Ревность

Люмин понимает, что это глупо, но ничего поделать с собой не может. Только сидеть за столиком в «Хорошем охотнике», раскачивая ногой, ногтями деревянную поверхность почти царапая. Это очень-очень глупо и по-детски, возможно мелочно даже, но мы не в праве выбирать, какие чувства поселятся у нас в груди. Вот у Люмин там поселилась любовь к Дилюку. А теперь и это чувство, похожее на ящерицу или змею, такое же скользко. Ревность. — Не стоит, — Кэйа наклоняется к ней, так что их лбы почти сталкиваются, — рвать себе душу понапрасну. Она всегда была для него другом. Только другом. За проницательность хочется ему дать в лицо, за попытку утешить обнять. Люмин сообщает ему это с неизменной улыбкой и остекленевшими глазами. Продолжая смотреть как у фонтана разговаривают двое: господин Дилюк Рагнвиндр, хозяин таверны «Доля ангелов» и господа Джинн Гуннхильдр, Действующий Магистр Ордо Фавониус, Рыцарь Одуванчик. И просто красивая женщина.

***

За долгие годы странствий Люмин поняла множество вещей и познала кучу истин. Одна из них — ложь себе к хорошему не приводит. Другим — возможно, вариативность миров Путешественницу все ещё поражает, но себе — никогда. Поэтому Люмин признает, что брат, с которым они были вместе дольше, чем Вечность, бросил её, оставил на произвол судьбы. Люмин признает, что чувство, что буйным цветом расцветает в её груди — это любовь, яркая, в оттенках красных и чёрных. Люмин признает, что ревность со своим ядом чёрным нападает на неё из тёмных углов. И эта ревность чрезвычайно глупа. Джинн прекрасна. Лёгкая, как семя одуванчика, смертоносная, как стрела. В Джинн буря морская плещется, и сокола полёт, и льва грация, и астры хрупкость. В ней кровь аристократки и кардинала, в ней сердечник из лунного серебра, в ней оплот всего Мондштадта. А ещё у Джинн грудь высокая, шея длинная и руки ухоженные. У Люмин на руках мозоли, вечное тело двадцатилетнее и привычка бить первой. Королевская кровь Люмин за тысячи лет выветрилась звёздной пылью. Но их главное различие в ином. Люмин в вечном движении, всегда в пути. Джинн верна Мондштадту, как рыцарской присяге. Поэтому она всегда в городе свободы. Рядом с Дилюком.

***

— Вот как, милашка. Ты предпочла меня главному нелюбителю рыцарей. Обидно. Лиза ставит фарфоровую чашку на стол с громким стуком. К ней Люмин в прямом смысле сбегает с праздника. Не то чтобы ей прямо невозможно наблюдать за Дилюком общающимся с Джинн, не на столько же она ревнивая кошка, просто настроение такое мерзкое было, словно эти самые кошки, табуном сбежавшие из таверны Маргариты, скреблись на душе, задевая нить, ведущую к сердцу. В библиотечной тишине их с Паймон всегда ждали непрочитанные книги, вкусный чай и самый очаровательный библиотекарь Монштадта. Лиза несмотря на всё сложности своего характера могла и выслушать, и советом помочь. Жаль, что в делах сердечных советы не помогали, ну как минимум Люмин. Да и избавиться от абсолютно ненужного и глупого чувства ревности казалось решительно невозможно, как невозможно голыми руками держать пиро слайма. Ведьма пурпурная своими невозможными глазами смотри, до нутра прожигает и ложечкой аккуратно по стенкам фарфоровым бьёт. Путешественница на неё смотрит упрямо и плечами пожимает. Мол, давай, без ножа меня режь. Ведьма пурпурная усмехается и отхлёбывает чаю. Беззвучно. Как настоящая леди. Как Джинн. Как глупо. Джинн хорошая очень, Почётный рыцарь Мондштадта не понаслышке знает. Люмин с честью может её подругой назвать. Джинн добродетельная и никогда не покуситься на чужое, поэтому допускать даже мысль в эту сторону неправильно. Но Люмин допускает, и то глубокое и древнее, созданное королевской кровью и потерей близкого человека хочет щериться и кусаться. То самое, окрашенное в красно-черные тона, подписанные именем Дилюк, живущее под сердцем, смущает разум и опаляет душу, оставляя на дне чередующиеся слова: глупо, больно, глупо, больно. Это ревность, самая низменная из её проявлений. Лиза вздыхает глубоко, голову на спинку кресла откидывая. Молчание начинает давить на Путешественницу, но разрушить его она не решается. Так они и сидят среди вековых знаний, потерянные для всего мира. Пока ломкий женский голос молчания не нарушает. — А он у меня газету Фонтейскую спрашивал. Знаешь, он в принципе в штаб Ордена соваться не любит, а тут сам пришёл. Мялся очень. Как статью про тебя увидел, заулыбался весь. Рот Люмин приоткрылся в немом удивлении. Она знала, что Дилюк любит и дорожит, но прийти в библиотеку, чтобы найти информацию про неё, это иное. Сильно иное. Пурпурная ведьма улыбается, довольная произведённым эффектом. Ревность не растворяется без следа, просто временно отступает перед превосходящим противником.

***

Дилюк приходит в библиотеку ближе к вечеру, надеясь хоть там застать свою златоволосую потерю. Люмин ушла из «Хорошего охотника», когда Кэйа отшел купить грибных шашлычков. Господин Рагнвиндр только вспомнил, каковы на вкус её нежные губы, и как мягки её пшеничный волосы на ощупь, как холодный руки, если прикоснуться губами, и как теряет ясность взгляд. Его милый снежный зяблик, хрупкая лилия только вернулась, чтобы вновь улетать. Он знает, Люмин бабочкой с цветка в любой момент может умчаться прочь из города одуванчиков, но надеется, что она осталась здесь, в регионе, просто убежала от шума праздника. Дилюку мало Люмин, слишком мало и он в некоторой степени ревнует её к путешествиям, к друзьям из чужих регионов, к приключениям, что она пережила одна. Это ревность не тревожащая душу постоянно, но приходящая на мягких львиных лапках, и не отпускающая, пока не замучает окончательно. Дилюк находит её в библиотеке, спящей на кресле. Во сне Путешественница напоминает хрупкую лилию ещё сильнее, слишком открыта её нежная шея, слишком глубоко дыхание. Дилюку кажется в очередной раз перекрывают доступ к кислороду. Лиза, вечный библиотекарь, сидит тут же, в руках фолеал древний, а в глазах хитринки-смешинки бегают. Голову клонит, смотрит с любопытством сдержанным. — Пришёл таки. Я уж думала, что сегодня наша принцесса принца не дождётся. «Принц» смотрит мрачно, но Лиза не реагирует. Непробиваемая, чтоб её. — Что рассказывала? — Ну уж нет. Чужие секреты выдавать нельзя. Но на вашем месте, мой дорогой, я бы просветила милашку, о специфике ваших отношений с Джинн. Её это тревожит. Дилюк кивает сумрачно и, недолго думая, берёт своё сокровище на руки, прямо в пледе. В нос тут же ударяет запах цветов, свежий, словно на лугу. Счастье абсолютное затапливает с ног до головы, и Дилюк двигаться не может, только стоять и ощущать себя живым. Перед тем как уйти, Герой Мондштадта оборачивается к ведьме пурпурной. — Спасибо. За то, что не оставила её. И не дожидаясь ответа, уходит.

***

Под взрывы праздничных фейерверков он рассказывает ей о своём детстве, разделённый с Джинн напополам, о том, что она для него всегда была другом, и не более. Праздничный фейверк выживает в них гадкую ревность в красных тонах, оставляя лишь тихую безмятежность и любовь на кончике языка.