Прощай, Сон мой

Спустя три года. Изнанка мертва. Навсегда. Погребена под слоями камня, крови и времени, которое для них, наконец, снова начало течь. Гермиона рассказала всё. До последней разбитости: про Амбридж, заточившую их с Тео в карманной тюрьме проклятого замка; про Сыворотку Правды, которой спаивали участников Отряда; про смерть Лаванды, которую она так и не смогла спасти. Макгонагалл слушала молча, пальцы её побелели на подлокотниках кресла. Дамблдор, казалось, постарел за один вечер на десятилетие. Амбридж получила пожизненное в Азкабане. В окружении дементоров, напоминающих тех тварей из Изнанки. Был созван Орден Феникса. Гермиона, как всегда, пришла с ответами. Только теперь эта правда стоила ей всего. Крестражи. Улики. Связи. Цепи. Она вытащила будущее из грязной бездны руками, покрытыми шрамами. Второй магической войны не случилось. Благодаря ей. Но в Хогвартсе она больше не могла оставаться. Эти стены шептали ей по ночам ртами замурованных трупов. Ступени отзывались эхом чьих-то криков. Даже библиотека пахла гниющим деревом и страхом нового магического выброса. Она и Тео сдали СОВ и ЖАБА экстерном. Без оваций и выпускного. Без необходимости объяснять, почему они не могли больше стоять под этими башнями. Они уехали. Город назывался Льюис. Старый, каменный, почти забытый уголок Восточного Сассекса. Там пахло деревом и дождём. Там дома были с черепичными крышами, почти все не выше двух этажей. Вечерами слышно было, как по стеклу барабанят ветки каштанов, а по мостовой тихо стучат копыта. Местный фермер каждый вечер прогонял лошадь домой. Квартира была под самой крышей. Стены наклонялись, словно оберегали их. Потолок скрипел от дождя. В одной из комнат Гермиона устроила себе библиотеку, вечно содержащуюся в беспорядке. Тео иногда оставлял на полях её книг чернильные каракули с вопросами и шутками. В этом была их свобода. Быть вместе без прикрас. *** Поздний летний вечер в Сассексе, уже начавший немного пахнуть осенью, был наполнен тишиной. Той, что приходит после долгого шторма. Воздух всё ещё хранил отпечаток дождя: пахло мокрой листвой, можжевельником и расколотым озоном, а над тёмной изгородью деревьев на горизонте золотились последние трещины расступившегося неба. На кованом балконе под самой крышей старого кирпичного дома, окружённого садом и лавровыми кустами, сидел Теодор Нотт. Его длинные ноги, теперь с лёгкими, почти незаметными протезами ниже коленей, лениво свисали между витиеватыми прутьями. Он держал между пальцами привычную отныне фиалковую сигарету. Дым извивался в воздухе, во тьме его зрачков. Его кудри, чернильные и непослушные, растрепал ветер. Пальцы чуть подрагивали от вечернего холода или воспоминаний. Он смотрел в пространство, не фокусируясь на деревьях или небе. Сзади, из затемнённой комнаты, скользнули мягкие, почти бесшумные шаги. Тео успел быстро затушить сигарету о подошву чёрных оксфордов. Гермиона Грейнджер-Нотт. Невыносимо родная. Та, по которой его жажда неистленна. Она вышла к нему босиком. На ней были короткие домашние шорты и тот самый растянутый слизеринский свитер, что однажды спасал их от плесени и забвения в Изнанке. Ткань мешком висела на её хрупком теле, подчёркивая округлившийся живот. Он был ещё едва заметен, но Тео чувствовал его кожей, сердцем, которым хотелось только одного. Оберегать. Девушка без слов опустилась рядом. Теодор сразу же приник к ней, уткнувшись лбом в её колени, вдыхая знакомый грейпфрутовый запах с нотками старых книг и чернил. Их дом. Он провёл подушечками пальцев по её животу, обрисовывая невидимые круги. В её взгляде была мягкая, беззвучная нежность. — Всё же... — прошептала она, склонившись к нему, — помнишь, как ты говорил, что хочешь остаться там навсегда? Парень усмехнулся, но не поднял головы. — Тогда я думал, что другого места, где я могу быть с тобой, — нет в этом мире, — ответил он. — А теперь... Я бы остался только в тебе. На её безымянном пальце блестело фамильное сапфировое кольцо семьи Нотт, мерцающее в сумраке так же, как сияли когда-то глаза его матери на старом портрете в заброшенном поместье. Они оба знали. Изнанка сгинула, но не исчезла. Она впаяна в их ДНК, в сны, врезана в их кости. В то, как Гермиона всё ещё вздрагивает от звука капающей воды, и как Теодор не может смотреть на мрак, не думая, что тот дышит, хватаясь за кинжал, лежащий под подушкой. Изнанка осталась инициалами на ключицах и вечным шрамом на ребре. Но теперь они жили. Они любили. Они строили мир из обломков, и ведь, возможно, именно поэтому он становился прочнее. Тео поднял взгляд, встретился с её медовыми радужками, переплетая их пальцы, шепнул: — Когда ты рядом... неважно, откуда мы вернулись. Главное, что мы выбрались. И что мы теперь неотделимы. Гермиона склонилась, вглядываясь в его до агонии родные васильковые глаза, находя отражение мрака Изнанки, зеркалью заклеймившееся и в ней. Лёгкий, смазанный поцелуй на зажмурившийся в смущении глаз. И это было важнее всех побед. Когда двоим больше не надо бежать.