2. Маньяк

Дорогая Оди! У меня кое-что случилось. Поэтому не мог набраться смелости, чтобы наконец написать. Знаешь, не мог даже заставить себя сесть за дерьмовый стол и взять дерьмовую ручку! Нет-нет, не переживай, с мамой, папой, Нэнси и Холли всё в полном порядке… … Мне так стыдно, Оди… Если бы я только мог. Как говорят: «умри, но сделай». Не могу. Нет сил бороться. Оно непобедимо. Лезет изнутри, порабощает. Но… слишком хорошо находиться в таком рабстве. Не хочу. Не хочу бороться. Зачем? Мне это нравится. Предки говорят Нэнси, что всё будет хорошо, какая бы херня у неё не происходила. Даже если не срастётся с одним, то получится с другим. Я не верю. И Нэнси тоже. Видел, как она плачет. Считает, что этот единственный. И я — так же. Идиот. Не могу взять то, что хочу. Дерьмовый мир. Дерьмовые правила. Дерьмовые чувства. Я такой дурак!.. Прости. Люблю. Твой Майк.

***

Майк складывает листы по ровной линии и пристраивает к письмам Оди. Клянётся себе, что отправит, как только будет готов. Но готовность не появляется ни через день, ни через месяц. В голове другие приоритеты и страхи совсем другие. Не призрачные, которым лететь через всю страну, и которые не долетят, потому что он так и не решится, а реальные, которые смотрят на него собственным отражением. Уродство. Торчащие локти, ненормальная тощесть, дурацкая горбинка на носу и тупые волосы! Рука дёргается к ножницам, и Майк корнает всё, где достаёт. Мог бы обкорнать руки, чтобы выросли новые — сделал бы! Но увы, не обладает чёртовой регенерацией, как какая-нибудь морская звезда или хотя бы ящерица. Или монстр с изнанки, который был живее всех живых со своим выводком псов. Майк думает всуе, как бы ему хотелось частицы такой силы. И плевать на последствия! У него ведь выпускной класс. И совершеннолетие не за горами, которого он ждёт, как рождества, потому что верит, что получит свой подарок с небес. Да и её бывший всё чаще остаётся за кадром его мира. И Келли — радужная картина, на которую Майк смотрит с надеждой, пряча свою жалкую потребность быть единственным. Скамейка запасных и круг ботанов-задротов встают поперёк горла. Майк заводит дружбу с полом — падает на него сразу, как открывает глаза, и выжимает со злостью все силы до посинения. Десять-двадцать-сорок-сотня. Сотня! Закаляет выносливость. И прикидывает, крутясь у зеркала, что чуточку — самую невидимую малость — грудь становится шире. Ему и пора. Пришло время перебираться в следующую стадию: скинуть старую шкурку, расправить крылья, отправиться в полёт. Он ведь давно не птенец. И новая прическа идёт по-особому — кудрявится стадом завитушек. Дерзкая улыбка, которую Майк репетирует у зеркала, как маньяк, начинает нравиться самому. Пару пшиков на грудь, на шею перед выходом. И белую футболку поверх. Чистую. Выстиранную на руках, чтобы ни одного пятнышка! Сверху — чёрную кожанку. Чёртовы кроссовки снова грязные, потому что лазил в них под чужими окнами. Потому что высматривал своё солнце, как маньяк. Он вообще последнее время сам не свой. И маньячность разрастается с каждым взглядом на Келли в каких-то немыслимых масштабах. Майк шоркает кроссовки дочиста зубной щёткой. Каждый зазор. Чтобы сверкать с ног до головы, светиться. Обращать на себя внимание. И Келли реагирует на сияние, не ведая какой елей разливается в его сердце, когда она проходит мимо. — Тебе идёт, — меряет его взглядом и долго шагает задом, рассматривая. Она за словом в карман не лезет. Что видит, то и говорит. — Красавчик, — подмигивает. Бо-о-о-о-оже. Такое впечатление, что сердце прихватывает. Он роняет улыбку, давится радостью и скрывает маньячный счастливый оскал, склоняя голову и прячась за волосами. Это ведь не что-то посредственное! Не просто подставить плечо! У неё совсем другой взгляд, и это не придумки безнадёжной потребности и тяга видеть в таком свете. Майк, окрылённый, бросается со скалы — ловит Келли после уроков. — Есть закурить? — спрашивает она. — Да, конечно, — отвечает он. Майк предлагает и сигарету, и зажигалку. И дым, который Келли выпускает своим прекрасным ртом, гипнотизирует почти до потери сознания. Майк зависает, проговаривая фразу только потому, что заготовил. И репетировал у зеркала, как маньяк. — Пойдёшь со мной… на выпускной бал? — Почему нет, — Келли вызывающе (снова!) осматривает его с низу доверху, выпускает сладкими губами дурман, который подкашивает колени. Майка совсем не смущает, да и не понимает он, что его оценивают, как замысловатую безделушку, которая не долго будет привлекать внимание, стоит на горизонте появиться другой, более интересной. Но его увитый зеленью сад пускает в цвет каждую закостенелую почку, распускает серость в гамму цветов. Он блаженно улыбается. Под глазами ввысь взметается радуга, с которой Майк катится, не думая, что ждёт его там, в самом низу.