Вердикт

ГЛАВА III

Вердикт

      Многое успело поменяться с того дня. Времени на исповеди и службы оставалось все меньше, так как от нас требовалось как можно дальше зайти вглубь территорий Гантии.       Наступления стали почти ежедневными, а иногда случались и по нескольку раз в сутки.       Наш взвод исполнял церковные функции лишь на бумаге, формально. На деле же нас запрягли бегать за припасами, а некоторые даже согласились помогать обстреливать вражеские позиции.       С каждым днем без молитв, наблюдая за фронтовыми буднями, созерцая богохульные зверства против людей с обеих сторон, я все больше сомневался. Я сомневался в себе. Я сомневался в Боге. Я сомневался в том, что я вообще живу, а не просто плыву по течению этой кошмарной, полной человеческих страданий реке. Я чувствовал себя душой, плывущей в Стиксе отдельно от остальных. Я до сих пор не был ранен, мои конечности целы. Единственное, что было разбито в прах - это мой хрупкий, хрустальный рассудок, не видевший жизни. Бог будто оберегал меня, обрекая на чудовищную пытку. Я не мог решить и понять, был ли я оставлен Мартром или он держал меня в этом аду насильно, дабы я платил по счетам всех грешников Земли. Я больше не был уверен, есть ли вообще этот Мартр?

***

      Каждая вылазка была сродни панической атаке. Я ненавидел противогазы. На полигоне все было по-другому. Небольшие мутновато-зеленые стекла, запотевшие от дыхания и горячих слез ограничивали обзор до жалких пары десятков градусов, из-за чего не было видно даже краев траншеи.       Стуча и хлюпая сапогами по мокрой и разверзнутой от разрывающихся бомб земле я ощущал себя зашоренным конем, бегущим неизвестно куда, подгоняемый тревожным хозяином, для которого лошадь была лишь смертным инструментом.       Я не ощущал никакого контроля над ситуацией. В любую секунду в меня мог попасть снаряд, но я бы даже его не увидел. Что уж говорить о том, чтобы услышать его свист на фоне ужасного гама и какофонии битвы.       Я безустанно молился и до боли кашлял от холодного пыльного воздуха, проникающего в мое разгоряченное от бега и молитв горло, в мои разорванные горем легкие. Каждая секунда без увечий ощущалась как небольшая победа.       Уши приходилось постоянно продувать, так как их закладывало от оглушающих звуков взрывов, треска бьющихся вдребезги пуль и дергающихся в металлической агонии затворов проржавевших пулеметов. Пробежка по открытому полю была похожа на ужасный по своей жестокости пляс, который мы танцевали так яростно, словно выплясывали в нем всю свою всепоглощающую в тот момент ненависть ко всему происходящему.        У нас не было четкой траектории. Мы бежали "вперед", но из-за отсутствия возвышений и ужасной однотипности зеленых, местами сгоревших кипарисов, мы не ориентировались в пространстве. Сколько бы я не молился, мне не становилось спокойнее. Я чувствовал себя заранее мертвым без присутствия Бога в моем сердце.       Я больше не был священнослужителем, несущим промысел Мартра на фронт. Я был чертовым штрафбатником, посланным на гибель ради секундного преимущества в безысходной войне со случайным врагом. Эта война - словно комар. Ничтожна, бесполезна, ненавистна и незначима, но по ее вине умирают сотни тысяч людей каждый месяц, она высасывает кровь целых народов. И никогда мы не перебьем всех этих мерзких комаров.       Я не выдерживал. Я рвал глотку, крича все проклятия, которые знал. Я чувствовал хлещущую в каждом сантиметре тела кипящую алую кровь. Я был отравлен жестокостью, рвущей мои артерии и виски, сжимающей мои легкие и выжигающей мне глаза своей злостной низкой природой. Я не хотел победить, я не хотел увидеть родителей, я хотел быть. Я хотел видеть свет, понимаете? Я не хотел закрывать глаза.       После вылазок я боялся спать. Я не мог избавиться от мысли, что больше никогда не раскрою веки. Я осознавал, что еще не погиб только от звуков артиллерии, торжественно запускающих громкие снаряды на грани разрыва барабанных перепонок.       Но постепенно желание быть утратилось на фоне фронтовых событий. Нас отодвигали вглубь территорий врага наши собственные отряды, гонимые правительством. После прорыва фронтовой линии мы попали в котел. Быть стало абсурдно и бесцельно. Больше быть не было смысла.       Никто из нас не понимал: зачем мы воюем? Никто даже не ставил себе этот вопрос. Никто не хотел. Эта война началась по привычке. Гантия и Шивонлерия настолько давно преисполнились низкой грязной ненавистью друг к другу, что воюют уже по инерции, не думая о первопричинах их конфликтов. И никакой Бог не остановил их. Нельзя было точно сказать: Бог ли виноват, что не прекратил эти войны или люди, которые войнами разочаровали высшее существо. А может никто и не мог остановить этот нескончаемый денно-ночной кошмар. Может, даже Бог, если он есть, не был в силах пойти против человеческой природы насилия. Но я верю в иное. Я верю в то, что люди могут менять мир под свои нужды. И не только мир, но и самих себя. Лишь необратимая мощь сострадания сотрет из нашей головы идею жестокости.

***

      Я начал писать эту исповедь, сокращенную автобиографию, духовный манифест, называйте как хотите, рано утром. Я сегодня снова не смог заснуть. Не мог избавиться от ощущения, что как только закрою глаза, снова услышу звук взрыва и испугаюсь.       На новость про прорыв линии все отреагировали по-разному. Кто-то воодушевился на "бой до конца", кто-то впал в отчаяние, кто-то был настолько избит последними событиями, что пропустил сообщение мимо ушей.       Однако я твердо для себя все решил. Я долго думал последние пару дней. Нет, я думал с тех пор как попал сюда. И ход моих мыслей был непредсказуем как торнадо.       Разрушительный вихрь мыслей с каждым новым витком разрывал мое девственное с детства сознание на все более маленькие кусочки. Но сейчас, как мне кажется, я достиг успеха. Мне удалось восстановить все мои беспорядочно разложенные в чертогах моего разума мысли в одно суждение, в один тезис. Я определился.       Новый капитан Фуалье (или Фурье?) сообщил, что сегодня двигаемся в сторону моря. Был расчет на то, что корабли доставят припасы и подкрепление.       Сейчас часы моего соседа по ночлегу Гюстава показывают 7:02. Хотя, если я правильно помню, они отстают на пару минут. То есть настоящее время около семи часов пяти минут. Через еще пять минут нас поднимут. Через пятнадцать мы все будем готовы. Через двадцать капитан даст сигнал и мы начнем рывок.

***

      Ошибся. Сигнал подали раньше, в 7:21. Черт с ним. Мне не к чему быть таким мелочным. Особенно сейчас. Мы начали движение, пока что спокойным шагом, однако все может быстро поменяться в любую секунду.       Если отвлечься от страстных описаний Гантийско-шивонлерской мясорубки, то сегодня очень даже хорошая погода. Прохладно, иногда до кашля, но очень красиво. Все вокруг идут с кислыми лицами и соленым настроем. Как лимоны, право.

***

      Мы кратковременно перешли на бег по приказу капитана и сейчас вернулись на шаг.       Я начинаю слышать отдаленные крики. Конечно, будто никто не ожидал противника у берегов моря.       Я больше не хочу молиться, я не верю в то что говорю. Даже если Бог, который сопровождал меня все это время есть, я не хочу врать в лицо нам обоим.

***

      Начался обстрел. Многие побежали врассыпную, пытаясь избежать кратковременной кончины от свинца в груди. Я впервые чувствую такое спокойствие, пока тихо иду по полю брани. Услышал недавно поговорку от отряда поживших вояк из соседнего окопа. "Суждено утонуть - от пули не погибнешь". Мне очень понравились эти слова. Вроде и воодушевляющие, а вроде и не внушающие доверия. А может мне и суждено погибнуть от пули. А может и нет.       Впереди видно море. Я уже видел море раньше, но не так рано утром и не в такой обстановке. Дикий пляж выглядит очень недружелюбно, но притягательно и умиротворенно. Смотрю на него и будто не был никогда ни на какой войне.       Неудобно писать на ходу, но варианта встать нету. Есть риск получить штыком за дезертирство и отступничество. Но это меня уже не пугает. Я сам решил что сделаю.

***

      Наконец, я вышел на передовую. Вокруг уже лежат десятки трупов. Видны даже остатки смелых гантийцев, выбежавших из укреплений. Артиллерии нету. Без взрывов и брызжущей во все стороны жаркой крови все наступление выглядит как игра. Человечки в сером бегут на человечков в черном и один из них падает, как собаки после команды "умри".       Я вижу ее. Наконец. Я уже начал переживать, что гантийцы впервые про них забыли. Я часто видел, как прочие обходили их стороной и ужасно боялись. Но мне она была... жизненно необходима.       Я встал перед противопехотной миной. За мной почти не осталось солдат. Капитан вроде как заметил мое замешательство и что-то крикнул. Конечно, я ему не отвечу, сколько бы он не кричал. Я уже все решил.       Я долго считал, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить. Для меня это был нерушимый постулат, аксиома. Однако, как вы видите, все имеет свойство изменяться. Даже с моим церковным узким складом ума я начал задавать себе вопрос: для чего? Каждый раз я отвечал по-разному. Меня начинали пугать мои ответы. И вот, прямо перед тем как я начал писать сей текст, я пришел к выводу: жизнь всех нас - абсурд. Мы изначально не имеем никакой цели, наше рождение лишено смысла. Мы все совершаем действия, мы все получаем информацию и учимся. Но в конце концов весь смысл этого заключается лишь в том, чтобы мы создали потомство и это потомство повторяло за нами. Мое решение не единственно правильное. Но я не могу смириться с тем, что я потратил огромный кусок моей бесполезной, бессмысленной, бесцельной, банальной, скучной, абсурдной чертовой жизни впустую. Я будто был сторонним наблюдателем, который был послан видеть и созерцать, а затем скорбить все оставшееся мне время, которое кто-то неназванный отвел мне на существование.       Я понимаю, что звучу как дурак. И что мои родители бы со слезами на глазах меня отговаривали. Но я сделаю так, как хочу. Снова прокручиваю в голове слова Шеймуса. Да, я понял его слова.       Заклинаю того, кто найдет этот текст, донести его окружающим. Хоть десять человек, хоть тысяча. Я хочу быть уверенным, что запутанность моей недолгой жизни непременно привнесла ясность и здравый смысл в жизнь ближнего.       Я слышу топот позади. Мне кажется, это по мою душу. Остается ощущение, что я сказал не все, но оставлю вам волю интерпретировать мои слова как прикажет ваша необъятно мудрая душа. Пора шагать. Абсурд наконец приобретет смысл. Здесь и сейчас.

***

ЭПИЛОГ

(Написан редакцией Kunstkraft Brd. в 1923 году)

      Как вы можете судить по прочитанному, записную книгу юного Остафа действительно нашли. По словам нашедшего ее гантийского сержанта, она будто светилась в лучах утреннего солнца ярче всего прочего на поле битвы возле форта Краунст. Самого автора опознать не смогли по очевидным причинам. Битва была неудачной для Шивонлерии. Большая часть солдат погибла, а оставшиеся несколько процентов были взяты в плен. После схлопывания котла на нашей территории, Шивонлерцы наконец заговорили о мире и, вскоре, в 1901 году был подписан Винуарский мир, действующий до сих пор.       Исповедь Остафа Хормека впервые была опубликована в 1899 году и возымела небывалый успех на прилавках книжных магазинов по всей Гантии. Многие читатели сопереживали бедному юноше до самого его печального конца. Текст произведения "Здесь и сейчас" стал настоящим антивоенным манифестом по обеим сторонам конфликта. Фраза "Лишь необратимая мощь сострадания сотрет из нашей головы идею жестокости" стала девизом миротворческой организации "Мы".       Несмотря на жестокость и безнадежность, пронизывающую весь текст, каждый из нас может вынести для себя нечто позитивное и ответить на вопрос: знаком ли мне такой абсурд?       Иногда надо возвращаться к этому вопросу раз в несколько лет, после больших жизненных изменений. Скажем же "спасибо" своим ближним за то, что вы можете найти в них смысл.

КОНЕЦ