Драко Малфой. Порок ли трусость?

      Попасть под колесо Сансары — одно из величайших мучений для человека. Неважно, хороший это человек или последняя мразь на земле. Колесование Сансарой — страшнейшая и мучительнейшая казнь.       Меня пока что Мерлин от подобного уберег. Некому меня на это колесо Сансары натянуть. Детьми я ещё не обзавелся, да и заводить детей с Асторией… Я лучше себе сына из пробирки выращу.       А вот Амбридж под это колесо попала. Причем хорошо так попала. Настолько, что оно с неё кожу содрало. Местами — вместе с мясом.       — Вы не можете меня судить! Вы не можете меня допрашивать, щенки! — визжала она, как теряющая невинность свиноматка, задыхаясь от слюны и крови, катящихся из угла распяленного, опухшего рта, пока я входил в допросный кабинет. Одета эта старая грымза была в свой ставший притчей во языцех тошнотный розовый, но теперь от ее лощеной благостности закоренелой твари и следа не осталось. — Я председатель Комиссии по учёту магловских выродков! Я Долорес Джейн Амбридж! Я…       Мерзкая тварь, которая наконец на своей шкуре узнала, каково быть угнетаемой. Мерлин, неужели я когда-то был у нее под началом?       — У вас явные проблемы с ориентированием во времени. Вы бывший председатель Комиссии по учёту магловских выродков и бывшая Долорес Джейн Амбридж. Потому что данная комиссия уже давным-давно упразднена указом Тёмного Лорда — это раз. И никакого имени у вас больше нет, раз вы сюда загремели — это два. Так что лучше прекратите истерику или снова схлопочете Круциатус.       Тео Нотт развалился за столом, расплылся по спинке кресла человекообразной кляксой, а приподнялся только ради того, чтобы мне руку пожать. Очевидно, что он выслушивает эти визги уже не первый час.       Вот кто действительно может называться красивым Пожирателем Смерти — ростом с меня, стройный, черноволосый, с маслянистыми глазами болотного цвета и кошачьими зрачками, мягкими чертами худощавого лица, лучезарной голливудской улыбкой, всегда утонченный и чистенький, каким и положено быть настоящему палачу. И одет так, будто не на допросе находится, а на званом гала-ужине. Дорогой серо-черный костюм с черной рубашкой делает Тео похожим на нежащуюся под знойным африканским солнцем чёрную мамбу. Только эта ленивая изнеженность — маска, которая в любой момент может быть сброшена. Чародей из Теодора что надо, а удар у него поставлен не хуже, чем у меня.       Почему же Пэнси его только любит, а без меня не может жить? Или она мне просто лапшу на уши вешает? А, к чёрту. Всё равно я с ней больше спать не собираюсь.       У меня есть та, с кем засыпать и просыпаться мне хочется чуточку больше.       В допросной и по совместительству экзекуционной я всегда занимаю огромное, тяжёлое кресло лицом к небольшому окну, благодаря которому мрачную атмосферу комнаты озаряет слабый, голубовато-серый свет. Обстановочка, конечно, гнетущая. Единственный лучик света в этом царстве теней для меня — это Нотт. С таким сообразительным и верным замом, как он, я могу быть абсолютно спокоен за проводимый допрос.       У меня в принципе очень немного друзей. Но Тео в этом непродолжительном списке навсегда занял лидирующую позицию. Он не уступает мне практически ни в чем — ни в умственных способностях, ни в харизме, ни в жестокости. Возможно, он чуть трусливее меня. Но в моем мире понятие «трусость» максимально расплывчато.       Где и чем определяется та грань, отделяющая труса от осмотрительного человека?       Ведь все мы так или иначе чего-то боимся. Кто-то в большей степени, а кто-то в меньшей. Я побоялся прикончить этого старого осла Дамблдора, потому что тогда я был еще совсем необлупившимся сопляком. Отец остался верен Реддлу, ибо всё ещё опасается его гнева. Бедняга Снейп побоялся отказаться от своих чувств к мамашке Поттера, поскольку без них его жизнь была слишком скудна и безрадостна.       Эх, крестный мой ненаглядный, полетела вся твоя агентурная работа жмыру под хвост…       Тео редко участвует в пристрастиях к допросу — боится запачкать руки. Он мне сам однажды говорил об этом. Если прижмут — он никого не бил и не проклинал. Только допрашивал. Только уточнял. Только вёл протоколы.       Действительно, какой может быть спрос с канцелярской крысы? И по боку, что на деле Нотт от меня ничем не отличается. Разве что десять человек в стычке не положит. А вот девять — запросто, и глазом не моргнёт.       Инстинкт самосохранения в процессе нашей эволюции в Homo aptabilis превратился в самый настоящий синдром. Способность бояться достигла апофеоза.       Врожденный ген страха. Пращуры пожертвовали свои львиные сердца, чтобы наше поколение трусов не померло с голоду. А с другой стороны, человек, лишенный этого гена — недальновидный идиот.       Прямо как мои школьные телохранители, которые и в Серпентарии меня не оставляют.       Огромный, похожий на очеловеченного бегемота, Крэбб насмешливо крутил в руках свою волшебную палочку. Он ростом ненамного выше меня, но такой широченный, что ему в столе пришлось вырезать углубление под брюхо и бока. И самое пугающее — жира и мускулов в этой с виду мякинной туше поровну. Чтоб вы хотя бы примерно понимали мощь старины Винсента — однажды во время допроса он одним ударом кулака убил человека, проломил довольно немаленькому мужчине голову и смяв его лицо, как пустую баночку из-под газировки. К его огромному счастью, доказательства против этого бедолаги были железные.       Белую, плоскую морду Крэбба, похожую на гигантский окорок, пересекают пугающие шрамы — самые явные и убойные доказательства ужасности того, что этому здоровяку пришлось пережить. Глазки у Винса маленькие, холодные и очень зоркие, а одет он в застегнутую на все пуговицы тёмно-оливковую форму с чёрными разводами. Ни дать, ни взять — огромная анаконда. Причем анаконда бесстрашная и прожорливая.       Крэбб ничего не боится, потому что после Адского пламени в Комнате Спрятанных вещей его вообще чёрта с два чем напугаешь. После того случая он чуть ли не больше года валялся в больнице, претерпевая многочисленные, страшные операции по пересадке кожи. Скорее всего, где-то там между делом ему и ампутировали все чувства и эмоции. Просто выскребли их чем-то из его мозга, оставив только одно — слепую послушную преданность сторожевого пса.       В школе Крэбб был агрессивным и послушным тупицей, но всё же человеком. Теперь же он не человек, а ходячая, роботизированная гильотина, которая всегда безупречно и беспрекословно выполняет свои задачи. Он готов перемолоть в винегрет и разомкнуть по суставам любого бедолагу, на которого ему укажут.       Любого, кроме меня. Одно из достоинств Винса — он, если такой термин вообще применим к нему, благодарный и преданный человек с хорошей памятью. И то, как я вытащил его обгоревшую чуть ли не до костей тушу из Выручай-комнаты, он не забыл до сих пор.       Рядом с ним в тёмно-коричневом кителе стоял Гойл, наматывая на свой здоровенный кулачище толстую цепь. Чуть ниже Крэбба и не такой грузный, он тем не менее выглядит угрожающе со своей кирпично-красной мордой, увесистой квадратной челюстью, которой он легко может разгрызть орех прямо в скорлупе, мощными мускулами и кулаками, которые сделали инвалидом не одного подозреваемого. И любимая цепь на одном из них мрачно и угрожающе позвякивает.       Ну чем не аллюзия на техасского гремучника?       Так у нас в Серпентарии допросы с пристрастиями и проходят: Тео задаёт вопросы, а эти два гиганта мысли (гиганта в буквальном смысле, мысли — в переносном) пытают. Один магией, второй — классическими способами. Поочерёдно.       Это была моя идея. Если выбивать из человека показания только одним способом, например, магией, всегда есть риск, что он по итогу к этому способу привыкнет. Особенно волшебник.       Почему мы не применяем веритасерум? Раньше применяли. Так часто, что чуть не уничтожили всех болтрушаек в Британии. Ведь помимо моего Серпентария у нас еще есть тайная полиция, которой заправляет мой ненавистный кузен Эгмонт Лестрейндж — его туда протащила мамаша. И им тоже приходится проводить дознания. А еще Безносый Бог издал указ, гласящий, что «к врагам государства недопустимо применение излишне гуманных способов допроса».       Так что с этих самых пор мы выбиваем показания без веритасерума. Болтрушайки спокойно плодятся и размножаются, а враги государства смиренно давятся собственной кровью и ждут либо хорошую зуботычину, либо Круциатус.       Даже швейцарские часы бы не могли похвастаться такой надёжностью, как эта моя идея. Прошу прощения за автокомплимент.

***

      Сейчас подошла очередь Гойла выбивать показания без магии. И этот краснорожий головорез, похожий на гориллу, судя по всему, очень рад. В отличие от холодного, угрюмого, безэмоционального Крэбба с его механическим сердцем, для которого кровь человеческая и вода — просто две жидкости разного цвета, Гойл, кажется, получает от своей работы настоящее удовольствие.       А не боится он ничего, потому что уверен, что его верность и ненасытный энтузиазм убийцы его от всего отмажут. Ну, или я в случае чего подсоблю. Знает, обезьяна кровожадная, что слизеринцы ради своих горы свернут и солнце заставят на Востоке заходить.       Вот он, руководящий состав нашего Серпентария, самые ядовитые и хищные ползучие рептилии из возможных.       Хитроумная чёрная мамба, прожорливая гигантская анаконда и агрессивный техасский гремучник. И я над ними всеми как василиск-альбинос — жестокий, умный, хладнокровный, токсичный, со смертоносным, ртутным взглядом своих глаз.       Смешно от того, как однажды какой-то писака из «Ежедневного Пророка» в одной из своих статеек, попавших на первую полосу, назвал нас «гладиаторами нового режима». Да уж, хороши гладиаторы. Или это он так завуалированно окрестил нас пленными рабами?       Надо будет устроить этому щелкоперу проверку — благонадежен ли? Или не стоит? Или он просто неудачно выразился?       — Вы не имеете права… — завывала Амбридж, и слышались в этом её слёзном завывании животный страх, слепое желание жить и тотальная безысходность. — Вы не имеете права, слышите… Я верная…       — Верная?! — взревел Гойл и так грохнул размотанной, тускло блестящей кишкой цепи по каменному полу, что Амбридж завизжала и съехала со стула на пол. — Это ты верная?! Лживая, трусливая и жадная до регалий стерва! Где была твоя верность, когда ты вместе с Яксли разрабатывала план покушения на милорда?!       — Я… Я не понимаю, о чём вы говорите… — заверещала Амбридж, катаясь по пыльному полу и становясь ещё сильнее похожей на мусорную жабу.       — Ну, раз не понимаешь, сейчас мы тебе это разъясним… — звенящим, совершенно неподходящим к его могучей фигуре высоким баритоном пробормотал Крэбб и в тот же самый момент медленно шагнул вперед, накрывая короткую, похожую на плавник ладонь Амбридж своим ботинком. Раздался хлюпающий хруст и бешеный визг, Амбридж забилась на полу, а затем попыталась прокусить Крэббу ногу своими маленькими, острыми зубками.       Огромнейшая, тупейшая, глобальнейшая ошибка.       Крэббу хватило лишь слегка махнуть своей ножищей, чтобы оставить эту жабу без зубов. Выбитые зубы Долорес разлетелись по каменному полу.       Распаленный Гойл чуть ли не с места перемахнул через стол, отвешивая Амбридж несколько быстрых и жестких пинков по животу, от чего старуха несколько раз проскакала из угла в угол, как футбольный мяч.       — Эй, полегче! — сердито прикрикнул Нотт. — Не надо лишний раз пол в допросной марать. Применяйте магию, если еще не разучились.       — Ой, кто бы говорил! — загоготал Гойл. — А ты сам-то, Нотт, сможешь хоть какое-то, самое плохонькое колдовство из себя родить, а? Или ты свою палочку используешь отныне только в сексуальных ролевых играх с… — лицо Гойла внезапно посинело, на шее ломаными бороздами выступили вены, глаза выкатились и расширились. Тео вперил в него маслянистый и пристальный взгляд своих кошачьих глаз.       Неохота это признавать, но Тео и Гойл друг друга недолюбливают. Причина одна, старая, как мир, и банальная до рвоты.       Это зависть. Своеобразный эмоциональный гной бубонтюбера, способный разъесть любую душу.       Кто кому завидует? Ответ еще более банальный и очевидный — Гойл Нотту. У Нотта и самая красивая девчонка со Слизерина, и одевается он лучше, и авторитета у него больше, и заработная плата у него выше, и он банально красивее. А самое главное — он в кресле моего заместителя, на которое Гойл метил сам, оправдывая это тем, что во время учебы в Хогвартсе он помогал мне гораздо чаще и охотнее — и телохранителем за мной везде таскался, и в сборной Слизерина мы вместе играли, и в Выручай-комнату он со мной ходил, а не Нотт…       Бедняга Грег. Мало того, что Нотт почти во всех их перепалках берет верх, так он еще и не может (или не хочет) понять, что приближать к себе кого-то только из-за былых заслуг чревато серьёзными последствиями. Впрочем, нас ведь Лысый Людобой тоже приблизил к себе за былые заслуги. Ну, отца так точно. А меня еще и за то, что я в практически любой драке могу положить десяток человек.       Или здесь какая-то другая причина?       Что ж, остается надеяться, что в моем случае серьёзные последствия коснутся только солнцеликого милорда. Мне и так дерьма в повседневной жизни хватает по самые ноздри.       — Еще дурацкие вопросы будут, ты, мразь краснорожая? — прошипел Нотт в лицо задыхающемуся Гойлу. Я усмехнулся.       Невербальный Удушающий Сглаз — коронка Теодора. Даже я слегка побаиваюсь этого его приёма. И это при том, что против меня Нотт его никогда не рискнет применить. Как минимум по той причине, что не успеет. Сразу схлопочет Круциатус в целях воспитания.       А вот Гойл в силу своего нахрапистого и зловредного характера попадает под коронку Теодора ой как часто. Особенно когда задевает личную жизнь Нотта. За дурные слова в адрес Пэнси мой рыцарственный заместитель родного отца бы в клочья порвал, если бы тот копыта раньше срока не отбросил.       — Всё-всё… — застонал Гойл, держась ручищами за стол, чтобы не упасть. — Из… вини… Я просто пош… шутил…       — Шутить с твоим ущербным чувством юмора, Грег — это всё равно, что слепому в квиддич играть, — безжалостно постановил Нотт.       — Нотт, — бросил я, не оборачиваясь, — прекращай. Мне тут только травм на производстве не хватало. А ты, Грег, дурья твоя башка, если ещё раз пасть не по теме допроса разинешь — я тебя так прокляну, что ты всю оставшуюся жизнь на лекарства горбатить будешь.       Нотт послушно снял свой сглаз. Гойл осел на стул у стены с целью отдышаться, Крэбб кисло и криво усмехнулся, а Тео взмахнул своей красивой палочкой из европейской ели и рыкнул.       — Круцио Максима!       Лучи Непростительного заклятия оплели жирное тело Долорес тёмно-красной паутиной. Амбридж завизжала, завыла, зашлась кровавой рвотой и принялась кататься по полу.       Отдышавшийся Гойл жутко и громко захохотал. Крэбб медленно достал свою палочку, желая подсобить Нотту. А моя интуиция — чуткая, непогрешимая и преданная проекция моего пусть не очень большого и обширного, но всё-таки опыта — явственно и членораздельно дала мне понять, что пришла пора вмешаться.       — Отставить, — резко и односложно приказал я. Вся троица мигом присмирела и сделала шаг назад. То, что у меня есть привычка никогда не повторять дважды, особенно приказы, они впитали в себя с кровью одного из стажеров, который однажды обнаглел и решил возразить мне. Я устроил ему такую терапию, чередуя магию и грубую силу, что этот чмошник потом собственной кровью три дня в Мунго мочился.       Вот они, последствия бесстрашия. Или всё-таки глупости?       Главное выгодное отличие трусости от бесстрашия в том, что трусость в восьми случаях из десяти умная, а бесстрашие — глупое. Трусость спасает и продлевает жизнь, бесстрашие подвергает опасности и способно довести до неутешительного финала.       Вот у гриффиндорцев трусость атрофирована напрочь. Вместе с инстинктом самосохранения. «Гриффиндор, славный тем, что учатся там храбрецы…». А по мне, славный тем, что учатся там дураки и дебилы. Что Поттер, что Уизли, что Долгопупс, что вся их остальная шатия-братия.       У них всех один и тот же диагноз — мазохизм головного мозга, подкрепленный синдромом главного героя. Поколение бесстрашных терпил. Если таких ударить в правую щеку и сказать, что это сделано во имя всеобщего блага и ради защиты угнетенных, по левой щеке они себе треснут сами.       А я слизеринец от кончиков волос и до сердцевины костного мозга. И я не дам ударить себя даже в правую щеку. Я просто сломаю этому храбрецу руку. Не потому что я трус и не могу потерпеть боль и унижения, просто мне нахер не сдалось счастливое будущее этого мира, если в нем не буду присутствовать я и близкие моему сердцу люди.       Гриффиндорцы строят свой идеальный мир для других. Слизеринцы же строят его в первую очередь для себя.       Мы, слизеринцы, великие единоличники. Махровые индивидуалисты. Закоренелые собственники. Вечные эгоцентристы, которые трясутся за собственное благополучие. А я, пожалуй, апофеоз всех этих качеств. Не даром же меня кличут Слизеринским Принцем.       Да, я трясусь за своё благополучие. Трясусь и буду трястись. А что, кто-то согласится трястись за это благополучие вместо меня?

***

      Амбридж всё это время пыталась заползти обратно на стул и каждый раз сползала с него своей жирной тушкой. Левая рука её после ноги Крэбба превратилась в скользкую, кровавую лепешку, из которой местами торчали поломанные трубочки желтовато-белых костей, пробившие кожу. Два тяжелых, золотых перстня на среднем и на безымянном смялись и раздавили пальцы до кровавой синевы.       — Д…Драк.ко… — сипела Амбридж. — Драко, я умоляю вас… Драко, п.пож…жалуйста…       — Я, кажется, не давал вам разрешения рот раскрывать, — заткнул я её единственным замечанием. — Слушайте меня внимательно, Долорес, и только попробуйте закатить истерику. Сейчас вы подробно и правдиво расскажете мне о заговоре, который вы подготовили с Яксли и вашей непосредственной роли в нем. Рассказ ваш будет запротоколирован. Уяснили?       — Это не я! Это всё Корбан! Это не…       А вот Амбридж, похоже, не знает о моей привычке повторять дважды. Ничего. Сейчас узнает. Я всегда рад наставить человека на путь истинный. На том весь мой Серпентарий и стоит.       — Долорэм Мортис! — чёрно-лазоревый всполох магии, сумасшедший визг тонущей корабельной крысы, не успевшей сбежать со своего тонущего судна.       Моё собственное изобретение. Переходная ступень между Круциатусом и Авадой Кедаврой. Чуть перегнешь — человек сойдет от боли с ума и либо умрет, либо сам себя прикончит.       Вечное, нескончаемое аутодафе. Грешники, горящие на крестах хрен пойми за что вместо фонарей.       А мы, члены Серпентария — фонарщики, которым поручено снимать с крестов уже сгоревших и заменять их другими грешниками. И всё это ради общего светлого будущего и ради личного безбедного существования в этом будущем.       — Ещё одна истерика, Амбридж, — произнёс я, опускаясь за стол, — и я вновь передам бразды ведения допроса моим подчиненным. Не уверен, что вы этого хотите.       — Нет! Нет, прошу вас! — завизжала Амбридж. Страх явно придал ей дополнительных сил. — Нет, Драко, прошу вас, не надо больше! Я всё скажу! Всё подпишу! Только не мучайте!       — Другой разговор. Тео! — я щёлкнул пальцем. Нотт моментально выложил передо мной на стол кипу листов и самопишущее, чёрное перо.       — Итак, Долорес Джейн Амбридж, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, полукровка, факультет — Слизерин, отец — Орфорд Амбридж, работал в Министерстве магии полотёром…       — Позволю себе заметить… — запищала эта жаба, но Гойл нахмурил свою красную рожу, и Амбридж тут же заткнулась.       Спасибо, Грег. Иногда твой характер злобного, вспыльчивого носорога очень хорошо играет мне на руку.       — Вы обвиняетесь в государственном заговоре против Лорда Волан-де-Морта и подготовке государственного переворота. Вместе с вами в данном мероприятии оказались замешаны Корбан Яксли, Пий Толстоватый и Джон Долиш. Кто еще участвовал в этом деле? Отдельный акцент прошу сделать на личностях возможных участников заговора, занимающих государственные должности.       — Я этого не знаю…       — Лжете, Амбридж. Ваши друзья-заговорщики Толстоватый и Долиш сдали вас с потрохами. Именно вы занимались агитацией против Лорда Волан-де-Морта и набирали участников в ваши ряды. Поэтому правду и поживее.       Амбридж засопела, всхлипывая, по её лицу потекли мелкие слезы вперемешку с кровью и слизью. Неприятная картина. Поэтому я и стремлюсь скорее покончить с этим допросом. Да сверх того еще и спать захотелось невыносимо. Так невыносимо, как хочется спать человеку, не спавшему четыре дня…       — Второй заместитель директора «Гринготтса» Ллойд Франк… — начала перечислять Амбридж под тихое поскрипывание черного пера. — Директор Дома мод Джозиас Гленн… Бывший член Личной охраны Верховного Правителя Борис Кьеза… Всё…       — Гойл, — сквозь зубы бросил я, — срочно ориентировки на них. Чтобы к завтрашнему утру все трое сидели передо мной и каялись с самым горячим энтузиазмом.       — Слушаюсь, — с еще большим энтузиазмом, который присущ плотоядному зверю, почуявшему теплую, питательную кровь, отозвался Гойл.       — Теперь, Долорес, главный вопрос. Где сейчас Корбан Яксли?       — Я не знаю… Клянусь, не знаю! — заверещала Амбридж. — Он… Он будто что-то почувствовал и сбежал, ничего нам не сказав… Трусливая тварь…       — Значит, Яксли ударился в бега, — прошипел я. Амбридж жалко и трусливо закивала       Мда, ситуация несколько осложнилась. Если Яксли выехал из страны, придется выводить расследование на уровень выше. Лишь бы он не удрал в Шотландию или Северную Ирландию. Выцарапать противника британского режима у этой сладкой парочки, даже если он еще не успел выпросить себе там политическое убежище, будет труднее, чем нюхлера из его норы.       Остается один-единственный способ. Последний рычаг давления на этого ублюдка. Мне очень не хочется на него нажимать, но положение вновь обязывает меня.       Положение — или всё-таки опасение за свою собственную жизнь?       Ведь если я не раскручу этот чертов заговор, я займу место Амбридж. И уже мне будет ломать руки своими сапогами Крэбб, меня будет заклинать Круциатусом Тео и мной будет играть в футбол Гойл. Мне очень не хочется нажимать на этот единственный рычаг, потому что тогда пострадают люди, мало имеющие отношение к этому заговору.       Но самому страдать, вместо них, мне хочется ещё меньше. Итак, послезавтра…       — Крэбб, — и вновь я не свожу глаз с допрашиваемой, замечая, как она трясется под гнетом моего ядовито-ртутного взгляда, — послезавтра в Лондонский порт приходит пароход «Галатея», на котором прибудет из Греции семья Яксли — жена, младший брат, двое детей, один из них с семьёй. Намек понятен?       — Предельно понятен, — жутко усмехнулся Крэбб. — Прямо сейчас отправлю туда парочку серпентариев.       — Отправляй и поезжай сам. Переговори с начальником порта. И позвони в «Пророк», пусть поднимут побольше шума вокруг их ареста.       Крэбб кивнул и тяжело выплыл из кабинета, напоминая своей тушей огромный, тяжелый, пугающе необъятный дирижабль.       — Что еще вы можете сообщить Серпентарию? — спросил я Амбридж уже чисто для проформы. Но она вдруг засипела.       — Листовки… Те листовки, что мы печатали… Они хранятся у меня дома, под полом, в ящике… Их печатал сотрудник «Ежедневного Пророка», Крейг Уолтон, по моему заказу! Он сам предложил нам свою помощь! Схватите его! Он пресс-секретарь…       — А также мой непосредственный агент и подчинённый, Долорес. И зовут его не Крейг Уолтон, а Крис Вейзи, мы с ним ещё в квиддич вместе играли в Хогвартсе, — сам того не желая, я усмехнулся. — Уж вы-то как бывший Генеральный директор этого рассадника знаний должны были это помнить, ведь это я согласовывал с вами состав сборной Слизерина.       Хогвартс. Рассадник знаний. Отстойник паршивый.       По-другому к этой шарашкиной конторе у меня относиться не получается. Да и не хочу я по-другому относиться к школе, директор которой как минимум два раза лишал мой факультет Кубка Школы потому что на Гриффиндоре училась его верная собачка Гарри Поттер и горячо любимые им грязнокровки…       А может, Нотт прав, и мне в самом деле стоит повысить старину Криса?       — Да… Это правда… — забормотала Амбридж, что-то мучительно припоминая. — Да, я действительно была Генеральным… И директором… Драко, как приятно что вы это помните! Вы были моим любимым учеником! Лучшим учеником! Помните, я даже сделала вас Главой Инспекционной Дружины?       — Разумеется, Долорес, — пропел я, улыбаясь настолько тепло и ласково, насколько я способен от природы в принципе. — Более того, я вам в чем-то благодарен, ведь очень многие идеи по реорганизации Серпентария, когда меня назначили его главой, я подсмотрел у вашей Инспекционной Дружины. Вот взять хотя бы… Да, чуть не забыл. Подпишите, пожалуйста, что протокол записан с ваших слов верно.       Долорес вцепилась в стул уцелевшей лапкой и принялась пододвигать его к столу. Нотт положил перед ней протокол допроса и перо. Амбридж тут же сцапала его и поставила снизу закорючку, очевидно поверив, что вымолила у меня окончательное прощение.       Правду говорят — простота хуже воровства. Но когда подобную наивную простоту проявляет такая тварь, как Амбридж, которую даже в нашем пожирательском кругу кроме, как «старая мразь» и «жаба дрянная» никогда не называли, мне становится особенно смешно. И сразу возникает желание медленно, но неумолимо раздавить эту маленькую, дрянную надежду. Надежду злобной твари, всё ещё свято уверенной в собственной безнаказанности.       Я тоже злобная тварь, но во мне этой тупой и тщеславной наивности нет. Я не верю в свою безнаказанность. Более того, я уверен, что однажды я буду вынужден ответить за всё зло, мною содеянное. Однажды и мне сломают руку, применят карательную магию, запретят страдать от боли и заставят подробно и правдиво рассказывать обо всём, что я натворил. Вплоть до сегодняшнего допроса.       И я отвечу за всё. Когда-нибудь. Просто сегодня это «когда-нибудь» еще не наступило.

***

      — А… А-а-а-а-а! Что это?! Что это такое?!       Амбридж бешено орала, зажимая правую руку в слюнявой, разбитой пасти. Через всю её кисть тянулся угольно-черный ожог в виде той самой закорючки.       — Что это?! — сипела Амбридж. — Что это такое?! Что вы со мной сделали?!       — Всего лишь доработал ваше собственное изобретение, — хмыкнул я с абсолютно равнодушным видом, несмотря на то, что от постоянных воплей этой малахольной у меня уже закладывало ухо. — Разве вы забыли, Долорес, как заставляли учеников Хогвартса себя увечить с помощью вашего чёрного пера?       — Я… Я никого не увечила… Я лишь хотела добиться порядка…       — Разумеется. И теперь точно такого же порядка хотим добиться мы и наш милорд. Верно, джентльмены?       — Так и есть, — сахарным голосом поддакнул Тео. Гойл тупо и механически кивнул.       Обезумевшая Амбридж мотала своей круглой, широкой башкой, поглощая нас троих бешеным взглядом, из ее поломанного носа доносилось сипение, прерываемое запекшимися сгустками крови.       Страх — единственная эмоция, которая способна довести человека до агонии, даже если этот человек здоров, как бык.       Порок ли трусость?       Такая — точно да. Потому что эта трусость в первую очередь вредит тебе, превращая тебя… Даже не в животное, а в один никчёмный комок дезоксирибонуклеотидов. Без мозга, без сердца, без разума и человеческих черт. У которого одно стремление — пульсировать, чтобы выжить.       Раньше я боялся убивать. Боялся подвести отца. Боялся много чего. Теперь я больше всего на свете боюсь стать таким дрожащим комком.       Ведь я не органический сгусток. Я всё еще человек. Ведь так?       — Уводи её, Грег, — устало махнул я рукой. — Суд Триумвирата состоится послезавтра.       Амбридж тяжелым мешком грохнулась со стула и страшно завыла, будто собака, тонущая в колодце. В Суд Триумвирата обычно вхожу я, отец и Эгмонт, либо кто-то из личной охраны Лысого Людобоя — Руквуд, Долохов или ещё кто-то.       И приговор у Триумвирата всегда один.       — Нет! Неееееет! Я не хочу! Не хочу умирать! Я хочу жить! — визжала Амбридж, когда два конвойных серпентария под руководством Гойла соскребали ее с пола и тащили из кабинета. Наконец входная дверь за Гойлом грохнула и нас с Тео попросту раздавило звенящей и пустынной тушей тишины…

***

      — Десять вечера, — сообщил мне Нотт, когда мы вошли в мой кабинет. — По домам?       — А ты собрался тут до утра торчать? Флаг в руки, только у нас за дополнительный энтузиазм дивидендов не предусмотрено, сам знаешь.       — Я бы на этой работе не стал торчать лишней минуты даже если бы мне за это платили.       — Поаккуратнее с языком, старик. А то ведь сам знаешь…       — Знаю, знаю… К Блейзу зайдём? Или боишься с супругой столкнуться?       — У нее сегодня выходной. Наверняка сидит сейчас в квартире и ждет, когда я приду, чтобы начать из меня деньги сосать. Салазар великий, как же я ненавижу эту тупую, меркантильную суку…       — Чего ты с ней не разведёшься? Не понимаю. Сколько можно мучиться, Драко?       — Тео, у меня на этой работе головняка выше крыши. Не хватало мне ещё с этой дурой разборки из-за имущества устраивать. Будто ты не знаешь, что начнется, когда по брачному контракту я просто вышвырну её на улицу без ломаного кната в кармане.       — Странная она тёлка. Что у нее тогда было вместо мозга, когда она этот договор подписывала?       — Что тогда, что сейчас вместо мозга у моей благоверной ничего существеннее заплесневелого белкового сгустка нет и не было. Ладно, пошли к Блейзу. Пропустим по паре рюмок и спать. Ну, точнее, я спать, а ты — кувыркаться с Паркинсон. Как у вас дела, кстати?       — Да нормально в целом. Но она всё расспрашивает про тебя. А со мной ей скучновато.       — Ревнуешь?       — Кого — ее к тебе? — Тео с кислой миной пожал плечами. — Да нет. Возможно, ей потому и скучно, что я не такой ревнивый. Но ревновать ее к тебе… Ты ведь мне как брат, Драко. И мистер Малфой мне как отец.       Это чистая правда. Когда папаша Нотта отдал в Азкабане концы, отец взял Теодора под свое покровительство. Как видите, порой даже ему не чуждо что-то человеческое.       — Слушай, Драко… — внезапно прошептал Нотт. — А ты не думаешь, что… Ну… Однажды ведь и нас так могут мехом наружу… Как мы сегодня эту клушу Амбридж…       — Не просто могут, Тео, — проговорил я. — Нас этим самым мехом наружу вывернут с вероятностью девять из десяти. Просто этот день еще не настал пока.       — А когда же он настанет?       — Я не Нострадамус, Нотт, и прорицания в Хогвартсе я не изучал. Может, через год, может, через десять лет. А может — уже завтра. И не будет никакого Суда Триумвирата. И Пэнси уже с тобой скучно не будет.       — Блять… — Тео выругался, расцепляя пуговицы на воротнике. По его лицу видно, как ему страшно. — И что же мы тогда будем делать?       — Тогда официально разрешаю тебе вешать всех джарви на меня, — усмехнулся я. — Только на забывай про такую вещь, как «отождествление с приказом», тебе ее на допросе точно будут вворачивать.       — Да пошел ты на… — непечатно ругнулся Нотт. — Ты же меня знаешь, брат. Я даже под угрозой Авады на тебя не покажу.       — От сумы да от тюрьмы не зарекайся, — напомнил я Нотту старинную народную мудрость. — Топай к себе, встречаемся через десять минут на улице.       Я ведь знаю, что это просто слова. И если Тео будут допрашивать, он точно прикроется моим именем как минимум в некоторых особо щекотливых случаях. Потому что он боится.       Но он боится не только за себя. Он боится за Пэнси. Боится оставлять ее одну на этом огромном погосте мироздания, который называется Лондон при Волан-де-Морте.       И я тоже боюсь не только за себя. Я боюсь за маму, которая совсем сдала после войны. Боюсь за отца, которому из кресла главного советника путь только вниз, в самую бездну. Боюсь за друзей, которых могут потянуть за мной на верёвочке. Боюсь даже за Асторию — она без меня не выживет.       И, само собой, я боюсь за неё. Она спасла мне жизнь, как я однажды спас её. А нас, слизеринцев, учат впитывать благодарность еще с материнским молоком.       Так ответит ли мне кто-нибудь — порок моя трусость или всё-таки нет?

***

      Мысли в моей голове слипались между собой и сплетались в гордиевы узлы, которые нужно было именно распутывать. Никаких разрубаний. Нужно только вытянуть, вычленить из этих узлов нужную ниточку — и эти узлы распадутся сами собой.       Порой моё положение обязывает быть вдумчивым и кропотливо взвешивать всё, что может придти в голову. Благо, мне, в отличие от тех же Крэбба и Гойла есть, что взвесить и чем взвешивать.       Кьезу возьмут уже сегодня — в картотеке на него есть досье. С Франком придётся повозиться, он как-никак директор банка. Арестовать-то его можно, а вот чем против него орудовать? Он ведь наверняка чист так, что не подкопаешься. Или…       Да. Точно. Разговорю его подчинённых гоблинов. Они наверняка недовольны тем, что над ними верховодит волшебник. И насрать, если их показания будут иметь с истиной или даже реальностью мало точек соприкосновения. Весь наш мир уже давно стал территорией постправды, где всё решает не правдивость сказанного тобой, а то, под каким соусом ты это сказанное преподносишь.       А вот Гленн… То, что он директор дома мод и модельер, у которого одевается моя драгоценная тётка, одновременно и затруднение, и подарок судьбы. Затруднение потому что Беллатриса не захочет отдавать мне его на поругание, а подарок судьбы — ну что я могу с собой поделать, если мне всегда так приятно поднасрать этим вонючим Лестрейнджам из-за их патологической, тупорылой и слепой преданности? Они верны Милорду потому что без его милости они нахер никому не нужны, даже самим себе. Особенно тётя Белла. Та без своего влюбленного раболепия перед личностью Лысого Людобоя вмиг зачахнет и захиреет.       И это, само собой, тоже форма трусости. Порок ли она? Не знаю. Омерзительна ли она мне? Ещё как. В первую очередь по тому, что я сам в свое время был ей заражен, ещё когда был шестнадцатилетним юнцом.       Джозиас Гленн. Модельер. Кутюрье. Барахольщик, короче говоря, но барахольщик экстра-класса. Чего греха таить, у меня самого в шкафу костюм от него висит. Придётся выбросить. А ещё лучше — сжечь, чтоб меня уже наверняка к делу не подшили в случае чего.       — Мистер Малфой! — негромко и осторожно зашипел мне кто-то с порога. — У меня тут важное донесение касательно…       — Да проходи ты, Вейзи, чего с порога рапортуешь? Мы с тобой как никак в факультетской сборной играли.       Крис Вейзи моложе меня на три года, но визуально это не ощущается. Довольно высокий — чуть ниже меня — костлявый, жилистый, с короткими темными волосами и без единой плавной черты в своей внешности он напоминает хищного грифа, которого одной мертвечиной не задобришь.       — Я тут кое-что принёс, — доложился Вейзи, передав мне какой-то документ. — Это касается Гленна.       Я пробегаю глазами документ и невольно улыбаюсь. Шах и мат. В десяточку.       «Отвечая на Ваш запрос, сообщаю, что директор Дома мод Джозиас Стэнли Гленн в настоящее время проходит реабилитацию после операции на пищевод в больнице Святого Мунго… Дополнительно сообщаю, что недавно мистер Гленн получил крупную денежную сумму, которую потратил на новый костюм, автомобиль и…»       Крупная денежная сумма. Либо это взятка, либо вознаграждение, либо вообще казна заговорщиков. Я это печенкой чую.       Ай да Крис. И впрямь метит на повышение.       — Вейзи, признайся честно, ты на мое кресло замахнулся? — фыркнул я, окинув взглядом в фигуру нашего некогда лучшего бомбардира в квиддиче. — Что-то ты слишком хорошо работать стал.       — Всего лишь выполняю свой долг, только и всего, — ложно заскромничал Крис, не дрогнув ни единым мускулом.       Ну кого же ты пытаешься обдурить, балда мой ненаглядный? Меня, Драко Люциуса Малфоя, у которого к двадцати шести годам уже один Мерлин первой степени, два Мерлина второй и больше сотни раскрытых преступлений против государства? Дружище Крис, ты замахнулся на слишком крупный кусок.       Уж кто-кто, а я знаю, что если твой подчинённый вдруг стал чересчур хорошо исполнять свои обязанности, он хочет либо к тебе подлизаться, либо подсидеть тебя. Третьего не дано, особенно на такой работе, как у меня.       Спокойно. Сохраняй хладнокровие. Ведь в этом и заключен основной показатель человеческого бесстрашия.       Сохранить хладнокровие. Быть спокойным и непроницаемым хотя бы внешне. Плевать, что это очередная маска и внутри у тебя всё клокочет или дрожит.       Порок ли трусость? Нет, если ты смог скрыть эту трусость маской мнимого хладнокровия. Таков закон жизни.       — Вот что, Крис, — обратился я к Вейзи, явно ожидающему у моего трона благодарности не только на словах. — Придётся тебе снова поиграть в Крейга Уолтона. Погоди секунду…       И вновь в моей руке оказалась трубка телефона. Интересно, я когда-нибудь уйду со своей работы вовремя?       Мерлин великий, только не говори, что мне опять придется выслушивать очередные «фи» от моей сучьей женушки из-за того, что я задержался!       — Алло, — проговорил я в трубку. — Сметвик? Это снова я. У вас там в отделении валяется после операции некий Джозиас Гленн… Да мне тысячекратно похеру, что там у него с пищеводом! Слушайте меня внимательно. Сейчас вы распорядитесь дать ему на ночной перекус то, что он просит и добавите туда снотворное зелье. После этого перевезите его в отдельную палату, подготовьте документы на перевод пациента и ждите моих сотрудников… — Сметвик на другом, видимо, приготовился протестовать, но я тут же пресек это в зародыше. — Вас это не касается! И только попробуйте мне что-то вякнуть про клятву Гиппократа, я вас живо к этому делу сообщником пришью!.. Другое дело, Сметвик. Не переживайте так, этот ублюдок не стоит переживаний такого светоча медицины, как вы. Рад, что мы договорились. Повисите пару минут, пожалуйста.       Интуиция вновь не подвела меня — Тео появился на пороге, как штык.       — Ну ты чего? — воскликнул он. — Идешь, нет?       — Боюсь, Теодор, на сегодня ресторан, похоже, отменяется, — развёл я руками. Тео моментально потускнел и скуксился, будто сдутый воздушный шарик. Не из-за ресторана, разумеется. Из-за той, кто его в этом ресторане ждёт.       — Почему это?       — У нас тут в Мунго один подозреваемый нарисовался. Модельер этот. Сметвик сейчас всё подготовит. Его нужно быстро и тихо перевести в тюремный лазарет Цитадели и положить в подвал. В самом подвале установить подслушивающий артефакт. Крис, — повернулся я к Вейзи, — твоя задача проще пареной репы. Ты должен, отыгрывая роль Уолтона, как можно сильнее застращать Гленна, когда он проснётся. Расскажи, что из-за него вас обоих арестовали и заочно решили пустить в расход, разыграй, что хочешь ему отомстить, как предателю… Возьми с собой Грега и еще пару человек. Держать меня в курсе дела постоянно. Я присоединюсь к вам сразу же, как только смогу. Вопросы?       — Вопросов нет, — ответил за двоих раздосадованный Тео. Впрочем, в душе он прекрасно понимал, чем вызвана такая срочность.       — Вот и молодцы. Свободны.       Дверь моего кабинета захлопнулась с глуховатым чмоканьем. И правда молодцы. Ушли и даже дверью не хлопнули — знают, что я этого не люблю.       Остался последний штрих к моему произведению искусства убивать, мучить и тиранить. Финальный мазок. Вишенка на тортике.       — Сметвик, вы еще здесь? — осведомился я, снова поднимая трубку.       — Да, мистер Малфой, — донёсся усталый, возрастной голос. — Что-то ещё хотите поручить мне?       — Самую малость. Позовите к телефону Гермиону Грейнджер…