Сгорая в беззвучии

Тео отставил пустой бокал, и тишина вновь обволокла заброшенный кабинет. Только лёгкое потрескивание из-под котла напоминало о глинтвейне, который ещё хранил остаточное тепло их объединённого касания. Гермиона всё ещё сидела на столе, с подтянутыми к себе ногами, уронив взгляд на свои ладони, ловила фантасмагоричное ощущение ожогов, оставленных ноттовскими пальцами. Нотт отвернулся, достал из кармана рубашки тонкий маггловский свёрток с табаком. Провёл по старым коробочкам с ингредиентами, заставляя вековую пыль взметнуться в воздух запахом прошлого. Он выбрал можжевельник и фиалку. Фиалку из-за Гермионы, которая однажды, ещё в Хогвартсе, пахла ею, когда проходила мимо. Сладкий, тягучий запах, тогда прочно застрявший у него под кожей. — Ты серьёзно собираешься это курить? — с улыбчивым укором спросила Грейнджер, наблюдая, как он ловко сворачивает сигарету прямо на перевёрнутой крышке одного из старых сундуков. — Удивлена? — Не то слово. — Она вытянулась и уселась поудобнее, наблюдая, как он подносит огонь к краю бумаги, — пламя вспыхивает почти неестественно ровно. — Ты же чистокровный... да ещё и Нотт. Затянулся и выдохнул медленно, позволив дыму раствориться в тёплом аромате цитруса и специй от глинтвейна. Комната наполнилась чем-то почти уютным, почти домашним, почти... неправдой. — Каждое лето, — начал Теодор тихо, глядя на висящие в воздухе клубы дыма, — я сбегал в маггловский Лондон. Сначала один. Потом пытался утянуть Блейза. Иногда даже Драко. Пэнси шла, если был хороший кинотеатр. Не для того чтобы бунтовать. Просто... дышать. Опустил взгляд, задумчиво теребя сигарету между пальцами. — Понимаешь, хоть отец и учил меня выживать, но даже он... — Тео с трудом выдохнул. — ...он меня боялся. Не меня как сына, а того, кем я мог стать. Так что всё было... строго. Маггловский мир же был как окно наружу. Где можно просто купить мороженое и не думать про оборону. Девушка молчала. Потом вдруг сказала: — Понимаю. Обернулся на неё. — Понимаешь? Она кивнула, чуть неуловимо. Свет от свечи мягко вытачивал тонким янтарём её профиль. Кучерявые волосы немного растрепались, распушившись от готовки, тень от носа ложилась на губу, которую она прикусила. — Мне иногда казалось, что в нашем мире нельзя дышать. Даже в детстве. Что я всё время должна быть полезной. Лучше всех. Иначе... меня перестанут любить. А с магглами по-другому. Слишком по-другому. Но по-настоящему. Они снова помолчали. Сигарета медленно догорала, дымилась тонко и сладко. Манко. Внезапно гриффиндорка выхватила у него одну из скрученных сигарет. Тео вопросительно вскинул брови, но не стал отговаривать. Она повертела сигарету в пальцах, пробуя угадать, где тут можжевельник, где фиалки. Смолистый запах уже проник под ногти, будто впитался в кожу. Нотт мягко приблизился к ней, немигаючи не отрывая взгляд от задумчивого девичьего лица. В этом неловком свете свечей лик Тео переламывается в светлую, дрожащую улыбку. Их губы сталкиваются. Мягкие, с искусанными. Вязкая сырость стен отходит на задний фон — остаётся только жжёный сахар на губах и цитрусовые ноты в лёгких. И кажется, будто она отражение твоей души. Оставляя горячие поцелуи по линии роста волос. Опускает ладонь на талию, большим пальцем выводя узоры, оглаживая самолично нанесённый шрам на её рёберных костях. — Я, пожалуй, пойду в душ, — рвано оторвавшись, выдохнула Гермиона, плавно соскальзывая со стола. Тео чуть приподнял бровь. — Сопроводить? Гермиона фыркнула, уже направляясь к двери: — С этим-то я справлюсь. Чаще мылась, чем варила глинтвейн, между прочим. Да и полотенце есть, в душе на втором этаже. — Хорошо, — кивнул парень, вставая. — Тогда я займусь делом. — Каким же? Он подошёл к столу, на который ставили глинтвейн, и сдёрнул в сторону пустые бутыли. — Есть зелье. Оно... реагирует на кровь и металл. Если его правильно заварить и настоять, то вполне сможет заменить проводник для магии. Даже кинжал становится чем-то вроде палочки. Не то же самое. Но достаточно. Сложное, конечно. Варится долго, и застаивается не меньше суток. Гриффиндорка задержалась на пороге. — Зелье Вандроса? Или ты хочешь использовать модифицированную формулу из «Грани Искусства»? — Первая часть — да, — признался Теодор. — Но ты ведь знаешь, что в «Грани» автор ошибся с пропорцией спикулы грифа. — Он не ошибся. Просто не учёл температуру варки в замкнутом пространстве. Если ты используешь его метод, добавь костную соль после третьего цикла, не раньше. Тео усмехнулся и покачал головой. — И почему я не удивлён, что ты это знаешь? — Потому что я всегда досконально изучаю информацию, — бросила с лёгкой насмешкой и исчезла за дверью, оставляя за собой аромат глинтвейна и фиалково-цитрусовую рябь. Он остался один в тусклом полумраке, среди пустых бутылочек и прокисших ингредиентов. Но в этот раз комната не казалась ему такой холодной. И Нотт принялся за варку. С надеждой, что это станет не только их оружием, но и путём к спасению. *** Оказавшись в ванной старост, Гермиона разулась, неловко стянула с себя ноттовский свитер. Чуть колючий, с его дымным можжевеловым запахом, который теперь, кажется, поселился у неё под ребрами. Полотенце из шкафа на втором этаже оказалось почти новым, с гербом Рейвенкло — должно быть, своеобразный «привет» из реальности. Замотавшись, она приподнялась на раковину, подогнув одну ногу под себя. Сигарета снова была в пальцах. Несколько раз она пыталась поджечь её невербальным. Но пальцы правой дрожали из-за перелома. Итог был неутешительным — короткие всполохи, чуть не подпалённые локоны, злое шипение. Но когда наконец слабое, но живое пламя вспыхнуло на кончике, она даже вскрикнула от восторга. Первая затяжка была резкой, можжевелово-смоляной, навевающей воспоминания о тлеющем лесе под дождем. Вторая уже мягче. Фиалковая сладость растеклась по языку, туманно кольнув в висках, заставляя всё вокруг на миг закружиться. Именно в этот миг послышались чьи-то шаги. Скрип двери, знакомый темп, затаённый, как в замедленном кадре. Теодор появился на пороге. Антрацитовый взгляд, как вечернее небо после бури, холодное и манящее. Гипнотическое. Он медленно подходил, в процессе небрежно расстёгивая рубашку. Приблизившись вплотную, облокотился о раковину позади неё, руки по обе стороны от её узких бёдер. Сигаретный дым закружился между ними, обволакивая сизой мерцающей вуалью. — Тео... — выдохнули порозовевшие от затяжек губы, не столько вопрос, сколько межрёберная пульсация. Он молча склонился, легко, почти лениво оттянул её нижнюю губу зубами, словно проверяя, выдержит ли она эту слабость. Пальцы его коснулись полотенца, и одним движением распахнули его. То с шорохом упало вниз, касаясь его ступней. Девушка осталась оголённой в холодном полумраке ванной, с сосками, чуть подрагивающими от контраста температуры и смущения. Он не дал ей даже попытаться прикрыться — только провёл пальцами по её выступающим тазовым косточкам, рисуя на ней невидимые символы, оставляя царапающие полоски, красные, живые. Клеймя. Затем Нотт наклонился, ртом поймал сигарету из её пальцев, не отрывая взгляда от её расширенных зрачков, и втянул дым. На вдохе грудные клетки обоих замерли. Сам воздух в ванной сгустился до их натянутых лёгких. Тео рывком притянул Гермиону к себе, вжимая пах между её бёдер. Грубо толкнулся, проминая ткань брюк до влажности. Губы скользнули к её тонкой шее, язык провёл влажную дорожку до ключицы. Челюсти сомкнулись, лаская слух ломким всхлипом. На коже остался карминовый след, который он тут же слизал. Щелчок молнии. И в следующий потерянный миг, в его глубоких, запаянных неживым содалитовым блеском радужек, он уже входил в неё длинным, яростным движением, вбиваясь всё сильнее, срывая стоны с девичьих губ. Гермиона цеплялась за холодную раковину тонкими пальцами, мокрая, дрожащая, едва удерживая равновесие. Из-за влажных шлепков и собственных криков она не сразу услышала чьи-то зеркальные шаги, до боли знакомые. В ванную вошёл... второй Теодор. Он остановился, поражённый. Смотрел прямо на себя, на того, кто был между её бледных ног. И тогда тот, внутри Гермионы, дьявольски рассмеялся с гулким шипением и резко, с влажным хлюпающим звуком, вышел из неё. Его тело растаяло дымкой и сгустилось уже перед настоящим слизеринцем. То был перевёртыш. На его кривящемся лице открывались десятки глаз — зрачки Гермионы, матери Тео, Драко, Блейза... даже Амбридж и Снейпа. Лицо разъезжалось, распадалось, являясь маской из плоти. Челюсти скрипели, расходясь в стороны. Тео не колебался. Отточенным движением вонзил нож прямо в глаз... в собственный, зеркально-выточенный зрачок. Один из тех, что смотрел на него с чужого лица. С лезвия капало ещё недоваренное зелье. Глаз зашипел, обуглился, воздух прорезал запах горелой плоти. Перевёртыш, с кинжалом, втесавшимся в череп, взревел и бросился вперёд. Теодор инстинктивно вытянул защитную вязь из рун, прикрывая Грейнджер, не замечая, как оступается на мыльной плитке и падает. Пришлось отползать. И тогда он пошёл ва-банк. Тео поднялся на колено, шатаясь. Тонкие пальцы, окроплённые багровым, вибрировали. Словно рисуя в раскалённом воздухе лезвием, он начал выжигать одну за другой руны. Латиница вспыхивала, разгоралась багровыми змеями, оставляя в пространстве следы боли и древнего знания. «Incidō. Exuro. Corrodo». «Dilacero. Umbra. Cruor». Плетения глифов пылали в воздухе ножевидными, искривлёнными письменами умирающего. Некоторые дребезжали. Режущие, вспарывающие, проникающие под кожу, шипели, вонзались в грудь перевёртыша, и тот заходился в удушливом, посмертном кашле. Перевёртыш захлёбывался собственной плотью. Его брюхо изгибалось в неестественных углах, из пасти вытекала чёрная слизь. Кожа пузырилась, лопалась, обнажая не мышцы, а гниющую пустоту. Он ревел чужими голосами — голосами Гермионы, Амбридж, собственной матери Тео, шепча их слова так, чтобы вшить до костей. Он почти был мёртв. Но. В последней, спазматической судороге он рванулся и ударил. Попал. Всё произошло слишком быстро. Жуткий хруст. Затем влажное бульканье. Клыки твари блестели в багровых лучах струящейся крови Теодора. Плоть лоскутами свисала с оборванных коленей, а дальше было ничто. Незастывающая ржавчина. Море, пахнущее железом, и проламывающая грудную клетку боль в стеклянных васильках. Нежная песня лилась аккомпанементом, отражаясь похоронной аллегорией. Сгнивающая тварь довольно урчала, поедая ноги Тео. Обрубки ниже искорёженных колен распластались по кафелю, кровь хлестала из разорванных вен. Перевёртыш рухнул, и его лицо, усыпанное чужими зрачками, расплавилось в бесформенное месиво, тая горячим мерзким воском. Нотт вскрикнул. Ужас осознания искривил грани реальности. Окропился смоляной бездной. И он падал назад, ударяясь затылком, посылая раздробленный платинум звёзд под закатившиеся веки. Оставаясь на спине в багровом, кипящем пеной море, которое ещё пару минут назад было внутривенно. Пытался дышать, но воздух не хотел заходить в рваную рёберную клетку. Он тянулся к своей Кучеряшке. Её едва бледные веснушки были самыми яркими звёздами в этом апокалиптическом мраке небес. Гермиона — оплот его одержимости в этом мире. И там, впереди, в её разбитых зрачках дрожали слёзы. Его рука, покрытая кровью до плеча, царапала плитку. Алая сетка капилляров лопнула, каплями чернил растекаясь в уголки синих глаз. Он шептал невнятно, отрывисто, с тяжёлым придыханием. Хотел произнести лишь имя... Но всё погасло. *** Она рухнула рядом с ним на каменный пол, колени скользнули по горячему багровому. Палочки у неё не было уже давно. Его — разлетелась в осколки у леса, и Гермиона осталась голой в своей беспомощности. Отчаяние рвануло внутри, разверзая воронку злости и ужаса. Бесплотные попытки вытянуть из хаоса мыслей одно-единственное заклинание, ту слабую надежду, что ещё могла удержать его здесь, на этом краю: — Vulnera Sanentur. Vulnera Sanentur. Vulnera Sanentur. Она не знала, сколько раз прошептала его в голове — десятки, сотни, тысячи. Казалось, целые часы она захлёбывалась этим заклинанием, выталкивая его в пустоту, в безмолвие Изнанки. И сетка мира вдруг содрогнулась. Сквозь её бескровные ладони прошёл второй за эту петлю магический выброс. Вены на её руках и шее вздулись и потемнели, словно омертвели. Магия обглодала её изнутри, вытянула силы, оставив в теле лишь пепловый скелет. Боль пришла мгновенно, затяжным, нескончаемым Круциатусом. Она рухнула на спину рядом с ним. В глазах стояла муть, ресницы слиплись от крови и пота, но сквозь них она видела: алые ручейки возвращались в его плоть, затягивая рваные края обрубков, оставляя после себя уродливые, страшные культи. Медовый взгляд остекленел, полон непролитых, застрявших в горле слёз. Всё, что оставалось, — это смотреть на мертвенно-бледный, залепленный засохшей кровью его профиль. Кудри Нотта сбились в багровые комки, прилипшие к коже. Дрожащая ладонь ощупала его лоб. Тот был ледяной, безжизненный. Рваный всхлип проломил клетку рёбер. Дрожащие пальцы осторожно отвели в сторону спутанную чернильную прядь. Склонилась ниже, уткнулась лицом в его ключицу. Выдохнула дрожью, и в воздухе мелькнул знакомый цитрусовый шлейф. Её и его собственный аромат, их общий призрак. Но теперь его давил, душил железный запах крови, выжигая в сердце сигаретные червоточины. Под её губами сплетение рёбер Нотта едва заметно дрогнуло. Сердце тонко билось за гранью осознанного. Пальцы Гермионы вцепились сильнее в его рубашку, как будто от этого зависела его жизнь. Её полотенце, всё ещё обвивавшее тело, напиталось его кровью и стало тяжёлым, как клеймо её предательства. Она шепнула или лишь мысленно произнесла лечащее заклинание ещё раз. И осталась лежать рядом с ним, прикованная к его телу посмертно кандалами, что не позволяли отпустить. *** По ту сторону измерения Изнанки... Луна шла босиком по холодным плитам внутреннего двора, держа в ладонях фонарь-светляк. Плащ скользил по камням, подхватывая сухие листья. Гарри шёл рядом, подрагивая от кусачих ветряных порывов. Вокруг Хогвартса уже тянулись туманы, а по чёрному небу перекатывалась луна-сирота. — Сегодня ночь всех исчезнувших, — молвила Лавгуд негромко, будто разговаривала не с ним, а с самими духами предков. Поттер глянул на неё сбоку, привычно не зная, стоит ли отвечать или нет. Заметил, как она замедлила шаг и замерла, приподняв голову. — Луна? Она чуть нахмурилась, словно вслушивалась в неслышимое. — Здесь... кто-то есть, — выдохнула облачко, и взгляд широко-распахнутых глаз на миг стал стеклянным, как у человека, ловящего отголоски чужого сна. Гарри прищурился в пустую библиотечную арку над двором: никого. — Только если мы собираемся разыграть Пивза, — попытался разрядить обстановку, усмехнувшись. Когтевранка вздохнула и снова пошла. Уже без улыбки, шутка прошла призраком сквозь неё, не зацепив. Минуты тянулись вязко, их шаги гулко отдавались в галереях. Парень уже пожалел, что согласился на вечернюю прогулку, когда Лавгуд вдруг резко остановилась, развернулась к нему и без слов схватила его за руку. — Эй! — он споткнулся, но послушно побежал следом, — Куда мы... Луна не ответила. Её светлые радужки светились упрямой уверенностью, и от этого Поттеру стало не по себе. Они почти бегом проскочили коридоры, мимо гобеленов и потухших факелов, и наконец оказались перед тяжёлой дверью кабинета защиты от тёмных искусств. Гарри вытер ладонь о мантию и уже вытащил палочку: — Она заперта, подожди... Но Луна просто толкнула створку ладонью. Дверь бесшумно ушла вглубь, словно давно ждала непрошеных гостей. Гриффиндорец застыл на пороге, удивлённо глядя на приоткрытую щель. — Эээ... А так и должно быть? — Нет, — спокойно ответила спутница, глядя в темноту за дверью. — Её уже взломали. Кто-то из них. В её голосе не было ни капли сомнения. Гарри впервые за вечер почувствовал лёгкий холодок между лопаток и невольно крепче сжал палочку. Луна села на корточки у порога, достала из-за пазухи знакомые очки. Нелепые, в ядовито-розовой оправе с вкраплениями фиолетовых блёсток. Цветные линзы дрогнули, поймав отблеск лунного света, длившегося из полузашторенных окон. Девушка медленно опустила их на переносицу и, напоминая Буклю на охоте, повела головой из стороны в сторону. Стёкла то зеленели болотной тиной, то вспыхивали золотистым огнём, отбрасывая блики на пыльные шкафы. Поттер, прислонившийся к стене, запустивший ладонь в свои и без того взъерошенные волосы, невольно восхитился их спецэффектами. — Govenum Revelio, — пробормотал он в полголоса. Синие искры прошли по полу, по углам и тут же потухли, не обнаружив никого. Луна тем временем сделала несколько медленных шагов, будто скользнула по полу, и остановилась у старенького патефона в дубовом корпусе. На тёмном дереве проступил странный пепельно-серый налёт, похожий на ржавчину, хотя металла там почти не было. — Это он, — тихая констатация не понятно чего. Гарри прищурился: — Что — он? — Портал, — ответила Лавгуд так, будто произнесла что-то очевидное. — Через него Амбридж заточила Гермиону... и Тео. Поттер поднял брови, не скрывая сомнения. Он бросил взгляд на патефон, потом на Луну. И вдруг вспомнил, что всё это время так и не избавился от сырого куска мяса для фестрала, который нёс из Запретного леса. Он положил его на край стола Амбридж с брезгливой миной. — И нам нужно... что, поставить пластинку и сыграть марш похоронный? — попытался пошутить, но, встретившись с её серьёзным взглядом, осёкся. В памяти всплыло заклинание, которому когда-то учила его Гермиона: древнее, почти забытое, показывающее скрытые свойства зачарованных вещей. Гарри порылся в хаосе на столе Амбридж и выудил из-под груды папок розовый парламентский пергамент с водяным знаком Министерства. Навёл палочку на патефон и, чуть хрипло, прошептал формулу: — Revelare Arcana. Пергамент и патефон нехотя вспыхнули размытым, дрожащим светом. Блики поползли по поверхности, и медленно-медленно, словно дрожащей рукой, прямо на розовом листе начали проступать буквы: сначала знакомый угловатый почерк Гермионы, затем иной, неразборчивый, чужой: «Гермиона Джин Грейнджер — LXXXIV. Восемьдесят четыре витка луны. Теодор Кантанкерус Нотт — XLII. Сорок вторая петля. Остальное время он был по эту сторону Изнанки...» Луна сняла очки и сжала их в ладони. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Начерченное будто дышало потусторонним, напоминая, что для кого-то этот день уже длился целые месяцы. *** Изнанка... Гермиона очнулась от удушья тишины. Воздух стоял тяжёлый, прошитый застывшей кровью. Сперва, с пропущенным ударом сердца, она не поняла — жив ли Тео. Подползла ближе, коснулась его шеи. Пульс бился едва ощутимо, мир цеплялся за него последними остатками веры. Кожа была ледяная, губы почти серые, восковые. — Потерпи... — глухо прошептала, оглаживая его заострившуюся скулу. — Я вернусь. Я обещаю, слышишь? Вернусь. Пальцы, озябшие и скользкие от крови, коснулись его холодной мраморной щеки. Понимание било наотмашь. Если задержится, то просто останется рядом и умрёт с ним. А ему нужна помощь. Переоделась быстро, почти бездумно. Полотенце, насквозь пропитанное кровью, упало на пол. Одежда, лежавшая на раковине, была влажной, тяжёлой, смоченной дыханием Изнанки, но сушить её уже не было смысла. В теле не осталось ни капли силы. Магию вырезали из её тела с корневищем. Механически подобрала из застывшей мазутной пены лезвие. Ласково огладила рукоять. Оглянулась в последний раз. Теодор лежал так тихо, будто стал молчаливой частью пола. И это ощущение, что оставляет его не как человека, а статую, сотканную из страха и холода, вывернуло внутри всё. Сердце билось криво, неправильно. Она бросилась вниз по лестницам, сбивая дыхание в хрип, и стены, будто чувствуя её спешку, начали смыкаться, искривляться, отбрасывать в стороны тени. Мимо пронеслись ядовитые фрукты, качнув ветвями, будто наблюдали. На последнем пролёте она почти упала на подкосившихся от усталости коленях, но влетела в распахнутую дверь кухни. Заплесневелые стены. Прогнившие столы. В воздухе стояла мёртвая тишина, и только с разделочной доски на неё смотрели пустыми, стекленеющими глазами обрубленные части какого-то несчастного домовика. — Притти! — разбито закричала, срываясь в истерику. — Притти, прошу... Ответом было только эхо. Но из тени, цепляясь за каменный пол, выползла крошечная сгорбленная фигура. Старая домовушка с дрожащими, обвисшими ушами и мутными глазищами. — Мисс Грейнджер... вам же не по вкусу моя стряпня, — прохрипела, скаля зубы в странной, почти человеческой усмешке. — Притти не думала снова вас здесь встретить. — Помоги, — выдохнула, задыхаясь. Сердце грозило сломать рёбра и истечь кровью. — Тео... он умирает. — Все умирают, — просто сказала Притти. — Здесь это естественно. Грейнджер шагнула к ней ближе, остро вцепляясь зрачками в сморщенное существо. — Я не прошу. Я приказываю. Эльфийка, лишь скарбезно улыбаясь, качнулась назад болванчиком. Гермиона не выдержала. Всё накопившееся — страх, усталость, вина — вырвалось одним безумным движением. Она схватила домовушку за тонкое горло и прижала к стене, чувствуя, как хрупкое тело трещит под пальцами. В кармане Адским пламенем жгло лезвие. — Хватит игр, — прохрипела, прошивая яростью. — Хватит! Эльфийка зашипела, извернулась, но гриффиндорка, на мгновение разжав глотку, успела ухватить лежащий на столе кусок — руку или ногу, она не разобрала — и запихнула ту в приоткрытый рот домовушки. Той даже закричать не удалось. — Хочешь есть? — язвительно прошептала Гермиона. — Тогда жри и слушай. Глаза Притти налились неестественно-жёлтым, но она дрогнула. Под выпуклыми веками мелькнуло что-то похожее на страх. — Что... прикажет мисс... — Помоги. Его нужно спасти. Эльфийка фыркнула, но дрожащие пальцы уже тянулись к магии. В воздухе запахло горькой гарью трансгрессии. — Куда, мисс? Гермиона на секунду закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло то место, где всё началось. Розовые стены, кружевные занавески, патефон, вечно крутящий старую пластинку. — В кабинет Долорес Амбридж. Воздух замерцал. Пространство смялось. И мгновением позже они упали на пол среди пыльных малиновых кресел и коробок с вязанием. Грейнджер тяжело дышала, чувствуя, как мир вокруг вибрирует, привычно не желая их присутствия. Тео лежал рядом, ещё бледнее, чем прежде, губы побелели, дыхание истончилось до еле заметного. — Зелья... — хрипло прошептала. — Найди зелья. Любые. Притти закряхтела, но метнулась к полкам, что-то шурша, роясь в ящиках. А Гермиона опустилась на колени рядом с ним и наконец позволила себе дрожь. — Я вернула тебя, — дрожа, сжимая его руку, — теперь вернись ты. Притти послушно, или, скорее, покорно, смирившись перед чужой волей, поставила перед собой флаконы, слипшиеся от времени, с мутным содержимым. Девушка прижимала Теодора к себе, чувствуя, как свинцовый холод от его кожи затекает ей в пальцы, внутривенно, в сердце. — Сначала кровь. Останови кровь, — и голос уже звучал не приказом, а молитвой. Эльфийка кивнула, вытянула ручку, тонкие скрюченные пальцы засветились тусклым зелёным светом. Он дрожал, словно свеча под порывом ветра. Заклинание сплелось. На мгновение показалось, что бледная кожа Нотта чуть потеплела, что под сомкнутыми веками дрогнуло что-то живое. По комнате прошёл низкий, влажный шорох, как будто кто-то скребся под полом. Тьма между стенами начала сгущаться, смеркутово пульсируя. И Грейнджер поняла: Изнанка — заметила. Зелёный свет под пальцами Притти задрожал и погас. Раны на теле Тео вновь расползлись, будто кто-то изнутри насмешливо сдирал зажившую корку. Кровь выступила ярко, свежо, зловонным металлом. — Нет! — Гермиона вскрикнула, хватая эльфийку за руку. — Ещё раз, быстро! Притти в ужасе посмотрела на неё, но подчинилась. — Vulnera sanentur! Свет вновь вспыхнул. Ярче, чем прежде. На миг всё вокруг озарилось, даже пыль в воздухе засветилась золотыми искрами. Но в следующее мгновение раздался треск. Из зеркала на стене вырвалась антрацитовая трещина, и воздух вокруг слизеринца заклокотал кипятком. Кровь, уже почти исчезнувшая, рванулась наружу потоком, против магии. Изнанка — сопротивлялась. Она не просто отбрасывала их чары. Она пожирала их. Каждое произнесённое слово заклинания возвращалось эхом, но уже чужим, изломанным, излинчованным. Будто сам замок шептал в ответ: нет, он — мой. Притти завизжала, отшатнулась, кровь пошла из её носа тонкой струйкой, но чернильной, густой. — Мисс... тьма не даёт... он уже наполовину там... — Заткнись! — девушка вытянула знобящие ладони, не думая, откуда взялись силы, и, задыхаясь, лихорадочно шептала над Тео: — Ex anima ad corpus! Ex anima ad corpus! Магия вспыхнула, как удар грома. Стены застонали, патефон взвыл низкой нотой, пластинка завертелась сама собой, издавая скрежет. Свет и тьма сцепились прямо над телом Тео, ткался клубок из энергии, из дыма, из звуков. Гермиону трясло, пальцы сводило судорогой, Притти упала на колени, закрыв уши. Воздух стал вязким, пах железом и гниением, но где-то под этим запахом, лёгкое, как шелест крыльев бабочки, почти неощутимое — дыхание. Одно. Потом второе. — Он... он дышит, — прошептала, не веря. — Он дышит! Но Изнанка не отпускала. На стенах проступали тонкие, вытянутые тени, будто кто-то протягивал руки из-за грани. Те тянулись к нему, к её Тео, к теплу, к неотнятой жизни. Гриффиндорка заслонила его собой, выкрикнула что-то. Уже не заклинания, а животный крик, в котором смешались отчаяние, гнев, любовь и страх. И на мгновение — лишь на одно — тьма отступила. Патефон замолчал. Воздух стал прозрачнее. А Гермиона, шатаясь, опустилась на пол рядом с ним, чувствуя, как каждый атом тела ноет от выжатой магии. Тео дышал. Слабо, рвано, но дышал. Изнанка стихла. Временно. Тишина стояла мёртвая, вязкая, как трясина. Теодор лежал неподвижно, грудная клетка вздымалась едва заметно. Девушка опустилась рядом, чувствуя, как мир вокруг всё ещё дрожит от недавнего выброса. Магия выжженно сползала с её кожи липкой усталостью. Умнейшую ведьму столетия ментально тошнило от колдовства. Притти тяжело опёрлась на стену, сжимая дряблыми лапками уши, будто хотела удержать внутри черепушку. — Всё... мисс... он будет... — фраза сорвалась, растворилась в воздухе, и гриффиндорка не успела обернуться, как старая эльфийка — просто... исчезла. Тьма беззвучно втянула её обратно в себя. — Притти?.. Ответом был лишь тихий, влажный хруст. И тогда — зазвучало по новой. Патефон, до сих пор неподвижный, мёртвый, вдруг щёлкнул. Игла сдвинулась, заскрипела, пластинка начала вращаться. Из ржавого динамика полился шорох, хрип, и голос... Непереносимо знакомый. Приторно-розовый, пропитанный ядом. — Ах, мисс Грейнджер... — тонкий смешок. — Вы всё ещё любите спасать безнадёжных? Даже здесь? Гермиона замерла. В груди, мёрзло скрутилась привычная ярость. Патефон был покрыт тончайшей плёнкой ржавчины, похожей на засохшую кровь, и при каждом слове ржавчина чуть шевелилась, будто недобитое живое мясо. — Вы, наверное, думали, что Изнанка отпустит вас, если проявите жалость? Ах, дорогая, тут нет жалости. Здесь — только равновесие. Голос Амбридж стал мягче, почти материнским. — Каждый виток луны требует платы. Ты спасла мальчишку, но теперь должна отдать часть себя. Или... кого-то другого. Пластинка издала скрежет, словно кто-то провёл ногтями по стеклу. Воздух в комнате сгущался, становился плотным. — Выбирай, Гермиона Джин Грейнджер, — прошипела Амбридж из недр патефона. — Ты всегда любила делать правильный выбор. На полу рядом с Тео шевельнулась тень. Она походила на Гермиону, до последнего движения, до линии плеч. Только без медовых глаз. Грейнджер медленно подняла палочку. Слабая дрожь в руке, слабый отблеск света на кончике. — Убирайся, — хриплый шёпот сорвался с зарубцованных губ. — Поздно. — едкий смех звучал панихидой. — Круг не завершён. Восьмидесятый виток ещё не спел свою песню. Патефон заискрил. Густой запах палёного заполнил лёгкие. Звук оборвался. Всё стихло. Лишь капли крови срезали тишину, падая с края стола на каменный пол. Гермиона медленно подняла взгляд. Патефон всё ещё беззвучно вращался. На его чёрной пластинке отражалось её лицо, но губы отражения шевелились. Не в унисон. Гермиона не сразу поняла, что именно не так. Патефон больше не издавал ни звука, но воздух вокруг него дрожал невидимой вибрацией, морозной и липкой. На мазутной пластинке что-то шевелилось. Гриффиндорка пригляделась и различила собственное отражение. Оно смотрело прямо на неё, но губы... двигались не в такт. Не её дыханию, не её мыслям. Медленный шаг ближе, чувствуя, как магия вокруг будто выстраивает прозрачную стену между ней и всем остальным. Лёд под кожей. Нервный трепет в пальцах. — Тео?.. — выдохнула, не веря, что сказала это вслух. Отражение едва заметно кивнуло. И тогда, точно сквозь слой воды, сквозь гул, похожий на биение сердца, прорезался его голос. Хриплый, как издалека, будто из подземелья, где нет времени. — Не останавливайся. — Не слушай их. — Каждый раз они делают то же самое... Слова рвались с треском, искажались, словно проходили сквозь боль. Гермиона судорожно схватилась за край стола, дерево под пальцами было ледяным, почти обжигающим. — Тео, где ты?.. Но отражение чуть приподняло руку. В том же жесте, как он всегда делал, пытаясь успокоить её. На ладони меркнули засохшие сгустки пепла. — Я всё ещё здесь. В другом круге. Ты — в восьмидесятом. Я — в сорок втором. Патефон коротко заискрил, и на пластинке проступили выжженные цифры — LXXXIV и XLII — словно подтверждение сказанного. Отражение наклонилось ближе, и теперь она видела Тео Нотта. Его морской взгляд был усталым, сотканным невысказанным. Кожа бледнее, чем у мертвецов, и губы, окраплённые миазмами тьмы, двигались беззвучно, выплёвывая последние слова: — Они переписывают нас, Гермиона. Каждый раз, когда ты думаешь, что спасла — всё начинается заново. Не дай им закончить восьмидесятый. Комната пошла рябью трещин. В стенах, в зеркалах, в её собственном дыхании. Патефон застонал, пластинка завертелась быстрее, и отражение стало расплываться, будто его смывает кровавый дождь. — Тео! — закричала Гермиона, ударив ладонью по крышке. Но звук поглотила пустота. И лишь на мгновение, прежде чем пластинка лопнула, Грейнджер услышала последний шёпот, похожий на треск огня: — Сломай круг, Гермиона. Или он сломает тебя. Патефон распался в сизую пыль. Воздух стал сухим и тяжёлым. На полу вокруг тела не очнувшегося Тео ореолом сочилась кровь. Раскраивая швы и раны, будто всё лечение Притти и её никогда и не существовало. Девушка стояла посреди комнаты, где каждый вдох был оскоминой в горле. Воздух вибрировал, держась на натянутой струне, готовой лопнуть в любой миг. Патефон исчез, но его голос. Этот мерзкий шёпот Амбридж, звучал мигренью в висках. Вился между стенами, будто сама Изнанка теперь говорила с ней. — Восемьдесят витков, мисс Грейнджер... — Вы так близки к совершенству. — Останьтесь. Всё остальное — ошибка. Она зажала уши, но голос был внутри. Тёк по венам, стачивая и стирая собственные мысли. Тео лежал рядом, неподвижный, как вырезанный из мрамора. Под его прозрачной кожей движение: кровь то возвращалась, то исчезала. Будто тело само не решило, быть ему живым или нет. Её заклинания не держались. Каждый раз, когда Гермиона мысленно шептала Vulnera Sanentur, плоть затягивалась на жалкий миг... а потом медленно раскрывалась новым рубиновым бутоном. — Нет. — качнула головой, сама не заметив, как слёзы скатились на подбородок. — Нет, я не позволю. Не ещё раз. Она подошла к слизеринцу, опустилась на колени, коснулась его виска. По её изломанным пальцам пробежала вспышка. Не магическая, а прошивающая кости болью, от которой хочется кричать. Изнанка сопротивлялась. Она чувствовала, как её магия утопает в вязкой черноте. Как каждая мысль соскальзывает с мозговых нитей. Как сам воздух глотает смысл слов. И эти сволочные, гнусные воспоминания о прожитом в этой искажённой реальности скользили по венам, хозяйничая с её телом, по ртутному выжигая остатки дыхания. — Сломай круг, Гермиона. Или он сломает тебя. Фраза Тео эхом прокатилась внутри черепа. Медовый взгляд скользнул ввысь. По стенам бежали трещины, что шли не наружу, а внутрь. Каждая, словно артерия живого организма, пульсирующая слабым, гнилым светом. И тут она поняла. Эта петля не закончится, пока они просто живут в ней. Пока они лечат, спасают, прячутся, надеются. Изнанка питается их надеждой. Она хочет, чтобы они верили. А потом — отбирает, вырезая лейкотомом хрупкий эфир их измотанных душ. — «Сломать круг...» — рвано выдохнула. — Значит, перестать подчиняться его правилам. Медленно поднялась. Тело ломило, волосы влажно прилипли к вискам. Сколько она уже не спала — недели, месяцы? Годы? Тысячелетия? На полу под её ногами кровь Тео растекалась медленно, собираясь в узоры. Почти красиво. Весь мир будто дышал ею. — Прости, Тео, — прошептала она. — Если я ошибаюсь, то пусть эта ошибка станет моей последней. Неловкий шаг к патефону, вид которого осточертел на пару вечностей вперёд. Из кармана выглянул обломок его ножа, засохший от зелья, что должено было стать оружием. Гермиона выжала последние крохи магии, и обломок засветился, ожившим металлом. Она знала, что делает. Она собиралась взломать саму петлю. Не выйти из неё, а растерзать выход голыми руками с пересохшими магией венами. — Frange circulum. Слова сорвались с её обкусанных губ бессильным шёпотом, но воздух мгновенно ответил. Тьма заклокотала, стены застонали, словно в них заперли тысячи голосов. Патефон или то, что от него осталось, снова заскрежетал, теперь всеми голосами сразу: Амбридж, Рон, Драко, Снейп, Тео, сама она. — Глупая девочка. Круг — это ты. И лишь на мгновение, прежде чем сознание оборвалось, Гермиона увидела заветное. Кровь под телом Тео исчезла. Он дышал. Он жил. А она — падала. Не в бездну, не во тьму, а в какую-то изнаночную ткань сна, где всё вокруг бьётся в судорогах распада. В каком-то отдалённом измерении ещё звучит патефон, шипя голосом министерской жабы: «Восемьдесят четыре витка луны… сорок две петли...» Слова тают, ломаются на полпути. Гермиона ударяется о камень, воздух вылетает из раскроенных лёгких, и сквозь завесу крови в ушах доносится родное до боли обращение: — Кучеряшка... Оборачивается. Тео падает следом, как сорванная тень. Его ноги распадаются в клубящуюся дымную мглу. Душа, лишённая формы, догнала тело, не желая отпустить её. Они вдвоём бегут. Неважно, по какую сторону круга. Туда, где всё снова рушится, и каждая ступенька будто сделана из крика. Они вдвоём бежали в новом, переломанном мире Изнанки. Каждый шаг был равен прыжку в пустоту, каждый вдох, прошит борьбой с тем, чего не существует. Мир вокруг был вывернут наизнанку: коридоры шевелились, потолок дышал, стены стонали голосами тех, кто остался. В беззвучии, где даже время казалось мёртвым, только его рука в её ладони имела значение. И пока они бежали по тьме, стук шагов отдавался рикошетом в висках, и карамельный взгляд Гермионы светился, будто крошечная вселенная, упрямо не желающая гаснуть. Нотт не хотел казаться слабым. На месте его колен были огрубленные культи, но, судя по нездоровому блеску в глазах, это его совсем не волновало. Частое дыхание убивало атомы воздуха. Парень бежал ровно, будто стараясь обмануть боль, но каждое движение было пыткой. На мраморных плитах за ним оставались кровавые следы. Гермиона остановилась, закутала его ноги тем самым свитером. После безмолвно прижалась со спины, уткнувшись лицом в позвоночник, вдыхая ставший таким родным и единственным имеющим смысл среди этого антрацитового мира мёрзлых каменных плит — запах жжёного можжевельника и васильковых полей. Пальцы, подрагивая, накрыли холодную ладонь Тео, чертя молчаливые узоры, сплетающиеся в клятвы, отдававшие тихой дробью в сердце, что не произнести вслух из-за их хрупкости и важности. Подобно хрустальным мотылькам, клятвы будут жить в их тьме, но при первых лучах солнца крылья сгорят, как и надежды в блеске глаз двух подростков, прижавшихся друг к другу на каменном полу подземелья.  А потом они снова побежали — держась за руки. Изнанка трещала. Сначала тонко, как лёд под ногами, потом с каждым рывком всё громче. Мир вокруг осыпался, ломался, отступал — не только потому, что Гермиона сумела разорвать узел чар, но и потому, что где-то по ту сторону, в реальном Хогвартсе, Луна догадалась. Она первой поняла ловушку. Её звонкий голос заставил Гарри выпрямиться. Они вдвоём рванули к Макгонагалл, которая уже вызывала Дамблдора. Когда тот появился, измученный из ссылки, воздух в комнате дрогнул. Дамблдор посмотрел на патефон, всё ещё шепчущий голосом Амбридж, и одним движением палочки открыл проход. Свет ударил изнутри, ослепительный, как рождение новой старой реальности. Гермиона поднимает взгляд и видит, как Изнанка осыпается пеплом. Они с Тео сжимаются в один силуэт, в одну тень, в одну мысль: вернуться. И когда вспышка света разрывает тьму, она успевает прошептать, не открывая глаз: — Не отпускай. Их обоих вытягивает наружу, сквозь рассвет, сквозь разлом. Туда, где снова пахнет дождём, утренним туманом и жизнью. Тео оглядывается назад — Всё прошло. Они с Гермионой остались.