За кулисами

Это было чем-то обыденным. Выворачивающим кишки наружу, но обыденным. Все-таки Надя за последние несколько лет проехалась танком по многим конкурсам: где-то подрывали ее, где-то подрывала она. Где-то ценили наглость, где-то воротили носы. Где-то восхищались упорством и самобытностью, а где-то просили съежиться, чтобы поместиться в душные, колючие рамки. Такая уж эта несправедливая война для артиста: ежедневные перестрелки с собой, со своим эго и синдромом самозванца. Как заболела в детстве, так и не вылечили в академии. Не то, чтобы кто-то обещал лекарство для души, но порой, после изнурительно долгих репетиций и криков «выше, сильнее, следи за темпом, не зажимай, голову, голову включай!» хотелось моральной поддержки, хлопка по плечу, психолога в коридоре, а не «давай по-новой, Миша, все х…». Ну, вы знаете, как бывает. А если и не знаете, то ничего нового Надя бы не рассказала взрослому человеку, работающему пять два. Артист работает семь ноль, и если необходимо — немного больше. На работе от вас ожидают отличное настроение, безупречное исполнение задач и рвение не спать и не есть во имя труда. И все это, мало того что без сверхурочных, так еще никто и не обнимет. Особенно последнее обидно. Работа есть работа. Дресс-код, планировка, рабочие задачи, от понедельника до понедельника. Одежда, как правило, не должна блистать индивидуальностью. Иначе офисного работника в перьях бы просто не так поняли. Но мы же тут, за кулисами, не офисные работники? К сожалению, нет. Для Нади рабочий костюм на сегодня — желтое, шелковое платье на бретельках, а на лице — яркий, золотой макияж. Не без желтого, дополняющего образ, цветка за ухом. Будто она вот-вот выйдет на школьную сцену, чтобы отыграть фоновое, покачивающееся растение. Хотя, разве не так? Разве не так всегда было? Костюмы меняет каждые выходные, как змеиную кожу, чтобы запрыгнуть в новую, блестящую, свежую, и все по новой: пой, улыбайся, жест руки, помолчи пару секунд после минорной ноты, а потом кланяйся, кланяйся, кланяйся на аплодисменты. Никто из зала не кричит «давай по-новой, Надя, все х…», слава Богу, гости за столиками не с журналом оценок пришли. Не обжигают взглядом артистку, а только горло спиртным. Академия забыта, как страшный сон. Грех жаловаться на работу ресторанной певички. Нормальные люди на нормальной работе не поймут вздохов, а кто подобрее, еще и добавит: «ну, заплачь». Только она больше не плачет. Опоздали лет так на пять. Попытки задеть за живое тщетны, ведь живого внутри не осталось. Чересчур отвлекающие органы извлечены, как неисправные механизмы. Самый важный механизм — докручен до конца, до максимума, до предела, до тошнотворной идеальности, и вот — сегодня ее тошнит. Именно этот механизм она и продолжает докручивать, чтобы успокоиться. Всякие брррр, распевки ла-ла-ла в эстрадных, оперных и каких только не, вариантах, раздаются эхом по коридору. В коридоре куча разноцветных пятен. Слоняются от стенке к стенке как не упокоенные души. Паника за кулисами конкурса перебивает друг друга. Собрались профессионалы, думается Наде, как будто она не профессионал. Как будто она сама не певица с красным дипломом. Но ведь все они — наверняка профессиональнее, и дипломы у них краснее? И нет, она не всегда страдала синдромом самозванца. Без давления конкурсов и оценок она поет так, словно прогуливается босиком по песочному пляжу на закате. Воздух из теплого одеяла. Непринужденно, в единении с природой, балансируя между сегодня, завтра, и может быть, но вдыхая момент грудью так, что не страшно умереть. Так она поет. Но не на конкурсах. К сожалению, перед конкурсом приходится бесконечно распеваться, лишь бы не сидеть в обнимку с унитазом. А сегодняшняя обыденность особенно усиливает позывы. Надя задействует горло с пользой для карьеры, а не во вред. Нервы сдают так, что настраивать связки можно бесконечно долго, а когда откроешь рот перед жюри — там либо ничего, либо скрип железа. И проще всего было бы сказать: так было всегда. Но так было не всегда. И причина покажется смешной даже для Нади, которой давно не восемнадцать. Взглядом стреляет в электронные часы, которые висят над заветными дверями, которые заглатывают горящих конкурсантов, а выплевывают их спаленные остатки. Вне зависимости от решения судей. Красные цифры показывают восемнадцать ноль один, а это значит — ее время не наступило. Все еще впереди. Когда восемнадцатилетняя Надя смотрела на часы в аудитории, она была убеждена — ее время наступило. Сейчас или никогда. Один шанс на миллион. Цельтесь в нее, она поймает пулю зубами, если нужно. Готовность неконтролируемая. Горящий взгляд напугает любого конкурента. Связки натренированы до мозолей, да и какая разница? Голос распет еще дома, еще в пять утра, еще с ночи, потому что ночь была бессонной, и возможно, в глазах не огонь, а лопнувшие капилляры — да какая разница? Она рассматривала его плакаты на стенах все детство, всю ночь, мечтая, что он однажды посмотрит в ответ. Когда Лазарев появился на пороге кабинета — он посмотрел на всех сразу, заряжая вежливую улыбку. Личности перед ним размываются до единой субстанции. Вчера, сегодня или завтра — ему не важно. Главное, соблюдать расписание. Дежурная искренность его улыбки камешком улетела в темную воду зала. До ее четвертого ряда доплеснул лишь последний круг расходящихся волн. Ощущение было пронзительно странным, будто поймала огрызок… Обед для голодной собаки подан. Мечты, мать его, сбываются. Сейчас, когда она вспоминает его ожившее лицо, она выносит вердикт: «лучше бы он оставался безобидной картинкой в спальне». Мастер-класс Лазарева для первого курса эстрадно-джазового навел шороху. А кастинг бек-вокалистки для его предстоящего тура по истечению трехдневного мастер-класса — навел шороху во всей академии. Что уж тут объяснять, если и коллеги по опере отпрашивались с пар, чтобы постоять с ушами, прислоненными к дверям… Мастер-классы в академии не редкость, но Лазарев — редкость. В принципе, как явление. Но несмотря на ажиотаж, мотивация у студентов была разная: кому-то было интересно сфоткаться, кому-то было интересно послушать профессионала с ручкой и тетрадкой на столе, кому-то был интересен обмен опытом непосредственно на сцене, а кому-то — интересны его мимолетные взгляды, вставки о личном, движение руки во время импровизированного дирижерства, остроумные шутки не по теме, белая футболка под кожанкой, как он крутился на барном стуле, пока объяснял работу с микрофоном, как он, как он, он. Конечно, он пел сам. Не в концертном формате, но кошмарил одни и те же фразы в микрофон на разных расстояниях, чтобы продемонстрировать разницу. Да-да, ага-ага, только вот почему черный, для всех привычный микрофон из кабинета двести первого, вдруг стал бесценным? Издалека аж горячим? Дома у нее был свой микрофон, но конкретно этот — теперь захотелось украсть? К сожалению, Надя была влюблена до отключения мозговых импульсов. И, возможно ей стоило послушать его первую лекцию, но уши были заложены навязчивыми мыслями. Собственными криками. Учащенным биением сердца, удары которого отдавали эхом по всему телу. Она так долго ждала его, чтобы наконец-то доказать свою уникальность, но по итогу — она была в минуте от вызова скорой. Диагноз: увидела кумира. По-своему уникальна… Он оценит уникальность?.. Уникальность этого размытого пятна среди остальных пятен. По истечению часа он прощался и уходил прежде, чем студенты подскочат, чтобы наброситься на него с телефонами. Такая уж жизнь артиста… приходится успевать за собственным расписанием, ведь его составляешь уже не ты. И какое ему дело, что Надя еще час в упор смотрела на оставленный им микрофон на фортепиано? Размышляла: поется ли в него лучше с отпечатками Лазарева? Студенты дружно отложили своих тараканов в дальний ящик, когда Сергей пригласил желающих выступить на второй день. Кто самый желающий? Та, чьи веки до сих пор были открыты на голом энтузиазме и детской влюбленности, конечно. Она продемонстрировала работу с микрофоном не первая, но и не последняя. Каждый получил порцию вежливой, мягкой критики, потому что Лазарев — не Долина, очевидно… С некоторыми самозванцами можно было и пожестить, но тактика у Лазарева вылизанная. Идеальная. Неизменная. Дежурные фразы, улыбки, шутки для снятия напряжения: приемы работают одинаково, но главное, положительно. Он действует на всех, как вкусная аскорбинка. У Нади, стоящей тогда в очереди к фортепиано, вздрогнули губы в попытке улыбнуться впервые за полчаса. Невероятно! Он такой же настоящий, как и по телевизору? Или такой же ненастоящий. Слишком тяжелая артиллерия для второго дня. Надя не вывезла поток вопросов, на которые не могла ответить. Встать напротив микрофона и попробовать спеть под его командованием и так было достаточно, чтобы продлить подписку на бессонные ночи. Стойка с микрофоном выглядела, как ядовитая змея, которую вдруг необходимо было укротить. Великолепно и послушно петь для Нади — абсолютная, студенческая норма. Подойти, аккуратно дотронуться, поправить подбородок; застегнуть молнию на рукаве, которая в расстегнутом виде мешала его больному перфекционизму; походить со стойкой для микрофона по кабинету, как с посохом; покрутиться юлой вокруг тебя, с пальцем на губах оценивая удачный эксперимент — рабочая норма для него. А не вспотевшие ладони, Надь. Эмоции лились через края свистящего чайника, а голос рвался на свободу там, где его стоило приручить и с любовью погладить. Но эта любовь такая болезненная, что невольно задаешься вопросом: «может, не надо?». Может, не смешивать коктейль из хладнокровного профессионализма и обжигающего, необузданного влечения? Рецепта нет, но Надя все равно смешала и выпила до дна. Кто же знал, что волнение в пении не помогает? Ну, Надя знала, но разве ее предупреждали, что петь придется перед Лазаревым? Имеется ввиду, не перед плакатами? Те уже наслушались. Да еще и реагировать на его просьбы. Тем более после того, как он поднял ее запястье, чтобы застегнуть молнию на втором рукаве кофты. Она реагировала на просьбы, но с задержкой. Видимо, и умственной. Со стороны — она словно плохо разговаривала по-русски, и пока до нее дойдет, Лазарев уже успевал приподнять брови в ожидании. Ну! Оставалось надеяться, что он не счел ее дурой. Технику, тембр голоса, похожий на его — похвалил. Счел ли он ее дурой тогда — загадка, как минимум, на вечер. А как максимум… Цифры на табло переходят в восемнадцать сорок пять. Ей оставалось пятнадцать минут до выхода. Невкусную информацию Надя проглотила, ударяясь затылком о холодную стену коридора. Горячий пот на ладонях уже остыл. Ее накрывает третья фаза ожидания, когда тело до ужаса расслаблено, расстратив избытки адреналина. А экран плазмы на стене перед ней особо не завораживает. Транслируют происходящее на съемках, на сцене: парень в костюме спел Пугачеву, встали только семьдесят, классическая ситуация с таким репертуаром, не поверили, не дотянул, причин не встать завались, но он — всегда встает, и всегда говорит последним. Всегда с теплыми, но метко бьющими под дых замечаниями. Профессионализм больше некуда точить, но Лазарев за пять лет наточил его еще острее и смертоноснее. Взгляд Нади устало падает с циферблата на экран напротив. Смотрит: дают микрофон тем, кто не нажал кнопку, потом еще кому-то, еще кому-то, критикуют, Басков отшучивается, участник делает вид, что коленки от горя не подкашиваются, потом еще кому-то. Потом — камера на него, он в кадре. Взгляд Нади мгновенно смещается обратно к часам. Восемнадцать пятьдесят. Вот же сука. Прибежать раньше на сорок минут в кабинет, в надежде застать Лазарева за фортепиано — осталось надеждой на страницах дневника. Он не опаздывал, но и ни одной лишней минуты мастер-класса щедро не подарил. Ей. Ей хотелось заглянуть за кулисы, но защитная стена Лазарева не занавеска, как у всех, а железобетонный барьер. И хочется ли с разбега разбить лоб? Нет. Хочется раскрошить кости в песок, лишь бы ощутить соприкосновение перед смертью. Делать нечего. На третьем уроке она пыталась вдохнуть его голос. И тут же откашливалась. «Эмоция это отлично, никогда ее не теряйте, но умение балансировать между техникой и некой своей искренней неточностью и делает вас артистом» Записать-то она записала, но как балансировать на практике? На словах он Лев Толстой, а на деле Надежда Сотникова… сами знаете. Она дотошная отличница, которая давно знала о необходимости баланса, и без мнения свыше, но тогда, когда эту изъезженную мудрость произнес Лазарев — память о жизни до него стирается, как в «люди в черном». Она по-настоящему задумалась над глубинным смыслом баланса и поняла: если нужно оставаться на дрожащем канате, но внизу море холодной невзаимности — годы тренировок не спасут. Она рухнула в эмоцию без раздумий, ведь отсутствие эмоций тоже покатает на американских горках? Только оно и покатает. Зачем же мы еще здесь? Конечно, чтобы не спать, не есть, и только петь до посинения. И то — это только дома, а перед Лазаревым петь до конца, а когда он говорил «еще», то еще до какого-нибудь конца, пока Надино пение его не убедит. В чем? Загадка актуальна. Парней гонял по одному материалу, а девушек по другому, и одновременно — высматривал кандидаток на заключительный кастинг. Я каждый новый вечер раскрываю крылья-плечи Без тени сомненья тебя сегодня встречу Через песню Высотской «Вижу тебя» он хотел вывернуть каждую наизнанку; вытащить искренность у той, у кого зажимы; расслабить ту, кому неловко демонстрировать актерское мастерство; вытащить из моря ту, которая захлебывалась чувствами, и которая вывернулась наизнанку добровольно, просить не нужно, капли крови и до его пальцев на клавишах долетели, вырванное сердце уже брошено на фортепиано между ними, типа… Так достаточно хорошо? А так было чересчур. Лазарев же сказал: «давайте, включаем внутренних актеров, представили что вы со всей силы, безответно влюбились, да и по-любому уже это проживали, не врите, настрадались, все тут взрослые, поэтому извините меня, конечно, но надо-надо, вспоминаем боль и поем» В смысле вспоминаем, если...? Любимчики были неизбежно выбраны, ведь ковыряться в способностях, и переподключать голосовые связки он начал у Нади, у ее подруги Вики, у еще одной выскочки Насти, и двух парней-алмазов. Парням приятно, опыт бесценный, но ему нужна была бек-вокалистка. Надя помнила об этом каждую секунду. А Лазарев, мелькающий то у клавиш, чтобы прожать нужную ноту тысячный раз, то за микрофоном, с вытягивающими голос жестами — не помогал. Она пела безупречно, ее альт вписался в рамки песни, как родной, хоть Надя и по-прежнему реагировала на его закадровый голос в замедленном режиме. Песню целиком спели все, но ее надрыв в голосе (в легких) заставил некоторых нос вытирать рукавом. И Надю тоже. Зачем же ей мнение Лазарева на строчках: В толпе тебя я вижу, себя вновь ненавижу Если он все равно игнорировал суть? И поднимал в защиту ладони; приостанавливая пыл; уворачиваясь от признания, как от летящей пули; как джентельмен протягивал сердце обратно, как выпавшую из ее кармана мелочь; без слов просил, чтобы она набросила на любовь ошейник, и прислушалась к нему, к замершему сердцу, к профессионалу в конце-концов, и сделала заметки в голове, а не очередные порезы на аорте. Требуемый баланс возможен, но в отсутствие его лица. Теперь и в ее собственной спальне, ведь плакаты наконец-то начали смотреть в ответ и задавать коварный вопрос: «Ну, и… как на вкус сбывшаяся мечта?» Как ртуть, конечно же. Ведь мечта сбылась не до конца, пока старые диски не подписаны самим автором. Вика услышала, как гремела сумка подруги еще в автобусе, поэтому повод для смеха на тот день был обеспечен. А после душераздирающей «Вижу тебя» в Надином исполнении ей было не до слез, а до дисков, которые обязательно будут выложены на фортепиано перед маэстро. Вика не фанат, Вика просто слушала и исполняла приказы высшего существа, как отключенный от реальности и от себя, солдат. С Надей они ударили по рукам, ведь уверенности в таланте у них не занимать: кто бы из них не выиграл место бек-вокалистки, для второй, проигравшей, первая замолвит словечко Лазареву или еще кому повыше. Приятно иметь друзей и… По окончанию третьего урока, все наконец-то бросились с телефонами и с тетрадками к Лазареву. Исполняют ритуал при виде знаменитости, пока знаменитость обитает рядом. Восхищались и тряслись даже те, которые выключали радио, когда начинала играть песня Лазарева. Что поделать… выпендрежная фотография сама себя в инстаграм не загрузит. Это понятно. Вика протянула Наде сумку с дисками, когда та подошла к стулу. Мол, давай, дерзай. Приятно иметь что-то личное среди шоу-бизнеса. И когда Надя наконец-то подошла к эпицентру шоу-бизнеса, чтобы выловить немного личного, то не успев достать диски из домашней коллекции, уронила их себе, ему в ноги. Тут же бросилась вниз, поднимать диски, ему в ноги. Он, несомненно, кумир многих, но в ноги ему еще никто не кланялся. Поэтому — диски поднялись тогда четырьмя руками. Где-то, как в фильмах, они столкнулись пальцами, но, не как в фильмах, шандарахнуло током только ее. Ее низ живота. В процессе звучали смешанные фразы из ты чего, осторожнее, это ж, какой раритет! мама хранила или ты? Ты? Ну, ты даешь, Сотникова, вот это преданность, вот откуда такой голосище, очевидно, я твой талант с детства дрессировал, можно без благодарности, тембры у нас похожи, ну, а теперь мы здесь, судьба… А она, с внезапно возникшим синдромом Паркинсона — кивала на каждую его фразу, поддакивая. Даже если бы он между делом попросил броситься под автобус, она бы умерла и воскресла, лишь бы исполнить его просьбу еще раз. Пока рука Лазарева крепко держала маркер и на автомате расписывала диски, у нее формировались собственные мысли, которые она пыталась озвучить: — Я… Ты. То есть Вы, очень повлияли, каждая песня, я слушала, и ты, то есть Вы, Вы всю жизнь играли в комнате, а я… — Понял-понял. Любишь меня? О ужас. Легкость в его голосе вызвала паническую атаку. Спросил без особого интереса, в глазах и шутка, и смех над шуткой, и мгновенное забвение; очевидно, он про любовь к своему творчеству, к песням, к его достижениям, и кем он стал, и кем стал для нее. Конечно! Миллионы девушек поют его песни и — она, размытое, улыбчивое пятно — не исключение. Он уронил вопрос невзначай (прям как она диски), даже не стараясь собирать слова в правильную формулировку; даже не обращая внимания и не дожидаясь реакции, потому что, ну, риторический вопрос заполнил неловкую тишину, пока он чиркал автограф на третьем диске. Слух Нади в состоянии паники не распознал интонацию, потому что в положении рядом с ним лишние рецепторы работали в сберегательном режиме. Только глаза, которые сжирали дышащую картинку без остатка, сверкали. Столько соблазнительной пищи, да еще второй день подряд, но… Голодной, дикой, влюбленной собаке невозможно наесться. Что же это? Она могла просто промолчать, но по итогу: Стеклянный взгляд, и страх ребенка, пойманного с поличным. Как будто на Новый год мама не дает тебе схватить печенье со стола, пока все гости не рассядутся, а ты хватаешь, и тебя ловят за руку. Поймал. Поймал ее. — Не могу остановиться. О ужас. Тяжесть в ее голосе заставила его застыть над последним диском. Открытый маркер сохнул несколько секунд, так и не коснувшись прозрачной крышки. Голос был такой тихий, скромный, обреченный, как будто не она пять минут назад перепевала Высотскую, и метила на звание российской Уитни Хьюстон. Ей всего лишь надо было сказать «да люблю» и не умереть. Что, сложно? Последний автограф, конечно, дописал (криво-косо, в два захода), и толкнул стопку из пяти дисков к ней. Они проскользили по блестящей поверхности фортепиано. Необратимые последствия в воздухе она не увидела. Только он. А что еще? Что еще он увидел? Слишком много. Не может остановиться видеть. — Готовь песню, Надь. Жду завтра, — ненастоящий джентельмен коротко и вежливо улыбнулся, когда сделал заключительный хлопок по дискам и исчез в дверях. Конечно, до завтра, ведь… Зачем же мы еще здесь? Конечно, чтобы выиграть конкурс. Года прошли, а ничего не меняется. Мужчина в черной футболке, охраняющий заветные двери, подзывает к себе Надю рукой. Только платья меняются, да мотивация. Раньше было интересно одно, а теперь — спеть лучше всех, растоптать конкурентов, зацепить в моменте каждого, заставить нажать кнопку и поднять сотню, выдержать планку до финала, до победы, забрать крупную сумму победителя, и при этом, желательно, обязательно, умоляю — ни разу не посмотреть на Лазарева, чтобы не напортачить. Опять. Оставалось только выбрать бек-вокалистку для тура, и, почему-то, Надя и Вика не готовились вместе. Со времен музыкалки выпрашивали у преподов дуэты, лишь бы не стрессовать в одиночку, а тут… Сообщение, конечно, было отправлено из разряда «как дела, что споешь?», но Вика ответила «не скажу». Пришлось потратить драгоценные минуты ночи, чтобы залипнуть в светящемся экране телефона. Шоу-бизнес так близко, что пора было протягивать не пустую руку, а руку с наточенным ножом. Такая уж эта несправедливая война для артиста: когда врагов по ту сторону не остается, ты, сошедший с ума, поворачиваешься с опаской к товарищу. Хочется выиграть, даже если значение победы утеряно в битве. А атмосфера мастер-классов и подавно. Супер вежливая и наигранная улыбка осталась, видимо, на больничной койке. Долечиваться перед расписанием следующей недели, тура по России, съемок шоу, разговорами с неинтересными людьми, съемок, съемок… В ход пошел леденящий воздух профессионализм, ведь на стуле перед стойкой с микрофоном он сидел не один, а с продюсером. Если трое студентов будут нервничать, то он хотел, чтобы они нервничали еще больше. Два человека это капля в море, по сравнению с тысячами глаз на стадионах. Все три девочки — были неоспоримые таланты, но талант — это капля в море, по сравнению с сердцем по расписанию, трещинами на позвоночнике по расписанию, раздачей автографов по расписанию, сном и едой — если останется время в расписании, чьей-то очередной, невыносимой, ненужной, разрывающей его черную дыру еще раз — любовью, которая навсегда останется вне расписания. В общем, они ждали голос, лишенный жизни. Когда звенящим по кабинету голосом пела Настя, он неосознанно кивал, качал головой, реагировал на неточности с замиранием, но пытался улыбнуться так, чтоб подбодрить. Ногу, закинутую на другую ногу, дергал в такт песне. То ли формировал положительную оценку в голове, то ли он так делал всегда, когда слушал: откуда Наде знать его? Какой смысл вглядываться в плотную, железобетонную стену, надеясь растопить лед там, где законы физики не работали? В конце песни он вопреки принятому решению улыбался, хлопал, наклонялся к уху своего продюсера и ждал следующую. Когда хрипящим, больше роковым звучанием пела Вика, он кивал и плавно мотал головой точно также. Может, даже увеличил амплитуду кивка, потому что баллада Уитни Хьюстон располагала к медленным, но глубоким движениям. Он даже сводил брови на выразительных моментах (снова улыбался), а выразительных моментов в песне примерно от начала до конца. Песня была выбрана потрясающая, конкурсная, победная, попадание десять из десяти… Когда женской версией голоса Лазарева пела Надя, то он смотрел в упор. Автоматические кивки в такт песни приостановлены, как будто они, все-таки, не автоматические. Каждый взгляд выучен, число хлопков спланировано, зрители кушают только то, что им дают, а зрители такие голодные, что и кость будут счастливы обгладывать. Наде уже в середине песни стало понятно, как далеко ей теперь плыть к поверхности. Заманил и отпустил в свободное плавание, не убедившись, научилась ли? И она была права насчет микрофона и его отпечатков пальцев. Проклятый предмет невозможно было держать в руках, не отдергивая их, как от плиты. Надо было включать голову, но как, если он напротив? Может быть, лучшая подруга Вика бы подсказала, что петь песню «В самое сердце» перед Лазаревым не лучшая идея. Даже, обреченная. Даже, надо было помочь и затолкать съехавшую крышу обратно, надо было ответить на смс, но зачем? Какая выгода Вике? Надя так сильно хотела самоуничтожиться, что грех мешать. Пела ли она хорошо? Скорее, как всегда, великолепно и по нотам. Но что с эмоцией? Откуда такой перебор? И дело даже не в попытке подлизаться к супер-звезде, а в том, что песня не ее. Песня мужская. Песня про то, как уставшее сердце разрывается от чьих-то пуль, стрел, а Лазарев, вообще-то, сидел спокойно, со сложенными руками на груди. Продюсер наклонился к его уху, но Лазарев не реагировал. Он продолжал неподвижно смотреть и… он все узнал. Просто наблюдал. Внутренний монолог он всегда мастерски скрывал, но тогда было отчетливо видно его попытки скрыть. Не двигался, лишь бы не дать ей прочитать. А он… Он уже все увидел. Никакую дополнительную эмоцию он не мог, не хотел выразить через бесовской зрительный контакт, которым Надя пыталась залезть к нему под футболку, под кожу, согреть пожаром кости, как будто бы он, блять, просил об этом. Он не поддавался. Отбивал выстрелы. Поэтому она случайно поджигает свой талант. Гораздо больнее молчать Лучше голос сорвать, кричать. Мастер-классы были бесполезны, и все его «чуть тише, спокойнее, контролируй» пролетели мимо. Когда его лицо оживало перед ней — в ушах был свист. И возможно тогда, в последний раз, тоже был свист. Свист потерянного пульса ее так и неначавшейся карьеры. Она поняла, что получается так хорошо, что это аж плохо, когда вид перед глазами начало водой размывать. Кто же виноват? Диски? Плакаты? МУЗ-ТВ по телеку? Кто? Вся вина полностью на ней. Она смотрела так, словно умерла бы за него в ту секунду. Вся вина полностью на нем. Он смотрел так, словно за него умирают каждый день, и это ничего не доказывает. Не гарантирует красную дорожку в его гримерку. Узор птицы на стене за ее спиной был занимательнее, чем Надина попытка взлететь выше головы. В ее детских мечтах, она должна была взлететь свободной птицей с его рук. Почему же она тонула с клочками перьев на дне? Шоу-бизнес, почему-почему. От тебя ожидают беспрекословного подчинения, а не бунта из слез и соплей. Баланса в Наде не было и никогда не будет. Лазарев увидел неповиновение еще тогда, когда сказал «привет». Все этапы с привет, пока, давай лучше, давай выше, ей хотелось перескочить, как ступеньки, и заслуженно оказаться на его облаке. А какие аргументы? У нее в глазах сверкали невысказанные: «но я же люблю» У него в глазах высказанное: «это и проблема» Этот холодный, отторгающий от себя взгляд она запомнила надолго. Ее тошнило несколько дней подряд после окончания мастер-классов. Решение озвучил не он, а продюсер, заехавший в вуз на пять минут, чтобы выдернуть Вику с урока. Почему Вика? А кто, если не роботизированное оружие массового поражения? Жизнь разрушилась за три дня. Сбывшаяся мечта на вкус, как блевотина. Она быстро повзрослела тогда: как солдат, вернувшийся с войны. Конечности остались на месте, но глаза было уже не спасти. Взгляд на километры вперед рассекал толпу в коридорах вуза. Никто не мог заставить ее плакать. Даже она сама. Мимика лица разгладилась до манекенской неподвижности. На парах сидела одна, задействуя мозг на полную мощность. Информацию пропускала через себя, фильтровала, в общем — изменилась. Нужно ли упоминать, что Вика больше не отвечала на звонки? И в вуз она не вернулась, потому что с бек-вокалистки ее потом забрали в другой коллектив. Ей дали толчок для взлета, и она воспользовалась им с умом. И без сердца. А Надя продолжила учиться. Великолепно, пятерки, но с одним замечанием: учителям приходилось заново открывать в ней экспрессивность. Бегали перед ее лицом, вытягивали губы, тянули из нее невидимый канат, разыгрывали клоуна, лишь бы Надя повторила. Отзеркалила. Стала уникальной. Она училась. Все заново. Память стерлась заново. Теперь было до (него) и после (него). Ну, и что… Как на вкус сбывшаяся мечта? Надя уже не помнит. Мозг бережливо заблокировал травму. По бокам охрана с рациями и наушниками блокирует ей дверь. Поднятая рука перед конкурсантом здесь работает, как шлагбаум. Новый телевизор ожидает ее в финальной комнате перед выходом на сцену. Сбоку, на стене, транслирует происходящее на сцене. На экране мелькают лица сотни экспертов. Обсуждают предыдущую девушку, разводя руками. Замолкают. Они ждут следующую. Гробовая тишина и биение сердца. Надя пытается глубоко дышать, и дышит глубоко, но как будто на вибрато. Обыденность, выворачивающая кишки, но обыденность. Глаза спокойны, стеклянны, вот уже давно от них веет надменным холодком, железная маска актрисы выпилена на заказ, лично ее, лично для шоу-бизнеса, потому что ничего личного там не осталось. Она сделала все, и ей осталось сделать еще чуть-чуть: не смотреть в телевизор, чтобы не споткнуться о чей-то взгляд. Прошло пять лет, жизнь здесь другая, и легенды на съемках теле-шоу другие. Все легенды ей только предстоит узнать, но с одной она знакома: Ты не строго оцениваешь на конкурсе. Но как же строго ты оценил меня тогда, под прикрытием конкурса. Черную дверь перед ней открывают, и она выходит.