3. Нормальный

В голове разрастается вата и клубы дыма. Майк падает на диван и прячет лицо в сгибе локтя, пытаясь расслабиться, чтобы не штормило и перестало бросать одновременно в жар и в холод. «Господи, не дай мне умереть! Клянусь, никогда в жизни больше не попробую эту дрянь! Только не дай мне умереть!.. Оди! Клянусь, больше никогда-никогда-никогда!» — Я не Оди… Майк отлепляет руку от лица, щурится. Свет пробирается в комнату полосой из открытой двери, но у Майка глаза будто засыпаны песком и, кажется, кровоточат. Он облизывает пересохшие губы, потому что глотал кислород, сбивая дыхание, и звал на помощь хоть кого-то, а тут — божественная! — Прости, я… — спохватывается он и весь подбирается, даже проясняется в голове. Хотя, возможно, это от страха показать, как сильно он далёк от подобного. — Знатно накрыло, да? — Келли плюхается на диван рядом. — Я больше никогда… — категорично начинает он. — Согласна. Они переглядываются, молчат и вдруг громко смеются. За полуночными разговорами не заметно, как доходит до непозволительных откровенностей, жарких и пошлых. Майк слишком погружён в сладкий сироп речи, завлекающих губ, чтобы думать о причинах и следствиях. Или голова до сих пор плавает в тумане выкуренного косяка. Потом откуда-то берётся пиво ещё и ещё. Плечо Келли оголяется, Майк смотрит на этот выплывший блаженный остров, где и так — все обещания рая, но когда из ткани платья выплывает второе плечо, а следом два других острова, настолько сладостных, что слюна наполняет рот, Майк сглатывает, чтобы не потекло. Бре-е-е-ед! Всë ещё туман в голове, не иначе. — Ты ведь этого хочешь? Он не знает куда сунуть руки, диван становится жёстким, а Майк будто связан, каждое движение — в натяжку — так и не доходит до цели и выглядит нелепым. Зато ладонь Келли — развязно — укладывается выше колена и скользит по джинсам туда, где начинает кипеть и без рук. Вот её бывший не спасовал бы. И Майк пытается нарисовать на лице чужую улыбку, смотреть чужим взглядом, жить чужими жестами. Но не может одновременно думать и быть. Вся игра рушится. Он отталкивается от спинки, подстёгнутый. Неловко сгребает с плеча волосы, такие нежные, что хочется припасть к ним ртом, носом и вдыхать запах до глубин лёгких. Чтобы задохнуться. Он целует в шею, сдерживаясь, пытается не проколоться и не показать, как сильно нуждается. Он боится дышать. Бросает беспомощный взгляд в глаза, потому что не знает, как укрощать таких. Не уверен в правильности действий и не уверен в себе. А Келли подогревает бесноватой улыбкой, отстраняется — позволила дойти до кипения, а теперь затормаживает. Такая смена настроений вынуждает Майка кинуться без оглядки — зажать лицо ладонями, торопливо влепиться в губы, чтобы не потерять свой единственный шанс. Боже-е-е. О. Бож… Келли кладёт его ладони туда, где он сам не посмел бы дотронуться даже изнывая до смерти. И Майк уже не сдерживает рук, губ, ног, одежды на теле. Падает, как в спасение, почти плачет, задыхается, роняет всхлипы, смыкая губы, чтобы не выть, как бездомный щенок.

***

Майк прячет ладонь в карман и чиркает зажигалкой внутри, чтобы не крутить в пальцах и не выставлять нервозность на обозрение. Саймон Свенсон, бывший, обнимает Келли, как свою собственность. А она, его собственность, хихикает на его плече. И Майк, погрязший по самые уши в дерьме, не понимает насколько дерьмово возить их на заднем сиденье своей тачки, слушать сладкий щебет и видеть в салонном зеркале, как Саймон затыкает Келли рот поцелуями, чтобы не истерила. «Это процесс взросления, Майк. Нормально вот так запросто трахнуться с кем-то и забыть, будто не было». Голоса знакомых, каких-то ещё советчиков, самой Келли заверяют — это нормально. Поэтому Майк, как самый нормальный человек глушит бурю в грудной клетке сигаретами, пивом и теми встречами, которые ему перепадают. Ей так легче — игнорить? А он как последний ревнивец старается слишком сильно не сжимать кулаки. Отвечая всегда одно: без проблем. Довезти? Без проблем. Сигарету? Без проблем. Есть мелочь? Без проблем. Зачем он такой покладистый? Верит, что перепадает ещё несколько крошек — она ведь рядом. Может, он не так уж безразличен. Сколько бы не говорили вокруг, сколько бы не убеждал себя сам — советы не соответствуют внутренней буре. И в итоге Майк не выдерживает. И вот: чиркает зажигалкой в кармане, обжигаясь, и чиркает снова, чтобы стало ещё больнее. Главное не подпалить одежду. Да пофиг уже, пусть сгорит к чертям. Хуже не будет! Сердце и так растоптано, что терять? — Чего ты так реагируешь? — шипит Келли, стараясь приглушить раздражённость шёпотом, но режет до мяса. — Не могу не реагировать! Не слепой, блин! И не бесчувственный! На него обрушивается лавина безнадёжной ярости, а Келли подбрасывает дров: — Я просто тебя пожалела! — дёргает она плечом. — Ясно? — и добивает контрольным: — Повзрослей! Повзрослей? Да она такого же возраста! На языке ни одного слова, только смерч ломаных предложений, исковерканных, перекрученных, которые никак не собираются в смысл. А Келли погребает, вколачивая в крышку гроба гвозди: — Я думала ты нормальный, а ты всё-таки… Дальше — не слышит. Сопливый. Конченный. Инфантильный — много всего. Оно перемалывается во взрывоопасное. Жалит и распространяет по телу яд. Легче было подохнуть тогда, у обрыва, свалиться в пропасть. Оди, зачем ты меня спасла?