1. Ведьма

Снег скрипит под подошвами потрёпанных ботинок со сбитыми носами и сломанной молнией на одном из них. Впрочем, это сейчас до лампочки - главное, убедившись, что брат ещё стоит у окна, провожая её взглядом, успеть сорвать шапку, запихнуть её в рюкзак, и впериться взглядом в одно из окон третьего этажа. Дождаться досадливого удара кулаком по рассохшейся раме и завернуть за угол, проклиная на татарском блядскую погоду, грёбаную школу и всё на свете. И убедившись, что брат уже не видит, натянуть шапку обратно - ибо бунтарство бунтарством, а уши все-таки мёрзнут. Утро, сумерки, дорога. А по дороге идёт она, Ленка. Ленка взрослая, Ленка злая. Под стать Казани - наверное поэтому сразу почувствовала родство. Злой город Казань. За каждым углом - неприятности. Ха: неприятности - это для девок простых, бабья пучеглазого. А для Ленки - драка: кровь, удары, и всё это - с отборными матюками, такими, коих из уст девчонки слышать неприлично и неправильно. Впрочем, Ленке насрать - как на большую часть условностей в этой глупой жизни. Из-за каждого угла летит вопрос: "Чья будешь?" А у неё - два ответа, по настроению: либо "Не чья!", либо "Чья надо!" Сбитые костяшки зажить не успевают: только покроются коричневой коркой, глядь - снова кроваво-красные следы на тетрадных листах расплываются. Кулаки загорелые, жилистые, цепкие, даром, что девчачьи. Шею правда сломать пока не может - сил не хватает. Но это не мешает ей сцепиться с Суворовым из параллельного класса, и валять друг друга по утоптанному снегу на школьном дворе, до тех пор, пока Тим их не разнимает. Тим. Брательник. Единственный, кого Ленка уважает. Бережёт и любит (сопливо звучит, да). А как иначе: брат же. Старший. Да не просто брат - он как батя ей. Фу, нет: от бати она кроме перегара да пьяных воплей нихуя не слышала. Вот Тимка - другое дело: с малолетства с ней: сначала - жопу мыл, пелёнки стирал, пока мамка с батей своей жизнью заняты были, водку глушили да по помойкам шарились. Потом - везде за собой таскал: Ленка бедовая росла, на минуту без присмотра оставишь - непременно куда-нибудь заберётся. Матери с отцом за ней глядеть не досуг - самим бы не сдохнуть. Вот и таскал Тимка её с собой: хоть на рыбалку, хоть на улицу к ребятне, хоть в лес на старом, насквозь ржавом велике. Так и росла Ленка - как телóк за маткой, везде за братом бегала. Тимка её и жизни учил: как с голоду не сдохнуть, как в обиду себя не давать, да и вообще, чë по чëм в этом мире дрянном, в который их по какой-то ошибке привели одну за другим: сперва Тимку, а ещё через пять лет - Ленку. Родили их отец с матерью от нужды - не от радости. В комнатушке грязного барака, среди алкашей, зэков и проституток они росли ребята - в стае таких же залётных, нежеланных пацанят и девок, детей неизвестных папаш и непросыхающих мамаш. Единственное, что было светлого в жизни - они друг у друга были: был Тимка у Ленки, была Ленка у Тимки. Так и жили - друг друга от отцовского ремня да материнских затрещин спасая, последний хлеб деля: каждый старался другому побольше отложить, чтоб накормить посытнее. Росли и мечтали, что круто жизнь повернётся, сменится всё. Сменилось. Тимка учиться уехал, едва Ленке двенадцатый год минул. Худо было обоим: один там с ума сходил - как там сестра младшая, краса ненаглядная. Другая всё письма строчила - где ты, мол, сокол ясный, не обижает ли тебя кто... Ленке самой не просто было - одна осталась: не к кому стало щекой приткнуться, никто доброго слова не скажет, по голове не погладит. Даже пить попробовала - в двенадцать то лет! А что, вон этим ханыгам хорошо как - бутылку накатят, и спят без просыпу. И не колышет их, что в мире творится. А она что, хуже, что-ли?! Тимка такую инициативу не оценил: такую маляву прислал, что она, Ленка, пока читала, вся в слезах сидела, как какая-то тëлка сопливая. Какими только словами брат не назвал её в том письме, чего только не накалякал сгоряча. Напоследок приписал: "Жди. Приеду - заберу!" Забрать получилось только через два года. Не было бы счастья, да несчастье помогло: сгорел барак, дочиста, никого огонь после себя не оставил. Ленку одно спасло - что на улице пропадала до ночи, чтоб их попойки не видеть. Хрен знает, что было там: одни говорят - проводка, другие - с куревом в кровати уснул кто-то. Да и не важно, важно - сгинули в пламени и мамаша с папашей, и собутыльники ихние. Ну и земля им стекловатой - так Ленка думала, обходя по большой дуге разобранное пепелище. А через сутки - Тимка приехал: возмужалый, крепкий, и такой же роднющий, сил нет. Махом все дела порешал, и в Казань её увëз - там он к тому времени уже комнату в общаге получил при заводе своём. Днём пахал, чтоб было на что жрать, вечером учился. Обещали скоро квартиру дать - тем более, что он, такой весь положительный, сестру малолетнюю под опеку взял, под своё полное обеспечение и воспитание. Неделю уже живёт в Казани Ленка. В школу пошла - всё не хуже и не лучше других. Пацанва там стоящая - есть с кем байки потравить, да на переменах пободаться. Да только странные какие-то - одни всё за титьки схватить пытаются, другие и вовсе шарахаются. Ничего, разберётся она - не пальцем деланная, всяко повидала на своём веку. Бабьë - ну, оно и есть бабьë - больше вихры помадят, чем думают. С одной из таких её за парту посадили: зовут Айгуль, глазки в пол, ресничками хлоп-хлоп - и весь разговор. Каши с таким соседством не сваришь, но хоть жить не мешает - и то ладушки. Правда, был там один - Суворов. Полководец блять, великий. На словах - Лев Толстой, а на деле - хрен простой. Жалко, Тимка вчера рано пришёл, не дал накостылять ему по самые помидоры - растащил, как щенят, и домой потащил её. Сегодня с утра строго-настрого сказал: Суворова не задирать, после школы - сразу домой. В какое-то интересное место сводить обещал. Ну, обещал - значит сводит.