Один

Сквозь такой туман даже костёр виден не так отчётливо, как хотелось бы. Хотя мне какой полумрак и хотелся. Для меня нет ничего замечательнее, ничего приятнее полумрака. В особенности, если это полумрак тумана. Представьте себе, вы лежите на высоком бревне и опустили руки в низкий туман. Медленными движениями пальцев можно почувствовать всю жизнь тумана. Кем он был до этого. А взамен он требует познать тебя. Но не для этого ли туман и нужен… Закрывая глаза я продолжаю видеть мир, но в других оттенках и палитрах. В другом фокусе. В другом стиле. Если раньше мир - сверхчёткая картинка на миллиарды цветов и оттенков, то с закрытыми глазами всё по другому. Всё снято на плёнку. Притом ранее засвеченную… Магическим образом наложенная на непригодную плёнку картинка состоит всего из двух цветов. Красный и чёрный. Белый уже устарел. Чёрному тоже пора устареть, но… Какого цвета тогда будут границы у предметов. И какого цвета будут границы новых границ? И вот, закрывая глаза на бревне я вижу всё, как в старом кассетнике. В границах три-на-четыре. И в эти границы как-то умещается весь туман леса. Все затоптанные грязевые тропинки, разбухший мох. А самое главное - с другой стороны костра - сам туман. В образе психиатра. Со сплетёнными в косичку ногами, раздробленным черепом, вукрученными руками, обрубками пальцев, между которыми зажимает ручку. И хоть он и сам полностью поломан, он говорит: — Давай. Говорит. — Расскажи мне. В таких ситуациях молчать - неуважение уже к самому себе. Поэтому я тихо тяну руку к несуществующей лампе, выключаю несуществующий свет, и несуществующе говорю: — Нет. Увы, я себя не уважаю. И в этом и заключается проблема, тезис, и аргументация. Я устал от себя. Туман берёт ковш с земли. — Я сделаю холоднее, ты не против? Я киваю. Пусть. Он отливает из ковша на костёр. Самую малость, на окраинные камушки. Становится холоднее. Внутри меня заложена бомба. Неприглядная бомба, которая рванёт только если сильно ударить по психике. Туман гадает: — Тебя не надо нервировать? Нет, говорю, меня надо ограничить. Ограничить в общении с самим собой. Не давать мне повода думать о себе. Не давать повода продолжать существовать вне тумана. Существовать вне красно-чёрных кассет. Именно поэтому я и живу в лесу. Я не лесничий и не отшельник, не маньяк и не Уолден. Я просто хочу быть предметом. — Хм, не вижу в этом ничего плохого. - говорит Туман. — Конечно. - отвечаю. — Не смешно. - взгрустнул он, ощупывая раны. Недавно туману выкололи глаза отвёрткой и вставили маленькие мешки с песком. Теперь они зарастают бровями из мха. Песок уже отсырел, в нём завелась новая жизнь. Из левого "глаза" по чуть-чуть пробивается на красный полумрак маленький цветочек. — Дай ему имя, - говорит, - Ему нельзя вот так… просто… нужно имя. Ох уж этот дым. И вот теперь у цветка есть имя - его зовут Лисоед. Пусть будет так. Я говорю: — Отныне он Лисоед. И в этот же момент цветочек чернеет и вываливается из глаза. Туман плачет. — Уж лучше смерть, чем такое имя. Навзрыд произнесённые слова эхом оседают на угольках. А цветок, что упал прямо в огнище, теперь стал пеплом и удобрением. Так и я. Что? Вот. Так и я, говорю, лежу на бревне. Я стал удобрением.