1. Предатель

Однажды ведь это должно было закончиться? Вина осязаема, как сгусток тьмы, которую он видел лицом к лицу, чувствовал, как она вязкой слизью распространяется под кожей. Как чувствовал, наверное, присутствие Истязателя Разума Уилл. Так это было, друг? Нет, это хуже. Хуже в тысячу раз! Подобного никому не пожелаешь. Даже врагу — предательство, которое вершишь сам. Майк выпускает из пальцев письмо Оди, которое мягко парит и оказывается на покрывале, а голова Майка — на подушке. Под закрытыми глазами такое напряжение, что даже если прижать веки пальцами, дёрганье не прекратится. У всего ведь есть конец, верно? И у отношений. На расстоянии. Майк не отвечает на её письма. Не может признаться, что у него происходит, а совесть не позволяет открыто врать. Поэтому письмо закрывается в ящике вместе с другими, такими же. Не удостоившимися ответа. Он думает, что Оди всё-таки может наблюдать за ним, пусть и знает, что она потеряла силы. Но ощущение её взгляда преследует почти физически, словно кто-то дышит в затылок. Правда длится это ровно до того момента, пока другая сила не начинает властвовать. Она отрывает от земли против воли. Или воля его давно дала трещину, и Майку остаётся слабо барахтаться в могучих волнах противоречий и чувств, когда письма, обличая, приходят снова. Но когда приходит время бежать в увитый ядовитыми растениями райский сад, тумблер в голове срабатывает бесперебойно, отключая память и всё, что было до. Майк не умеет флиртовать и дерзко закусывать губу, чтобы убивать неотразимостью наповал. Не может вальяжно откидываться на спинку стула и поедать взглядом. Он словно всё ещё неоформившийся подросток, которого гнобят за ненормальность и желание поторчать в «Подземелье с Драконами» часок-другой. А иногда — десять к ряду. Но последнее время не интересно ничего, кроме сошедшего с небес ангела — Келли Дрю. Она — под веками. А порой, не нужно даже закрывать глаз, чтобы видеть её призрак. Поэтому Майк собирает полную копилку жестов, взглядов и улыбок, таких, от которых у девчонок подкашиваются ноги. Но было бы на ком практиковать! А значит, наверняка не скажешь: выходит у него или нет. Прошлое стирается. Даже спасение за которое он когда-то был благодарен, больше не кажется важным. Скорее, он оправдывает себя, что Одиннадцать сама этого хотела, а он не просил. Значит, не может быть речи о каких-то там обязательствах. Ему ведь нужно познать и остальное. То, чего был лишён. У него — подаренная жизнь, второй шанс, который он не упустит, а как прежде не будет никогда. Ничего не вернётся на круги своя. И ему льстит до почти реального сумасшествия, что такая девчонка — этот ангел — обращает на него внимание, кажется, вовсе не из-за роли, в которую он пытается вжиться, потому что костюмчик этот явно не по размеру — жмёт и натирает. Но жажда быть своим перекрывает любое дуновение рассудительности. И Майк закуривает, подавляя припадочный кашель, чтобы не показаться новичком. Для Келли он, как глоток воды — не присваивает, не домогается и всегда рядом. Пусть «не круто» водиться с тем, кого остальные считают отбросом, но его неиспорченность и готовность бескорыстно подставить плечо делают своё дело. В глубине души ей безмерно льстит его неумелое обожание, и она неосознанно дарит сладостные для Майка крохи брильянтовых взглядов, чтобы получить ещё. Но скрытый в нём Дориан Грей просит большего. Жаждет продать душу Дьяволу, чтобы Келли не прекращала. Вела по увитой грёзами дороге в его собственный рай, омрачённый предательством. О, нет. Майк понимает со временем, что предательство — слишком громкое слово. И его поступок не достоин такого величественного звания. Детство — всего лишь детство, которое не способно оценивать происходящее здраво, и кто знает, может, тот случай у обрыва, всего лишь иллюзия — то, что он напридумывал? Там и так обросло годами, как лианами, а теперь ещё и засыпало пылью сомнений. Зачем быть приклееным к старому? Если всё прекрасно здесь и сейчас? У Майка слишком давно пропала эмоциональная привязка к забытому на чердаке ящику со старыми игрушками. Оди ведь тоже должна понимать. Время — вещь разрушительная. Оно разрушает память, привязанность, клятвы. Лепит новое. Новые эмоции, острые, как бритва, и яркие, как солнце в щель между шторами с утра, когда не хочется просыпаться, но зажигается внутри искра, заставляет подскакивать, и Майк, как заведённый, радуется жизни, которую пьёт залпом, не думая о последствиях. Радуется не самой крутой тачке, но своей, которую можно полировать, чистить и заботиться. Возить Келли Дрю. И иногда её подружек. И даже дружка, про которого она говорит «бывший». Майк удобен, потому что всегда рядом, потому что не откажет, прикатит даже ночью и заберёт её, пьяную вдрызг, подставит плечо, погладит по невесомым, неземным волосам, соберёт её слёзы запазуху и будет до утра улыбаться в потолок, потому что смог стать её рыцарем. А однажды, когда мать проходит мимо, отгоняя воздух от лица ладонью, и произносит, вроде бы ничего не стоящее: «Ты дурно пахнешь, сынок!», Майк оттягивает ткань подмышки, нюхает и скидывает с себя футболку с остервенелостью. Удивительно, что этого не замечаешь, пока не ткнут носом… Другой вопрос, что тыкают носом не первый раз, а замечает он только теперь. Когда есть ради чего быть чистым.