Исповедь

ГЛАВА II

Исповедь

      Первые пара недель на фронте пролетели как по щелчку. С каждым днем меня все меньше тошнило, легкие больше не горели от запаха пороха. Я начал курить. Без сигарет на фронте прожить было ровно столько же шансов, сколько в лесу без еды. Они помогали мне переключать рассудок на поглощение табака вместо безостановочных наступлений.       Недавно дослали оставшиеся элементы формы, которые не успели скроить до нашего отправления.

***

      Длинные, резиновые перчатки по локоть были призваны защищать руки от ядов. Шинели и робы в рукавах стягивались плотной тканью, будто жгутом. Иногда больно давило. Но делать было нечего. Плотные, будто брезентовые шарфы раздражали кожу (хотя и меньше, чем хлор). Маски приглушали наши голоса и нам приходилось переходить на крик чтобы звуки молитвы доходили до ушей солдат всего в пяти молье от нас.       Сапоги мне понравились, они высокие и издавали приятный звук при ходьбе. На мощеных дорогах наш отряд звучал как табун коней (хотя при наступлении это было несколько неудобно). Штаны не давали коже дышать, от чего даже небольшие броски из траншеи к позиции под боем ощущались как марафон. Нижнее белье все перервалось, а новое не слали. Приходилось обходиться тряпками, но долго так было не протянуть.       Шлемы выдали тяжелые, орлы были позолоченными, но сделаны из алюминия, и моментально потрескались. Шпилей как у солдат не было. Только это и повязки отличали нас от войск рядовых.       Пока мы идем, каждый нет-нет да засмотрится на нашу форму. У контуженных был страшный взгляд. Они будто видели в нас les demones. Но еще страшнее у мертвых. Бог покинул их, в их глазах не было ничего. Зрачок и радужка. А в чем смысл глаз, если они лишь отражают свет? Мне было дурно осознавать, что люди могут лишиться возможности созерцать Творенье Божье: слепой — все равно, что мертвый. Я часто молился за их души.       В деревнях по пути часто встречались тефельи, если их не успевали подорвать гантийцы. Каждый вечер я повторял одно и то же на новолардийском, кончая молить словами «Закляни сердца наши, Martre Sankut, на силу в вере и твердость в словах, несущих глас и промысел твой. Omeni.»

***

      Но помощи это не приносило, как я понял по последующему опыту. Несмотря на то, что наш взвод был объектом для сухих насмешек и желчных плевков, я сумел побрататься с несколькими ребятами из 103 пехотной дивизии: мой ровесник, глуповатый Шерми, заботливый отец двоих девочек Франц и бедняга Жизель, которого постоянно подкалывали за его женственное имя и внешность. Мы все перезнакомились случайно в течение каких-то пары дней.       У нас был небольшой перерыв между бросками, так как мы обогнали нашу основную линию наступления. Имея три-четыре дня в кармане, мы бегали в соседнюю от нашего форта Ардуа березовую рощу. Затупившимися штыками было сложно пробивать кору деревьев, но когда это получалось мы пили безумно вкусный березовый сок. Как я позже узнал, тут было большое предприятие по его добыче, до того как его разбомбили.       Мы набирали сок в банки и даже умудрялись обменять его на сигареты у обезвоженных истощенных однополчан.       Кора деревьев также была очень удобной для игры в карты. На траве и земле карты безостановочно вязли и переворачивались, из-за чего играть было невозможно. На коре получалось спокойно раздать и класть их без страха потерять в грязи.       Никто из ребят не выделялся какой-то особенной историей. Все они были обыкновенными, даже относительно меня. Шерми не смог поступить на судью, из-за чего пошел в армию от нечего делать. Жизель хотел доказать себе и окружающим, что он достоин зваться мужчиной. Тогда я очень сильно уважал его за это решение. Франца не должны были призвать в армию, так как его жена была беременна третьим ребенком, его первым сыном. Отцов трех и более детей в нашей стране не могут мобилизовать, но поскольку сын еще не родился, Франца сумели забрать в армию. Но он не отчаивался, он воспринимал войну как повод стать героем для своих детей.

***

      Странно вспоминать об этом сейчас, после всего со мной произошедшего. Когда кончился полунедельный перерыв, мы должны были форсировать противника на реке Анц. По плану, от нашего взвода священников требовалось «не лезть под ноги и помогать уносить раненных». Мы были балластом, который как-то пытались пристроить к остальным воинским частям.       В ночь перед наступлением я слышал хриплые крики и оживленные страстные споры с упоминанием «святош». Многие из спорящих желали нам скорой смерти, затем все вместе поддакивали и мерзко хохотали. Я помолился за их души, и за здравие моих товарищей.       Утром, часа в четыре, капитан отдал сигнал и весь форт пришел в движение. Один ряд за другим выбирались из окопов и бежали к реке, следуя плану вышестоящего командования. Половина нашего взвода вышла посреди наступления, оставшаяся половина в самом конце. Я был в середине. Каждые несколько секунд я слышал вопли и бульканье жидкостей, плещущихся из артерий и пробитых надутых от газов желудков наших солдат.       Мы продвигались, капитан подбадривал солдат позади. Начался ужасный гам, ощущающийся как топот дюжины слонов по голове. Земля неприятно хлюпала после недавнего дождя.       Я терялся по дороге вперед, как и большинство моих церковных братьев. Нас постоянно гнали вперед и сбивали с ног пробегающие мимо бойцы. Они все были грязно-серые, злые и громко кричали, словно какие-то дворовые кошки.       По дороге мы постоянно поднимали раненных и мертвых. Раненные в бою мне казались в сотню раз страшнее. Они бились, брыкались, вырывались и кричали либо проклятия, либо молитвы. Крики часто не были разборчивыми, так как связки их свистели словно детские дудки. Неописуемое зрелище: бесчеловечная мясорубка под звуки детского духового оркестра, представьте это у себя в голове.       Когда мы добрались до реки, переходить ее было очень сложно. Мосты были сломаны или подорваны. Один оставшийся оплот в тот момент только что развалился, сбрасывая с себя бедных бойцов, ломающих себе позвоночник от столкновения с мелководными камнями.       Мы пробирались по самому мелкому участку Анца. Я старался не смотреть вниз. Иначе я бы увидел все, что происходит в воде. Вокруг нас плавали кучи трупов, словно гигантские мерзкие водомерки. Ошметки чьих-то легких, печени и конечностей постоянно касались моих бедер, из-за чего у меня внутри холодело и начинался кашель, перерастающий в изжогу. Один раз я все же посмотрел под ноги. То ли мои глаза устали держаться наверху, то ли я внутренне почуял тревожное предзнаменье.       Мимо меня проплывал Шери. В его груди и шее были пробиты небольшие отверстия. Судя по тому, что кровь почти не шла он был убит в самом начале наступления. Когда вода набралась через его шею, она перевесила и он частично ушел под воду, образуя небольшие водовороты под поверхностью реки. Знаете, когда вы сливаете воду в ванной, у отверстия внизу ведь происходит то же самое?       После, я увидел, как медики несли Франца. Он был забинтован, на ногу была наскоро наложена шина из шомполов и рваных тряпок. Но я увидел, что несмотря на всю его мертвецкую бледность, он дышал и что-то говорил. Я не верил в то, что говорю, но по дороге больным от горя шепотом молился, чтобы дети его могли услышать о подвигах своего отца.       Жизеля я так и не увидел. Он был в отряде на западном крыле наступления. С той стороны была артиллерия. Я хотел верить, что он сбежал в лес, дезертировал. Но все вокруг давило на меня фактом того, что вероятнее всего его просто невозможно опознать. Ведь никто не будет собирать воедино небольшие темно-кровавые куски солдат.       Я ждал, когда Жизеля найдут, но по прошествии дней трех я понял, что это гиблая затея. В ходе этого форсирования погибло 40% нашего батальона. Капитан сменился, так как предыдущего, видимо отстранили от командования. Я больше не играл в карты.

***

      Однако, на этом жизнь не заканчивалась. Как минимум моя. Я все еще был частью священного взвода и от меня требовалось исполнение моих церковно-служебных обязанностей. Я принимал исповеди, помогал вести старшим по сану небольшие службы и ежедневно молился. Хоть и редко, но к нам приходили бойцы, желающие искупить грехи. Обычно ими занимались старшие, но я периодически мог им помогать.       Я сидел в блиндаже, оборудованном под тефелью. Все как в настоящей: приглушенный свет, запах восковых свечей и блестящие в свете слабого огня образы и сцены из Сувилатты, обрамленные в золотую пафосную раму каждая. Мне никогда не нравились эти дорогие удовольствия для больших тефелий. Все это золото лишь создает огромный слой между нами и образом Мартра, на который мы смотрим.       Постучался человек. Я был один, и старших по сану не было. Я открыл небольшую деревянную хилую дверцу, еле держащуюся на великой силе пары-тройки ржавых гвоздей.       За ней стоял солдат. Он был без каски и в обычной сероватой боевой форме, посему нельзя было рассудить о его звании. В этот момент он был просто бойцом. Не офицером, не генералом. Его лицо было искажено бессмертной людской тоской, которую можно увидеть на каждом лице в мире. Никто из людей не учился правильно тосковать, но все, вне зависимости от национальности, расы или пола знали это выражение. По лицу солдата нельзя было узнать ничего, кроме того, что он на грани.       Его руки безостановочно потрясывались, равно как и краешки губ, пытающиеся вежливо улыбнуться, но терпевшие поражение перед выражением бездонного горя.       Я стоял молча. Солдат также не осмеливался начать беседу. Спустя минуту или около того он прокашлялся. Может, от ужасно запыленного блиндажа-тефельи, а может от поврежденных золой и пеплом от артиллерийских залпов легких. Но я очнулся. Резким движением пригласив его внутрь, я закрыл за ним дверь и пошел в «комнатку», ограниченную небольшой грязной черновато-синей тряпкой, служившей барьером для всего, что находилось внутри.       Мы оба сели на кривые табуретки. Я садился аккуратно, боялся получить занозу или порвать итак потрепанную форму. Боец же упал как подкошенный. Я предложил воды, ответа не последовало. Трясущиеся руки его поднялись к лицу. Под ногтями было столько грязи, что невольно хотелось сморщиться и чихнуть. Сам он был также немыт и пах потом и чем-то, напоминающим рвоту. Нельзя было его винить. В условиях Шивонлерских траншей не было возможности принять хороший теплый душ.       Я предложил ему исповедаться. Он дернулся сильнее обычного своего уже привычной мне тряски. Его глаза быстро забегали туда-сюда, будто в поисках разрешения. Я повторил просьбу, и солдат резко начал говорить.       — Я согрешил. Я грешен. Я поступил против Божьей воли. Я не вижу света, ждущего меня после смерти… Он не примет меня к себе. Моя душа останется гнить вместе с моим телом. — Голос его был хрипл и скакал. Солдат постоянно сглатывал, видимо, от большого слюноотделения ввиду стресса. Он пытался преподнести свои слова как нечто нормальное, обычное, но выходило у него плохо. Было отлично слышно как его голос постоянно норовит сорваться на крик и сам боец выглядел так, будто сейчас зарыдает.       — Успокойтесь… Подождите… Не спешите. Вы не знаете волю Мартра. Вы пришли исповедаться. Дайте мне помочь вам и разделить с вами ваш грех, дабы в вашем сердце осталось место свету Божьему. — Я пытался всеми силами успокоить его и заверить, что все будет хорошо. Обычно это помогало.       Глаза солдата резко скакнули вверх и взгляд остановился на моем лице. Он был безумен. Бедняга дошел до ручки. Его взор сверкнул, будто он зацепился за идею спасения за счет исповеди. Он начал отрывисто говорить       — Я… Мы пошли… О-оберлейтенант определил нас в отряд с Люсом, Джеромом и Тьянке. Мы пошли на вылазку з-за припасами. Я был главным. Мы вышли из траншеи вечером, когда уже стемнело… Я… Ну… Мы должны были обыскать амбар в деревне неподалеку. Н-но я подумал, что… Мы вместе решили пойти заглянуть в дома. Мы не знали, жил ли там кто-нибудь. Я не знал. Никто не знал. Нам не сказали. Я не хотел!.. Я не знал!..       Солдат перешел на крик. Его фразы перестали быть разборчивы и членораздельны. Его вой звучал словно крик раненого зверя, которого догоняет хищник. Это был крик безысходности. Из безумных, светящихся как лампочки глаз бойца пропал остаток огня, который был у него раньше. Он не верил, что может быть спасен. Но я не стал сдаваться.       — Успокойтесь! Бога ради, успокойтесь! Договорите! Вам станет легче, обещаю. Клянусь, Мартр прислушается. Я ваш посредник, внемлите же мне. Я заверяю, что Мартр готов принять к себе многих, и вы не исключение.       Солдат на несколько секунд утих, обрабатывая мои слова. И вновь он стал рыдать и выть, но в этот раз я мог разобрать его слова.       — Я убил ее! Мы пустили ее по кругу! Каждый раз, когда кто-то из нас получал ее на руки и начинал новый раунд мы делали засечки у нее на спине! Я не знаю что произошло… Я не видел женщину несколько лет, я не хотел… Я не мог ничего сделать… Я не виноват! Я не хотел! — Он слегка успокоился, и уже просто дрожащим голосом продолжал — Но когда она кричала мы ее не слышали… Мы продолжали. Мы продолжали бить ее по голове каждый раз, когда она подавала голос, пока он не ослаб. На ее крик пришло несколько людей. Старый инвалид и пара девушек. Мы устали после того, что сделали, и мы не хотели тянуть. Мы начали кричать на них, и когда они начали пятиться, мы целились штыками им в разные органы. Кто попадал точно в цель смеялся и радовался «победе». Они все лежали живыми, когда мы ушли. Они могут до сих пор быть живыми. Я не хотел… Я не хотел… Я не мог… Это не я…       К концу рассказа его голос ослаб и перешел в хрип. С каждым его словом мне становилось все более дурно. Меня начало тошнить. Я не знал, что ответить в данный момент. В ту секунду мне захотелось встать и убежать как можно дальше. Я боялся находиться в одном узком помещении с этим человеком. Я не мог выполнить обещание. Мартр не простит и не примет его к себе.       Голова начала болеть, виски пульсировали. Сначала я почувствовал ужасный гнев, затем отчаяние. Я не знал что сказать этому солдату. Я не мог сложить в голове два и два. В этой войне правы мы, разве нет? Всю жизнь я рос с этой мыслью, и на полит. подготовке нам твердили то же самое. Но ведь он наш солдат. Он не подослан. Он в нашей форме, говорит на нашем языке. Теперь я понял, почему я не мог никого в нем узнать. Он не был солдатом, не был безымянным бойцом. Он был безнадежным грешником. Выражение его лица уже не принадлежало тому, кто пошел на фронт несколько лет назад. Передо мной сидел тот, кто сам не верил в содеянное.       Он раскаивался, сидя передо мной. Из его глаз текли настоящие, человеческие слезы и изо рта исходил настоящий человеческий голос, который ему даровал Бог. Но я не мог простить его. Я должен был прислушаться к нему и простить, но я не мог. Я не был готов брать на себя такую ответственность. Я не понимал, почему Мартр позволил такому случиться. Но никто не собирался давать мне ответ и помогать. В семинарии нас такому не учили.       Я молча встал, как это позволял темный грязный блиндаж, и быстро вышел, тяжело дыша и кашляя. На корне языка я чувствовал сладкий и щиплющий внутренности вкус рвоты.

***

      Я убежал по тонкой вязи окопов метров на сорок и забежал в небольшое помещение, оборудованное солдатами для курения.       Я кое-как вынул пачку из самодельного кармана робы, и достал сигарету. Мне пришлось несколько раз поднимать ее с пола, так как мои дрожащие руки будто не могли выдержать ее вес, так как на них уже давил груз ответственности за грехи безымянного солдата. Я прикурил от небольшого факелочка на стене. Выглядел я, очевидно, ужасно жалко. Беседу со мной вести никто не желал, и все молча потягивали серовато-язвенный дым, после чего уходили.       Однако, рядом со мной бухнулся на землю взрослый, лет сорока пяти, солдат с треснутой каской. Его местами рваная борода выглядела так, словно он подрался с собакой.       — Buoneve, «святой сынок»! — Он ехидно поздоровался, сразу начиная с подкола. Я промолчал, не зная что ответить на такой комментарий.       — Ну, чего как воды в рот набрал? Может, я грехи искупить хочу! На спасение души кто последний очередь занимал? — Сказал мужчина и неприлично громко захохотал от своей шутки, в чем его поддержало пара человек, после чего, однако, ушли, оставив нас наедине.       — Остроумно. — Слегка осадил его я, боясь много говорить и спровоцировать его на какие-то действия.       — Чего это мы такие кислющие? Что, сердечные муки тяготят, крысеныш тыловой? — Он резко переменил тон и начал говорить угрожающе-недовольно — Мне видеть твою рожу раздосадованную противно после того, как я потерял почти всех братьев по оружию. А ты что? Вы там со своими духовничками бегаете между нами, мешаетесь под ногами и под пушки подставляете, чтоб вам пусто было!       Я опешил от такого комментария, но не почувствовал угрозы. Теперь человек выглядел глубоко несчастно. Я словно попал под горячую руку. Я захотел выйти на диалог.       — Как Вас зовут?       — Чего? Ты еще имя мое спрашиваешь? Порчу наводить будешь, монашек? — Он не доверял мне, но больше в его голосе не слышалось агрессии.       — Нет. Пожалуйста, мне нужно знать Ваше имя. — Я немного боялся и чувствовал себя неуверенно, но верил, что иду в правильном направлении.       — Шеймус Тюрдо. — Уже спокойно ответил солдат.       — Шеймус, а Вы исповедовались? Хоть раз в жизни? — Мне стало неподдельно интересно узнать его ответ       — Не начинай эту церковную хрень! Не хочу слушать. Давай еще, спроси, не хочу ли я поговорить об отце вселенной нашей Мартре? Боже. — Крайне недовольно сказал он в ответ. Видимо, сам он не в курсе тонкостей жизни священников.       — Вы очень зря говорите, что мы лишь мешаем и не знаем тягостей битвы. Вы сражаетесь с гантийцами на передовой у нашей границы. Мы же сражаемся с собой и вашими грехами на передовой у границы души.       Его лицо нужно было видеть. Он покраснел, будто хотел начать на меня кричать, но передумал и промолчал, обрабатывая информацию. Я спросил       — Шеймус. Могу я поделиться с Вами одной историей? Хоть я и священник, я также и человек. Я тоже не знаю всех ответов и мне тоже нужно делиться.       Шеймус помолчал несколько секунд, после чего кивнул головой.       — Вы клянетесь держать эту историю в секрете? Это жизненно важно для меня.       Ни секунды не раздумывая, уже заинтригованный мужчина согласился.       — Клянусь собственным сердцем.       Я кивнул и начал повествование. Лицо Шеймуса безостановочно менялось. Его выразительные, печальные, морщинистые черты постоянно отражали все, что творилось у него на душе. Его глубокие глаза то останавливались на моем лице, то бегали по помещению, то слезились и закрывались. Иссохшие от отсутствия влаги губы периодически подрагивали и издавали мычание, но сам солдат ни разу не подумал меня перебить.       Когда я закончил, мы оба глубоко вздохнули и просидели молча, куря, около десяти минут. Наконец, Шеймус разрушил страшное и полное мыслей молчание.       — Так, может и не прощать ублюдка? — Он взглянул мне в глаза — Я понимаю, что это долг и все дела. Но не все же заслуживают прощения. Это же идиотизм.       — Не надо так говорить. Прощение — это божий дар.       — А жизнь, которую он забрал у тех людей, это не дар?       Я замолк. Мне было нечем возразить. Он продолжил.       — У тебя же есть своя голова. Есть свое сердце, свой опыт. Свое мнение, в конце концов. Энто, конечно, славное дело, что у тебя в книжке написано быть добрым. Но мы на войне. Война — это тебе не мир. Это отдельная небольшая страна. На войне законов нету, кроме законов военного времени. Никакие божественные книги и философские рассуждения тут тебе не помогут, парень. Имей ты толику самосознания у себя в черепушке. Подумай, хотел бы ты видеть после смерти в чертогах Мартра это существо? Можешь наконец подумать и сказать, как ты бы хотел поступить?       Я не хотел. Это большой грех — ставить свою мысль выше мысли Бога, однако я не мог парировать слова Шеймуса. Это была секунда, когда мне пришла пора взрослеть и открывать глаза.       — Я не могу его простить.       — О чем я и говорю, сынок. — Он потрепал меня по плечу, серьезно глядя мне в глаза. — А теперь пойди и договори с ним. Кончай ныть и начинай делать.       — Да… — пространно ответил я, обдумывая его слова все больше и больше, прокручивая каждое предложение в голове по нескольку раз, от чего мой мозг горел, будто я натирал его резиной.       — Ой… Все равно ваш взвод терпеть не могу. Хотя тебя припомню, так уж и быть. Будь здоров. — Сказал Шеймус, приподнимаясь и уходя, так и не спросив моего имени.       Больше я никогда его не видел. Я даже не слышал, что с ним стало. Может, он умер в тот же день, может, дезертировал, может, прошел войну живым и здоровым. Так и происходило большинство контактов на войне. Мы были кучкой незнакомцев, связанных общим, навязанным нам «долгом» и несчастьем, беспросветным горем по нашему отдаляющемуся счастью.

***

      Я вернулся в блиндаж. Безумец сидел все там же. Глаза, изначально будучи словно песчаными, сыплющими беспокойные взгляды из стороны в сторону, прогорели идеей и надеждой на спасение и нынче были стеклянными, как у мертвеца. Он взглянул на меня, не меняя выражения лица ни одним мускулом. Я долго набирался сил, и пару раз неудачно начинал говорить, запинаясь, но в конце концов осилил фразу.       — Бог простит тебя и пустит в свой чертог, несмотря на все твои земные грехи благодаря твоему покаянию. Но я и все человеческие существа никогда не простим тебе твоих деяний. Никогда. Ты можешь жить спокойно, зная, что попадешь в объятья Мартра, но всегда помни, что ты пошел против всех нас.       Солдат, видимо, не знал что ответить, и не спуская с меня глаз, молча обошел меня и вышел из блиндажа.

***

      Меня отпустило.