Гермиона Грейнджер. Символ милосердия.

      «Повезло тебе, что я универсальный донор со своей первой группой…»       Да. Мне действительно повезло. Я поняла это только теперь.       Вот уже четыре года я проживаю в мире под гнетом Волан-де-Морта. В мире, где некоторые всё еще смотрят на меня, как на прокаженную.       Но «некоторые» ведь не равно «все»? Верно?       Когда Тёмный Лорд победил, против маглов и маглорожденных действительно организовали настоящую кампанию. Многие были арестованы. Некоторых казнили без всякого суда, по надуманным причинам. Три года Новая Магическая Британия умывалась кровью простецов и грязнокровок. Умывалась так усердно, что спровоцировала два магловских восстания. Одно из них помогал готовить наш Орден Феникса.       И к сожалению, оно провалилось. Именно после этого я попала в Цитадель, Невилл — в Азкабан, а Полумна — в психушку.       А потом весь этот ужас вдруг прекратился и сошел на нет. Началом же конца этого кровавого кошмара стал наш диалог с Малфоем в кабинете Джагсона. Я поняла это много позже, впрочем, я, кажется, уже это говорила…       Прошлая я предпочла бы смерть нынешней жизни в мире, где на тебя то и дело уставлены тысячи глаз. Кто-то смотрит с интересом, кто-то с отвращением, а некоторые с почти ничем не прикрытой, обнаженной и уродливой ненавистью. Но — это была я в прошлом.       А нынешняя я не хочет умирать. По крайней мере пока. Нынешняя я очень и очень хочет жить, потому что нынешней мне есть ради чего. Пусть и в таких условиях, где человеческая гордость подавлена и лишена голоса, а на первый план выходит фокус на стремлении жить.       Разве смогла бы я выжить без протекции Малфоя? Разве был бы у меня хотя бы малейший шанс на то, что я когда-то выйду из Цитадели, выучусь на целителя и смогу хотя бы притворяться, что живу, если бы Драко не протянул мне вот такую вот своеобразную руку помощи?       Разумеется, нет. Я ведь военная преступница, грязнокровка, подруга Нежелательного Лица №1 и вообще личность опасная, вредоносная и враждебная. Со мной бы даже церемониться не стали. Просто убили бы в заключении. Страшно, жестоко и подло. И никто бы меня не стал искать. Даже Орден, о котором я за последние несколько лет не слышала почти ничего.       Видимость жизни. Существование под маской, под личиной мнимого счастья и фальшивого спокойствия. Что ж, в нынешнем положении сойдет и такая форма существования.       Только пожалуйста, не мучайте меня больше. Не запускайте мне в рот змею, как на Черной Метке Пожирателей, не проклинайте Круциатусом, не заставляйте больше страдать. Прошу вас! Я и сама, если надо, заставлю себя страдать. Ведь после гибели родителей у меня больше никого не осталось.       Я одна в этом враждебном и мрачном мире. Рон, Гарри и Орден слишком далеко и им хватает своих проблем. Я одна, и я хочу жить. Очень-очень хочу. Мне нужно докопаться до истины. Узнать, что стало с моими родителями. Узнать, кто их убил.       Я должна это сделать. Иначе мои страдания не закончатся никогда.

***

      — Ну что, кровная сестрёнка, обниматься будем? Или обойдёмся простой словесной благодарностью?       Я открыла глаза. В голове гулял мутный, сизый туман. Я лежала на упругом, темно-зеленом диване в кабинете Джагсона. Малфой стоял у окна и насмешливо смотрел на меня.       Белобрысый трикстер. Или триггер. Или трикстер и триггер в одном сосуде.       — Как… Каким образом… Почему… — пробормотала я.       — Почему ты не помнишь момент переливания? Потому что в тот день ты поцапалась в столовой с какой-то дурой, которая пырнула тебя заточкой в бок. Ты потеряла сознание из-за потери крови. Восполняющего эликсира в наличии не оказалось. А я как раз очень вовремя заехал в Цитадель с проверкой. Благодарить необязательно…       И тут я начала вспоминать. Лаванда Браун. Моя однокурсница, с которой мы в своё время делили Рона.       Последствия нападения Фенрира Сивого на неё удалось сгладить благодаря трудам целителей Мунго, но рассудок Лаванде так и не вернулся. А потом случилась Третья Мировая, на фоне которой она окончательно сошла с ума и убила своих родителей. По официальной версии.       Ей грозила тюремная психбольница, но из-за того, что эту больницу на тот момент только начали подготавливать к работе, было принято решение уничтожить ее волшебную палочку и временно посадить в Цитадель. И это обернулось настоящей катастрофой…       Раз в неделю заключенных выводили на прогулку в закрытый двор под мощнейшими заклинаниями. Правда, как выяснилось, работали эти заклинания только против пытающихся сбежать.       Я до сих пор плохо помню, как Лаванда напала на меня в коридоре, затащив в самый тёмный угол. Я даже не могу вспомнить, почему она это сделала. То ли из-за собственного безумия, то ли от ненависти ко мне лично.       Я пыталась успокоить её, кричала, что это я, Гермиона, но для Лаванды все мои слова и крики были пустым звуком. С таким же успехом я могла объяснять дромарогу Закон Трансфигурации Гэмпа.       Сначала Лаванда просто впечатала меня в стену так, что у меня перехватило дыхание. Потом она несколько раз пнула меня в живот и зажала мне рот рукой. А потом…       Ее вторая цепкая лапа полезла мне под одежду. И когда она заползла мне между ног и принялась шарить по моему лобку — потная, липкая, с короткими, шершавыми пальцами и обкусанными ногтями, которые больно царапали мою кожу, на ощупь напоминающая ядовитую, мерзкую медузу лапа — я прокусила ей два пальца до кости, закричала, а затем ударила её затылком в лицо.       Мне очень не хотелось делать ей больно. Все наши школьные недомолвки и конфликты — дела прошлых дней, плюс мы вместе состояли в Отряде Дамблдора. Так думала я, но совсем недолго. Желание жить заглушило во мне все остальные чувства и эмоции.       Хватка обезумевшей Лаванды разжалась, я попыталась убежать, но окончательно спятившая с ума Браун рванула меня за ногу, и я рухнула на пол, разбив себе лицо. А затем мне в бок вонзилось что-то острое и холодное, моментально раскалившееся докрасна…       И больше я ничего не помнила и не помню. Лишь одна мысль пронзила мою голову.       Я умерла. Меня убили. И Орден мне не помог. Зато мне помог тот, от кого я этой помощи точно не ожидала.       Очнулась я, как мне позже рассказал тюремный врач, довольно спокойная и приятная дама преклонных лет, через три дня. По моему телу разливалась жуткая слабость, внутри всё горело, очень хотелось пить и было больно. Но это была благостная, счастливая боль. Это была боль жизни, символизировавшая то, что я всё еще дышу, мыслю и существую.       Интересно, это так во мне приживалась кровь Малфоя? Я ведь всё-таки грязнокровка. Мусор. Шлак. Низшая позиция в любой иерархии этого нового мира.       Про Лаванду я больше ничего не слышала. Рассказывали, что её после того случая перевели из Цитадели в Азкабан, в котором она не просидела и трех дней — умерла. То ли покончила с собой, то ли её убили.       Было ли мне ее жаль? Нет. Не потому что я такая злопамятная и жестокосердная. Просто в тот момент себя мне в тот момент было жалко гораздо сильнее.       Когда я немного окрепла, тюремный врачи сообщила, что мне потребовалось переливание крови, но имя донора мне так и не назвала, придумав одну из самых фирменных отговорок — «Сама узнаешь, когда придет время».       И вот время пришло. Пришло вместе с моим школьным недругом, весь период моей учебы в Хогвартсе отравлявшего жизнь мне, Гарри и Рону. Мерлин, что они сказали бы, если бы вдруг узнали…

***

      — Что с тобой, Грейнджер? — осклабился Малфой, с комфортом опустившись на стул подле меня. Он очевидно был рад произведенному на меня эффекту. — Хрестоматийная гриффиндорская гордость противится принять помощь от такой слизеринской твари, как я? Неприятно, да? Наверное, хочется пойти и отмыться бензином?       Голос его был как январский мороз — холодный, жёсткий и фундированный, и в то же время обжигал почище, чем Адское пламя. Всякий раз, когда он открывал рот и говорил, я чувствовала себя так, словно меня голой волочат по раскаленным углям, а потом мгновенно замораживают.       Всё существо Малфоя выражало только одно — ленивое самодовольство сытого плотоядного зверя. Ледяной людоед со стальными глазами. Именно таким я видела его в тот момент.       — Зачем… — простонала я, часто и быстро моргая, чтобы скорее сморгнуть с глаз эту туманную пелену. — Зачем ты это сделал? Ради чего? Уж точно не ради меня, верно?       — Тебе, как и всегда, не откажешь в прозорливости, — усмехнулся Драко, поигрывая в руке красивым, увесистым портсигаром из черненого серебра с небольшой изумрудной змейкой на крышке. — Разумеется, Грейнджер, это всё сделано не просто так…       — Ни капельки не удивлена. Чтобы ты хоть что-то в своей жизни сделал просто так, Малфой, без оглядки на тех, кто старше и сильнее или без личной выгоды? Скорее флоббер-черви летать начнут.       — Не перебивай меня, ради Мерлина. У меня и без твоих подколок времени в обрез. Так вот, Грейнджер, раз ты такая умная, вообрази себе такую картину: ты возглавляешь группировку волшебников, которая долгое время находилась или находится вне закона до сих пор. Цель вашей группировки проста, как два кната — верховная власть и авторитет. И вот ты всё-таки приводишь своих подопечных к этим искомым вами звездам, пускай этот путь и был через тернии и через Третью Мировую войну. Большая часть твоих врагов повержена и упразднена из истории, остатки либо дрожат у тебя в кулаке, либо разбежалась и попряталась по углам. Твои дальнейшие действия?       — Прошу тебя не забывать, Малфой, что мы с тобой слишком разные люди. И вряд ли бы я или кто-то из моих друзей стали упразднять своих врагов из истории лишь для того, чтобы спокойно спать по ночам после своей победы, — отрывисто ответила я. — Потому что, если бы победили мы, будь покоен, тебя бы пощадили. И тебя, и всех твоих приятелей и дружков. Тебе бы подарили шанс на исправление.       Как же я ненавидела его в тот момент. Как мне было больно, противно и боязно. Как же мне не хотелось жить, нося в себе частицу этого белобрысого мерзавца.       Conjugatio mellis et fellis. Во мне смешались мед и желчь. Или, иными словами, кровь Малфоя ощущалась мной как ложка дегтя в бочке меда. Так думала я в тот момент.       — Вот поэтому вы и проиграли, — безжалостно выплюнул Малфой с таким презрением, что я поразилась, как у него на этой фразе не блеснули во рту змеиные зубы. — И ты, и весь твой сраный Орден Феникса. Ваше желание играть в адвокатов дьявола ради тотального общественного одобрения — плацебо с самыми разрушительными побочными эффектами из всех возможных. Неужели ты реально думаешь, что я бы перестал строить козни против вашего добренького режима, если бы вы меня помиловали?       — Еще как перестал бы, — ответила я, поднимаясь с дивана и всеми силами стараясь сохранить достоинство. — Для такого труса, как ты, Драко, это слишком неподъемная задача.       Вот она — двойственность души гриффиндорца, загнанного в угол. Умирать — страшно. Показать свой страх и ступор — еще страшнее.       Зачем я продолжала дразнить Малфоя, который, хоть и был одним из главных мерзавцев и подлецов в моей жизни, не говоря уже о жизни моих друзей, но в этот раз не сделал мне ничего плохого? Не знаю. Но мне очень хотелось его задеть.       Хотелось — и не получалось. Поэтому я очень сильно злилась в глубине души. Куда делся тот злобный, вспыльчивый и несдержанный на язык гадкий хорёк?!       Эй, там! Верните мне прежнего Малфоя! Нынешний слишком хладнокровный и толстокожий! Меня это не устраивает! Я хочу, чтобы его задевали мои слова!       Слышите?!

***

      — Грейнджер, я, возможно, открою тебе страшную тайну, что разрушит твоё мироздание напрочь, но все твои подколы и остроты для меня всё равно, что Остолбеней против украинского железнобрюха, — Малфой потянулся с таким хрустом, словно сосновая доска лопнула пополам. — Я уже давно вырос из нежного, пубертатного возраста, чтобы обижаться на такие эпитеты, как трус, высокомерный урод, подсос Пожирателей и прочая хрень.       И ведь не врал, подлец. Как сидел со своей надменно-обжигающей, злобной усмешкой, которую наверняка уже запатентовал где-то, так и продолжал сидеть.       — Но ты мне так и не ответила, Грейнджер, — продолжил свою речь Малфой, выуживая из серебристого портсигара своими холеными пальцами профессионального пианиста еще одну чёрную сигарету. — Что бы сделала ты, если бы привела свой гуманный и прекраснодушный народ к победе, зная, что у тебя еще остались враги, но все они у тебя на коротком поводке?       — Я уже сказала, — буркнула я. — Мне не нужен никакой короткий поводок. Каждый заслуживает шанс на искупление.       — Даже лорд Волан-де-Морт? — ехидно ввернул Драко, звонко щёлкнув пальцем и зажигая сигарету. Я умолкла.       Знает ведь, чем загнать меня в логический тупик, гад слизеринский.       Помиловала бы я Волан-де-Морта? Дала бы я ему шанс на исправление?       Вряд ли. Во-первых, он натворил слишком много. Во-вторых, он никогда не оценил бы чужого милосердия, особенно если это милосердие грязнокровки. В-третьих… Гарри…       И вновь мои мысли отбрасывают меня к нему. Что сейчас с ним? Где он? Жив ли? Что с Роном и Джинни, что с семьей Уизли? Есть ли у Кингсли какой-либо другой, запасной план?       Сможем ли мы отыграться?       — Вряд ли, Грейнджер, — словно отвечая на мой вопрос, вдруг ввернул Малфой. — Но попробовать стоит, тем более что…       Я так и вспыхнула. Ах ты, легиллимент проклятый…       — Ты лез со своей легилименцией в мои мысли?!       — Тоже мне тайна мироздания, — Малфой закурил, выпустив длинную, тонкую струю голубоватого, крепкого дыма из ноздрей. — У тебя все твои мысли на лице прочитать можно.       — Хватит, Малфой! — во мне взорвалась самая настоящая миниатюрная бомба негодования. — Я ответила на твой чертов вопрос, который ты мне здесь задал вообще ни к селу, ни к городу! А теперь отвечай, зачем ты всё это устроил? Почему ты вдруг решил пожертвовать свою драгоценнейшую кровь такой отвратительной грязнокровке, как я?       И тут злобная усмешка Драко моментально разгладилась, став куда более обтекаемой, располагающей и ласковой. Мерлиновы кальсоны, я и представить себе не могла, что он способен так улыбаться.       — Я вообще не понимаю, на кой чёрт ты задаешь мне такие вопросы, — произнес он. — Если тебя что-то не устраивает, принцесса Воронье Гнездо, я прямо сейчас распоряжусь, и уже через три минуты ты вернешься в свою уютную одиночную камеру, где продолжишь медленно разлагаться и превращаться в телесный призрак самой себя. Ты себя в зеркале вообще видела, Грейнджер? На тебя ведь без слёз даже такому монстру, как я, смотреть невозможно. Такое чувство, что предки у тебя не маглы, а…       — Зам… молчи… — всё мое существо захлебнулось, задохнулось ненавидящей, ранящей болью. — Пож… жалуйста… Не надо трогать моих родителей… Хотя бы раз… Прошу тебя… Не надо…       Я ведь даже не знала и не знаю, как именно погибла моя семья. Знаю только, что это было очень страшно, больно и беспощадно. Их не просто убили. Их стёрли. Стёрли, как дурно нарисованный набросок, не оставив ни одной линии.       Но разве может человек быть дурно нарисованным наброском?       — Как скажешь, — спокойно ответил Малфой. — Ладно, Грейнджер, не буду больше распыляться на прелюдии. Если ты подумала, что я провернул всю эту операцию — а проворачивалось всё это действительно с моей подачи — исключительно из побуждений моего доброго сердца, ты ошибаешься. Просто ты нужна нашему режиму. Нужна, как символ милосердия.       — Что? — переспросила я больше от некого внутреннего возмущения, чем от непонимания, ибо слова Драко были предельно мне ясны.       Ну да, конечно. Настоящего-то милосердия в вашем режиме днем с фонарем не сыщешь. Вот она, моя роль, к которой Малфой незаметно принудил меня своим небольшим, внезапным самопожертвованием.       Символ милосердия, которого нет. Показатель того, что Великий Тёмный Лорд суров, но справедлив. Очередная красиво поданная обманка в красивом фантике.       — Тебе снова что-то непонятно, Грейнджер? — в голосе Малфоя зазвенело легкое раздражение.       — Да. Мне непонятно — неужели ты и твой хозяин думаете, что я… — но холодный, жгучий, как жидкий азот, смех Драко вновь перебил меня.       — Что ты бросишься хвалить наш режим после всего этого? Нет, конечно. Мой, как ты выразилась, хозяин, этого не ждет, а я тем более. Ты ведь у нас такая принципиальная и правильная девочка. Да и потом — нам это без надобности. Ты и без всяких слов настоящая икона для маглорожденных. Героиня войны, миссис Борьба за права домовых эльфов, один общий мозг для Поттера и Вислого на двоих…       — Не смей так говорить про них, — прошипела я. Во мне вновь заговорила моя гриффиндорская преданность дружбе.       О, если бы Рон и Гарри сейчас были здесь! Ты бы точно запел иначе, Малфой.       — И прочее-прочее-прочее, — пропустил Малфой мою реплику мимо ушей. — Если мы выпустим тебя и дадим тебе хорошее место в нашем новом обществе, маглы и маглорожденные поймут, что мы, Пожиратели Смерти, способны не только крошить их на куски.       — Пожиратели Смерти хотят дружить с маглами? — удивленно хмыкнула я. Это действительно звучало, как самый бредовый оксюморон тысячелетия. — Вот это неожиданная смена курса. Ваш Милорд заболел, я полагаю?       — Поосторожнее со своим не в меру болтливым языком, Грейнджер, — посоветовал Малфой, глубоко затянувшись и выпустив изо рта бледные, дымные кольца. — Милорд наш здоров и переживет еще вас всех. И он поначалу был против такой смены курса. Но мир меняется слишком стремительно, чтобы даже Тёмный Лорд действовал исключительно согласно собственным предрассудкам.       — Что-то я тебя не совсем понимаю, Малфой, — проговорила я.       — Чистокровных волшебников становится всё меньше. Да и среди оставшихся полно генетических уродов и дохляков, родившихся по причине кровосмесительных связей. Ты знаешь, сколько существующих семей осталось из Священных Двадцати Восьми?       — Сколько же?       — Девять, если не считать исключенных Брустверов, Долгопупсов и Уизли. Олливандеры, Нотты, Гринграссы, Лестрейнджи, Паркинсоны, Флинты, Трэверсы, Яксли, — Драко выдержал небольшую паузу, — и моя семья. Остальные прекратили своё существование. Так что нашему чистокровному брату оставались три выхода. Первый — возобновлять кровосмешение и плодить уродов, второй — вступать в браки с чистокровными из-за рубежа, третий — создавать союзы с нечистокровными.       — Только не говори, что третий путь показался Тёмному Лорду самым перспективным, а то я расхохочусь, — попросила я.       — Этот путь показался перспективным нам, — отрезал Малфой.       — Кому это — нам?       — Мне и «новой крови» Пожирателей — Нотту, Пэнси, Забини, Крэббу, Гойлу и еще нескольким десяткам наследников чистокровных семей. От разведения генетических уродов мы отказались сразу, а браки с иностранными чистокровными осложняет то, что происходит на политической арене после Третьей Мировой. И мы остановились на третьем варианте.       — Как же вас после этого в предательстве не обвинили?       — Обвинили. Ещё как. Лестрейнджи так развонялись, что меня на несколько месяцев засунули в кутузку. Но потом выпустили.       — Ты сидел в тюрьме? Подожди, так значит, это не ты…       — Занимался программой по зачистке грязнокровок? — Драко снова нетипично ласково улыбнулся. Чёрная сигарета в его пальцах зло и лениво мерцала тёплым, красно-желтым огоньком. По кабинету плавал сумеречно-белый, табачно-тяжелый, дымный чад. — Грейнджер, не ряди меня во вселенское зло, я пока ещё до него не совсем дорос. Зачисткой грязнокровок занимались Лестрейнджи, а точнее — их старший сынок Озул. Но в настоящее время зачистка грязнокровок прекращена, а достопочтенного Озула казнили еще на прошлой неделе.       — Казнили?!       — Давай еще пожалей его, мисс Вселенская Доброта.       — А за что его казнили?       — За злоупотребление служебным положением, вредительскую деятельность и самодурство, подрывающее авторитет Новой Магической Британии. Программа по зачистке грязнокровок, которую он развернул, принесла больше геморроя, нежели пользы.       — В каком плане?       — В таком, что чистокровные волшебники, оказывается, тоже могут быть подвержены магловским болезням, причем одной простудой дело тут не ограничивается. Я же тебе говорю, мир меняется слишком стремительно. Вражда враждой, а перенимать что-то нужное полезно, особенно у врагов.       — А что стало с Центром Борьбы против грязнокровок?       — Реорганизован в специальный карательный орган — Серпентарий. Задачи — обеспечение государственного порядка, разведка и контрразведка и охрана государственности Новой Магической Великобритании.       — Ого, — невольно удивилась я. — И кто же его теперь возглавляет?       — Я, — безразличным, будничным тоном изрёк Малфой, докурив наконец свою зловонную сигарету и вонзив оставшийся от нее окурок в малахитовую пепельницу на столе.

***

      Это местоимение «Я» подействовало на меня подобно Ослепляющему заклятию. Я даже почувствовала, что оглохла на несколько секунд. На несколько секунд, показавшимися мне несколькими часами.       Угольно-чёрная сигарета тускло чадила терпким дымом в мраморной пепельнице. Малфой уже не выглядел лениво-надменным и самодовольным. Сытый, малоподвижный жмыр превращался в собранного и хладнокровного тигра-альбиноса.       — Что ты на меня опять уставилась? — процедил Драко. — Прикидываешь, на сколько лет потянут твои остроты в адрес представителя власти? Или не понимаешь, почему я так рискнул?       — Я… — голос мой вновь предательски задрожал, завибрировал тоненьким, маленьким камертоном. — Я… Малфой… Ты… Ты уже убивал? Казнил кого-то?       Почему я это спросила? И этого я тоже не знаю. Во мне вдруг заговорил холодный, липкий страх. Я кожей ощутила своё полное одиночество, свою незащищенность и уязвимость.       Драко рассмеялся.       — Я был бы рад обсудить с тобой тонкости моей работы, но тебя они не касаются, а времени у меня осталось очень и очень немного. Бэддок!       В дверях показался крепкий, широколицый парень с тёмным «ёжиком» и шрамом на щеке. Одет он был в какую-то тёмно-зеленую хламиду. С трудом я узнала в нем Малкольма Бэддока, одного из слизеринцев, на протяжении всей своей учёбы заглядывавших Малфою в рот.       — Да, сэр перквизитор? — вытянулся Бэддок по струнке.       Ничего себе. Перквизитор. Почти инквизитор. Праведный сжигатель, облаченный великой властью над чужими жизнями.       Перед моими глазами вдруг встала следующая картина…

***

      Я, Рон, Джинни и Невилл стоим на площади, привязанные к столбам. Под нашими ногами свалены в кучу хрусткие, сухие кости хвороста. А на площади вопит, орет и улюлюкает толпа тёмных чародеев.       Джинни дрожит мелкой и частой дрожью. Ей хочется плакать, но не от страха. От отчаяния. Лицо её разбито, густые рыжие волосы взлохмачены на голове.       — Гарри… Гарри… Гарри… — шепчет она, будто какую-то мантру.       — Не бойся… Не бойся, сестренка… Не бойся… — сопит ей Рон у соседнего столба поломанным носом и расквашенными губами, похожим на сырое мясо.       Невилл… Мало того, что он больше похож не на человека, а на огромную, кровоточащую, опухшую гематому — до такого жуткого состояния его избили — он еще и пригвожден к столбу. Присмотревшись, я понимаю, что это наш меч.       Меч Гриффиндора. Злая, чёрная, безжалостная ирония.       Внезапно толпа затихает, и появляется Малфой. Он всё такой же — высокий, бледный, гордый и нарядный, с палочкой в левой руке, в черной мантии, расшитой золотом.       А я и не знала, что Малфой одинаково хорошо орудует обеими руками.       Перквизитор. Инквизитор. Амбидекстр. Экзекутор.       — Малфой, двуличная ты гадина! — орет ему в лицо Рон. — Когда мы выберемся отсюда, я…       Крик Рона обрывается на половине. Он начинает задыхаться. Джинни плачет. Невилл молчит — лишь злобно пожирает Малфоя глазами.       Наконец к Рону возвращается способность дышать.       — Еще раз разинешь свой рот, Уизел, и я отправлю тебя прямиком к твоему шрамолобому дружочку вне очереди, — предупреждает Малфой. — Представляю, как его сейчас встречают там, в загробном мире…       — Гарри! — заходится криком Джинни. Рон делает рывок. Невилл неподвижен. Ему слишком больно.       — Молчать! — крик Малфоя разносится по площади подобно эху от взрыва. Оглушительная тишина накрывает площадь. Выдержав театральную паузу, Драко продолжает. — Сограждане! Как вам известно, сегодня утром Гарри Поттер был захвачен и убит Именем Новой Магической Британии! — толпа взрывается криком. — И во славу Лорда Волан-де-Морта я, Старший Инквизитор, здесь и сейчас, приговариваю этих недостойных к очищению пламенем! Аутодафе!       И, провозгласив эту тираду, Малфой взмахивает палочкой. Столбы, к которым привязаны Рон, Невилл и Джинни моментально вспыхивают Адским Пламенем, как бенгальские огни. Лишь мой столб остаётся нетронутым.       Я пытаюсь закричать — и не могу. Страх раздавливает моё сердце, вырывает мои голосовые связки, затыкает рот тяжелым и холодным комком в горле.       Джинни бьется в пламени и пронзительно кричит от боли. Теперь она уже не пытается быть сильной. Непонятно одно — от чего ей больно? От пламени или от осознания, что Гарри погиб?..       Рон горит и в агонии выкрикивает Малфою ругательства. Мой бедный, храбрый, добрый Рон. Как мне хочется сгореть вместе с тобой…       А Невилл так и не произносит ни слова — лишь поднимает голову и гордо смотрит вперед, пока пламя пожирает его. Ему уже наплевать на всё. Он хочет одного — смерти, достойной отпрыска семьи Долгопупс…       Мой мозг начинает медленно отключаться. Возможно, это такая защитная реакция — потерять сознание, чтобы не видеть окружающего меня ужаса.       — А Грейнджер отпустите, — приказывает Малфой кому-то невидимому за пределами моего бессознательного состояния покоя. — Она нужна нам как показатель того, что инквизитор может быть милосерден…

***

      — Будь так добр, сопроводи Грейнджер на её новую квартиру и приставь к её дому охрану, — почти не раскрывая губ сухо приказал Бэддоку Почти Инквизитор.       — Малфой, это… — попыталась возразить я, чувствуя, как вдоль моего позвоночника начинает струиться холодок.       Вечная власть страха над человеческими душами. Охрана? Зачем мне охрана? Затем, что…       — Временно, Грейнджер. Не смогу же я вечно присматривать за тобой. Бэддок, ты еще здесь? — на последнем вопросе голос Малфоя резанул своей отрывистостью мне по ушам, словно циркулярной пилой.       — Мистер Малфой, у меня и так народу мало! — запричитал Бэддок, глядя своими маленькими, кабаньими глазами куда-то поверх головы Слизеринского Хорька.       Малфой угрожающе медленно приподнялся из-за стола, разъедая Бэддока своим гнетущим взглядом, превращая его в бесформенно скукожившийся биосгусток. На Малкольма было жалко смотреть — он как будто уменьшился вдвое.       Чёрт возьми. Теперь я начинаю понимать, почему Малфою действительно боятся смотреть в глаза.       — Бэддок, у тебя проблемы со слухом? — вкрадчиво произнес Драко, ровным и размеренным шагом надвигаясь на Бэддока. — Или я сегодня в негромком голосе? Может быть, мне стоит повторить свой приказ? Разжевать его тебе персонально, а?       — Нет, сэр, но… — договорить Бэддок не успел. Удар Малфоя тремя пальцами (средним, безымянным и мизинцем) под дых оказался незаметным, ловким и стремительным, как вспышка. Так нападает из засады ядовитая змея. Бэддок издал звук спускаемой автомобильной камеры и осел на одно колено. Лицо его почернело и стало марганцово-багряного цвета.       — Не надо, Малфой! — в ужасе вскрикнула я, вскакивая с дивана. Всё это время подавляемый мною в зародыше страх прорвался наружу. Мне вдруг показалось, что Бэддок умирает, или, по крайней мере вот-вот умрёт.       — Сядь, Грейнджер! — внезапно оглушительно рявкнул на меня Малфой, и стальные глаза его сверкнули, подобно лезвию кинжала. — Надеюсь, все твои возражения удовлетворены, Бэддок? Или желаешь, чтобы я повторил процедуру?       — Нет! Нет, сэр, прошу, больше не нужно! — залепетал Бэддок, вжимая голову в плечи так, что у него начисто исчезла шея. — Я… Я найду людей, сэр! Обязательно найду! Только больше не бейте, пожалуйста! Я…       — Ты встаешь и проваливаешь нахер отсюда. Прямо сейчас, — прорычал ему Малфой с высоты своего роста. Шатаясь, как пьяный, Бэддок кое-как встал на ноги и утопал прочь.       — Грейнджер, — вновь обратился ко мне Почти Инквизитор, — возьми и надень это.       И он легким, непринуждённым движением бросил мне на колени красную коробочку. Открыв ее, я увидела красивые, наручные часы из белого золота, в блеске которых словно отражалась бушующая за окном снежная зима.       Часы? Мне? От Малфоя? Это забавно даже в нынешних предполагаемых обстоятельствах.       Забавно и… приятно???       — Это мне? — совершенно глупо и по-детски спросила я.       — Голову от восторга не потеряй только, — осадил меня Драко. — И не снимай их никогда. Я уже предвкушаю твои возражения касательно того, что с помощью этих часиков я буду временно присматривать за тобой, но мне на них абсолютно насрать.       Вот они, мои кандалы. Красивые, легкие, ажурные и дорогие. И всё равно кандалы.       Deceptio Visus. Обман Зрения. Видимость. Мираж. Иллюзия.       — Присматривать… — с кислой усмешкой передразнила я. — Сказал бы лучше правду — следить.       — Не цепляйся к терминам, — посоветовал Малфой, направляясь на выход. — Я только вот что скажу напоследок, Грейнджер, — бросил он мне из-за своих широких плеч, облачённых в роскошный плащ ониксового цвета. — Хоть мне и удалось убедить Тёмного Лорда свернуть гонения на маглов и грязнокровок, это не значит, что он и его ближайшие наперсники отказались от этой идеи бесповоротно. Отныне ты и твое поведение — гарантия безопасности всех маглорожденных. Так что если вдруг решишь вписаться в какую-нибудь авантюру против нашего строя — трижды подумай. Не знаю, насчет лорда Волан-де-Морта, учитывая его не самое лучшее состояние, но его гвардия и Лестрейнджи спят и видят, как снова ринутся кромсать простецов.       — Это что, угроза, Малфой? — поинтересовалась я.       — Что-то среднее между предупреждением и просьбой. Потому что я поручился за тебя даже не своей свободой, а своей головой. Проявишь себя неблагонадёжной — и маглы с грязнокровками нарвутся на тотальный террор, а мы будем делить одну камеру смертников на двоих, если меня не прикончат раньше якобы за «сопротивление при аресте».       И вновь страх полоснул меня по сердцу ледяным лезвием бритвы. Малфой впервые за весь сегодняшний диалог между нами не издевался, не красовался, не пытался лукавить и что-то скрывать.       Он говорил правду. Пугающую, жестокую, безрадостную правду, ставшую дефицитом в мире после Третьей Мировой войны и воцарения режима Пожирателей.       И вот парадокс — мне от этой правды стало ничуть не легче. Даже наоборот. До того, как Малфой сказал мне эти последние слова, я ощущала кожей только своё одиночество. Теперь же я ощутила одиночество Малфоя. Огромное, непроницаемое, тяжёлое, как надгробная плита.       — А твоя семья? Твои родители? — тихонько, словно опасаясь уязвить Драко еще сильнее, спросила я.       — Отца прихлопнут следом за мной. Маму навечно закроют в Азкабан как «мать врага государства и предателя». В лучшем случае…       Откровение карателя и палача. Пугающе спокойное, мрачное и хладнокровное. Настоящий панцирь, непробиваемая драконья чешуя. А под ней — воющее и переломанное внутренней болью сырое мясо с кровью.       Пульсация обнажённой, раскроенной на куски, больной души. Нет. Даже не пульсация. Агония.       — Малфой, я… — но тяжеленная дверь в кабинет Джагсона оборвала мою речь на полуслове своим глухим и гулким ударом. И снова надо мной повисла тишина. Такая тишина обычно зависает над площадью после того, как на ней кого-то казнили.       Бэддок явился за мной через пять минут.

***

      Подаренные Малфоем часы возвестили своими блестящими стрелочками о том, что настала полночь. Я сидела в своей уютной, теплой квартире на широком подоконнике, прижавшись лбом к прохладному, приятному стеклу мутного окна в прозрачно-слюдяных дождевых капельках. Ночной Фулхэм за окном был тих и задумчив. Одним словом, обстановка идеально подходила под моё нынешнее внутреннее состояние.       С момента того разговора прошло уже три года. Я многое переосмыслила, во многих вопросах моя точка зрения изменилась.       Мне осталось непонятным лишь одно — символом чьего милосердия я конкретно выступаю?       Милосердия Тёмного Лорда? Но разве может быть символ у того, чего нет и никогда не было?       Милосердия пожирательского режима, напрямую ассоциирующимся с личностью Тома Реддла?       Или символом милосердия самого Малфоя? Но зачем? Зачем ему символ собственного милосердия? Зачем он вообще решил это своё милосердие проявить?       А что если он таким образом компенсирует в себе осознание того факта, что… это он убил моих родителей???       От одной этой мысли мое сердце разрывалось в мельчайшую, мышечную шрапнель, разлетающуюся по моему организму и ранящую меня всюду, где только можно. Если Малфой убил моих родителей…       Но это ведь он свернул программу по уничтожению маглов и маглорожденных! Он подарил тысячам невинных право жить без страха в статусе полукровок! Он покончил с Озулом Лестрейнджем и сам попал в тюрьму до этого!       Или же это просто очередная маска, уже приросшая к лицу Драко Малфоя? Что если это тоже символ милосердия, на который я покупаюсь, как девчонка?       А точнее, если быть откровенной до конца — уже давно купилась…