный подарок, чтобы он не прошёл зря. Ивлас мягко, невесомо целует меня в щеку ровно в тот момент, когда дверь резко распахивается и ударяется в стену, с которой летит пыль и старая шелуха. Я вскакиваю на ноги, ладонями упираясь с внешней стороны окна, и встречаюсь глазами с Анжеем, дышащим до того рвано и часто, словно тот бежал многие мили, а не два лестничных пролёта. На миг задерживаюсь взглядом на его груди, где ещё недавно, как мне показалось, тоже блеснул эфирный голубой огонёк. Что за чертовщина с ним происходит? Всплеск чар, что он сам не в силе контролировать? Но что тогда за чары?.. – Ты здесь, – скорее утверждает, что спрашивает он. – Да, я… – поворачиваюсь было в сторону брата, но замечаю лишь пустоту на козырьке. Пустота, которая была там всегда. – Решила подышать воздухом, – небрежно веду плечами и, отказавшись от помощи, перелезаю через подоконник, встав почти вплотную к Анжею, но так и не решившись поднять на него глаза, пока он сам не берёт меня за подбородок и легко толкает моё лицо наверх. – Я так и подумал, – медленно и до того тихо произносит он, что я не сразу различаю слова. И пока я тушуюсь, его лоб прижимается к моему виску, отчего мне хочется одновременно замереть, перестать дышать и в испуге отскочить, покинув и таверну, и Эбенград, и Арогадор разом. Но Анжей лишь нежно прикасается губами к волосам и отпрянывает, как ни в чём не бывало падая на кровать. – Уже поздно, ведьма. Пора бы и поспать.