Я жив во имя человека

ГЛАВА I

Я жив во имя человека

      Я всегда любил богословие. С самого детства мои родители учили меня новолардийскому и читали молитвы. Я вырос, окруженный любовью и духом Мартра. Я считал общение с другими детьми чуждым себе занятием, и повторял молитвы за родителями. Пока прочие подростки успели развратиться и предаться удовольствиям, я учил строчки из Сувилатты для духовной семинарии. Я не жалуюсь, ни в коем случае. Это был выбор лично мой и моих родителей.       Я с упоением читал религиозные работы Икрилла Аугуменского, Флактара и Крициана. Я не понимал смысла художественной литературы. Зачем читать то, что было выдумано человеком? Ведь в этом нету ничего божественного и светлого. Это почти плевок в лик Мартра, одарившего нас языком и мыслью, дабы занята она была его промыслом. Однако, мысль человеческая упала до дебрей жестокости, самодурства и бездуховности. Люди предпочитают писать и думать не о спасении и душе, а о муках им предшествующих. Люди больше не ценят Мартров дар и считают себя переросшими его. Многие считают, что им уже не нужен Бог. Но лично я не могу с этим ничего поделать, посему я мирюсь с данной несправедливостью.       В семинарии я учился неплохо. Да, у меня были некоторые проблемы с естественными науками и математикой, но я, к сожалению, просто не обладал в них талантом. Тем не менее, новолардийский, слово Божие и хор я всегда сдавал на все 8 баллов. Профессора любили меня и мое отношение. С классом я был в некоторых cōntras. Они не могли поверить так, как верил я. Но меня это не тревожило, у меня были мои лучшие друзья — родители.       В 1894 году в моей родной Шивонлерской Империи прошла огромная Шермонская церковная конференция. После недавних религиозных бунтов государству требовались преобразования. Изменилось многое: ряд обрядов, порядок похоронных процессий, права священнослужителя были вынесены в отдельный документ и закреплены правительством. Но самым важным для меня стала организация "Священных взводов". Архитефельсер Шивонлерии (на тот момент) Хориапьёр XI потребовал считаться с церковью в военных делах государства. Я абсолютно его поддерживаю. Политиканы не понимают, что нужно людям. Народ нуждается в священной победе, а не в многовековой гонке вооружений с Гантией.       Начался национальный отбор в первый "Священный взвод" для отправки на передовую. Мама сказала, что я бы точно принес удачу нашим бойцам словом Божьим. Я не мог с ней не согласиться. Мама точно знала, что мне стоит отозваться церкви.       Меня выбрали. Среди сотен или даже тысяч молодых богословов мондорт Хориапьёр выбрал меня. Нашу дивизию, состоящую из 40 человек, отправили на подготовку.

***

      Полгода пролетели достаточно быстро. Политподготовка была очень серьезной и строгой. Но это ничего. Им не заткнуть глас Мартра. Оружейная подготовка была бесполезна. Я отказывался убивать. Я не смел наложить руки на человеческую жизнь, ибо это есть апогей творения вселенного. Я не собирался преступать волю Божию.       И вот я, Остаф Хормек, 19 лет отроду, поезжал в бронированном вагоне поезда на фронт, в район Гютелье, недалеко от границы с Гантией. Я был счастлив. Я ехал, чтобы пронести сквозь град артиллерийских залпов и метель свистящих патронов светлую мысль о победе. Я считал, что нашим бойцам не хватало сладкой, щекочущей сердце идеи, которая бы вызывала у них радостные возгласы и рвала вперед.

***

      Но фронт считал иначе. Никто кроме меня не горел желанием ехать на передовую. Томное, тяготящее молчание сопровождало нас всю дорогу. Настолько густое, что по ощущениям забиралось во все щели и не давало дышать, настолько вязкое что глушило любые мысли, словно насморк глушит звуки голоса. Ни единого слова не было проронено за все долгие семь часов тридцать минут поездки. Несмотря на обилие тем для беседы никто не желал даже смотреть на прочих братьев по несчастью, словно каждый из присутствующих причинил друг другу личную человеческую обиду. Хотя, например, маленькие беглые глаза толстолобых шепардов ходили взад-вперед между рядами однотипных безвкусных сидений из черной кожи, осматривая присутствующих, в то время как молодые унтерсанкуты неуверенно тупили взгляд книзу, будто провинившиеся перед матерью дураки-сыновья.       Находиться в вагоне с каждой минутой было все невыносимее. Никто из братьев в Мартре не вызывал у меня ощущения родственной теплой близости, как священники в моей местной тефелье, но лишь усугубляли мой страх и волнение, обозначившееся после вышеописанных тягостей.

***

      Прием был до жестокости холодным и небрежным. Мало кто из солдат знал последние новости. Чумазые, голодные, иступленные рожи провожали нас безумными от бессонных ночей и адских будней взглядами. Мы не были для них спасителями душ, мы были голодными ртами. Мы пришли отбирать их хлеб. Сердце стучало все сильнее, чем дальше мы продвигались по траншеям. Нам предстояло пешее путешествие сквозь оккупированные территории, чтобы добраться до передовых позиций.       Мы спускались со склона. Внизу был виден извилистый кишечный тракт из траншей, воронок от обжигающих землю взрывов и небольших прокопов-туннелей для укрытия от пуль. Форт Шюри был отлично виден с этой высоты. Новенькие девственные блиндажи не успели увидеть боя и все еще невинно стояли, словно малюсенькие домики для карликов. Душу воротило от осознания, что вскоре всего здесь может не стать, и по пеплу можно будет лишь догадаться, что в этом регионе некогда были живые души. Но тогда я старался об этом не думать.       Я уже давно начал слышать крики и всеми силами души и воли пытался не слушать их, а сосредоточиться на природе. Но сгоревшие стволы и шматки грязи по всей земле не способствовали созерцанию прекрасного. Крики нарастали тем сильнее, чем ближе мы были к передовой. Примерно в ту секунду я начал привыкать к фронту. К его звукам и запахам. Кстати, про запахи. Несколько недель я не мог выкинуть из головы ужасный запах грязи с кровью и нестерпимо огромным количеством спирта. Я почувствовал его по дороге к траншеям.       Мы увидели источник самого истошного крика: на земле валялся мужчина. Я никогда не видел настолько низко отвисшую челюсть. Его глаза были навыкате и я не на шутку боялся, что они вывалятся. Из его рта доносился ужасно громкий низкий крик, исходящий из самого нутра, глубины его легких. Даже не крик, это был истошный вопль, который вобрал в себя и страх смерти, и желание жить и ужасную боль, перерастающую в безупречно чистый гнев. Он кашлял черноватой кровью после каждого вопля.       Первопричина крика стала ясна, когда мы проходили мимо: его нога в области над коленом была смята в подобие гармошки. Это выглядело так гротескно, что я несколько раз протер глаза. Я прокашлялся от противного запаха и холодного воздуха. Вся моя церковная братия проходила мимо, скорчив отвратительно кислые физиономии. Но я не мог. Я стоял как вкопанный, даже когда меня несколько раз били плечами и злостно окрикивали, чтобы я не мешал ходить.       Я подошел ближе. Мне хотелось вырвать, мне ужасно хотелось воды и платок. На глазах наворачивались слезы. Я был в настоящем шоке от сего зрелища, так как впервые за 19 лет моей безбрежно умиротворенной жизни я увидел настоящее страдание. Такое нельзя увидеть в госпитале, такое нельзя увидеть на месте преступления. Это было место преступления против Бога и вселенной. Я не мог принять факт, что человек - апогей Божьего творения подвергался таким мукам.       Я попытался что-то сказать и расспросить солдат вокруг о случившемся, но увидел рядом бронированную мотокарету и следы крови и мяса на шине и земле. Мои тщетные попытки вымолвить хотя бы единое, жалкое и бесполезное слово кончались лишь чем-то похожим на плач. Как больная шавка я скулил над умирающим, из-за чего он начал кричать еще и на меня.       Кучка солдат обсуждала что-то неподалеку, не обращая на меня особого внимания. Я не слышал и не хотел слышать их разговоров, иначе мой слабый мозг взорвался бы от единовременной нагрузки.       Неожиданно, когда один из них поднял руку и громко что-то сказал, все остальные замолкли. Солдат в серой форме (как и все прочие) с нашивками в виде черных капель на груди (отличительный признак медика) пожал плечами.       Я, стоя на коленях возле плюющегося и уже хрипящего бойца с непониманием поднял мокрые глаза, когда услышал шаги. Высокий амбал, которому форма была немного мала, замахнулся своей потрепанной винтовкой и ударил твердым железным прикладом прямо по бедру больного. Тот взвыл и начал захлебываться в собственных ощущениях, не в силах вымолвить ни слова, но лишь плакать и безысходно выть всеми связками сгнившего от отчаяния горла.       Еще несколько ударов и крики временно затихли, так как у раненного вывалился язык. После третьего удара я кинулся на амбала и принялся молотить его по бокам своими хилыми ручонками. Я кричал что-то про предателя... или шпиона, не помню. Только сейчас заметив мое присутствие, все солдаты как дикие звери ощетинились и после пары их ударов я упал на землю и в секунду перестал видеть свет.

***

      Меня отнесли в форт, после чего я приходил в себя и объяснялся перед капитаном Жемери. Как я услышал позже, бедняге оторвали ногу и увезли в тыл. Я очень расстроился, но ничего не сказал. Эту новость рассказывали так буднично и спокойно, словно шутили и обсуждали погоду. Я твердо решил, что никогда таким не стану.