Четвертьфинал

Черную дверь перед ней открывают, и она выходит. О, Боги… Буквально и фигурально, ведь кто все эти эксперты, если не Боги для участника? Стена в высоту и в ширину десять-пятнадцать метров. Сидят друг с другом и друг над другом. Ждут начало голодных игр в своих блестках и шляпах с перьями. Ждут, когда собачка встанет на две лапки и покрутится. Собачку приодели, нацепили желтый бантик, милоту начинают обсуждать заранее, пока собачка бежит радовать временных хозяев. Какая красивая, прям солнышко, что там за песня будет, «солнечный круг»? , не-е-е, как будто «мой мармеладный», если «мой мармеладный», то я встаю, платье желтое как конфетка, ой, как зовут-то? не помню ее с народных кастингов, что она там пела, какой город? Народный кастинг проходил в ее маленьком, забытом городке, и среди десяти экспертов, которые допускают к полуфиналу — не было тех самых, знаковых. Без Юрченко, без Баскова, без… Надю вспоминает только та десятка, которая ее слышала. А которая не слышала — комментирует светлые волосы и яркий цвет платья. Или… просто молча смотрят. Но приятная глазу одежка на съемках базовый минимум. Участники, конечно, могут высказать свое бесценное, очень нужное мнение, но одевают их профики за кулисами. Обертка блестящая, многообещающая. Но изволь вскрыться сам, желательно не скальпелем; желательно, голыми руками; желательно, впиваясь в мясо накрашенными ногтями; желательно, стоя на одной руке, для вау эффекта; желательно, не стесняйся, и продемонстрируй окровавленное, пульсирующее сердце чужакам. Если одолевает волнение или боль — удачи в следующем сезоне. Или: Вскрылась? Мы не верим. Сальто уже видели. Мараю Кери перепела другая, красивее и ахуеннее тебя. Вон, бери пример, у девочки пять минут назад пульсировало так же, только она еще и волосы на голове рвала, чтобы доказать свою индивидуальность. А ты что? А она что? У нее и так все волосы приклеены, ребра прикручены, грудная клетка зашита. Сколько литров крови Надя готова потерять ради признания? А сколько еще надо? Ради указательного пальца в ее сторону и «о, ее по телеку показывали…» сколько еще надо? К счастью, вместо вен по телу вьются искрящиеся провода. Блеск в глазах — просто включенный свет. Когда Надя подносит к губам микрофон механическим движением, то оно кажется скованным. Дыхание до ужаса ровное, как будто его вовсе нет. В голове играют первые аккорды, которые еще не прозвучали на сцене. Внутренняя отличница, пусть и мертвая, ликует. Гробовая тишина перед бурей обыденная. Эксперты на стене переговариваются, наполняя последние секунды бессмыслицей, но ей не слышно. Я каждый новый вечер, Раскрываю крылья-плечи. Взгляд прямой, датчики настроены в определенные точки. Точнее, настроены во избежание одной конкретной точки. Все еще там. Всегда там. Всегда по центру. Что ж, перед ней — размытая, однородная субстанция. Как учили, так и научилась. Без тени сомненья, Тебя сегодня встречу. Балладная аранжировка песни «Вижу тебя» Алены Высотской заставляет всех экспертов вскинуть брови в удивлении, прокомментировать интересный выбор песни с коллегами-экспертами («не конкурсная», «опасненько»), восхититься новой аранжировкой, но… Кто знает, тот знает. Аранжировка не новая. Почему именно эта песня? Может, она забыла вкус сбывшейся мечты… А может только эту песню и необходимо сейчас спеть, чтобы доказать. Что-то. Кому-то. Нет, она не злопамятная. Просто для принятия решения требуется холодная голова. А он охладил ее голову достаточно, чтобы Надя сконцентрировалась только на технике. Случайно отучилась и на актрису, потому что настоящие слезы высохли, пришлось отрабатывать новую методику. Теперь она носит с собой талант, как острый камень, дотошно выточенный трудом. Урок, который он не провел ей, оказался самым ценным. Да и вообще: какая еще песня, кроме «Вижу тебя», если вот! Она видит его. Видит размытое, невнятное пятно вместо личности. Ходят слухи, его холодный профессионализм не обыграть, что ж… Пальцы крепко сжимают микрофон. Стены в ее спальне теперь больничного цвета. Может, чтобы лишние фантазии не отвлекали. А может, чтобы поддерживать ремиссию. Фокусировать взгляд на стене экспертов — смертельно, ведь голос может скрипнуть. Слететь вниз. Опять под воду. Надя не тупая, на ошибках учится, взгляд не фокусирует, смотрит везде и никуда, когда крутит головой. И ты проходишь рядом, тебя я обнимаю взглядом, Я бы, да, коснулась, но ты меня не знаешь Больше не держит зрительный контакт и не плачет, когда поет. Искренность укрощенная, выученная, расписанная по нотам. Как учили, так и научилась. Она — обычная, талантливая певица, которая все так же пытается взлететь. Она — ничего особенного с точки зрения экспертов и других участников. Она — соломинка в стоге сена со времен академии. Конкурс масштабный, почему бы и не попытаться, а то, что этот в жюри сидит, ну… Неприятное совпадение. Ангел-хранитель бросается в нее попкорном с облаков, смеется. Хочет спросить: что, опять? Нет. Она делает все, лишь бы не опять. Эксперты поднимаются, их места загораются желтым, и как бы Надя не отворачивала голову, не сжимала по задумке веки — она замечает желтые точки, но не придает значения. Отговаривает себя. Соблюдает порядок взглядов и эмоций во имя контроля над голосом. В толпе тебя я вижу, себя вновь ненавижу, захлебнется ночь водой Вид стальной, но что она чувствует? Разрывает? Рвет? Кровь хлыщет экспертам в лицо? А что может чувствовать актриса, которая проникается ролью на три минуты? Костюмы, маски, слезы приятные на ощупь, но после взрыва — они останутся висеть в шкафу до следующих выходных, отсыхать. Голос дрожит, но спланировано. Убирает микрофон, добавляя несдержанность и неточность, но такая задумка, задумка, задумка. Все будто так и было, любить себя забыла Но пусть проклят день когда встретилась с тобой. Наклоняется, сгибается, когда добавляет модуляцию на втором припеве, потому что с виду — сердце рвется на свободу. Но внутри — ледяной штиль. Красит песню не в бордовый, но в пронзающий голубой. Больше злости и твердости, чем сожаления. Больше профессионализма, чем творческой свободы. Стреляет взглядами в экспертов, но постоянно не туда, чтобы не споткнуться об свои же слова. По телеку все равно траектория взгляда не заметна. А вот лютый проеб по нотам может стоить ей карьеры. Опять. Надя не дальтоник, если что. Размывала вид искусственной водой, как могла, но красных пятен становилось все меньше. Вставали, вставали, вставали. Если бы ее попросили закрыть глаза и угадать, сколько осталось не вставших, она бы ляпнула, что человека три-четыре, а этот неокончательный результат может вскружить голову. Можно представлять салюты за спиной и кричать матом в мыслях, но не ослаблять хватку микрофона. Только все намного хуже, чем три-четыре. Осталось гореть последняя красная точка. По центру. По центру зала. По центру ее жизни. Отключенная от мира, она думает, что красная точка нацелена на нее, в мишень. Скоро контрольный выстрел, потому что первый, пять лет назад, был не смертельный. Целился, конечно, в самое сердце, но пуля прошла навылет. Не смертельный выстрел, раз приползла. Репетиции дома и в студии были на убой. Песни запеты до ненависти к песням. Записи эфиров просмотрены. Поведение экспертов изучено досканально. Надя примерно знала, кого поднять легко, над кем надо постараться, и кто упрется рогом до последней ноты… Знала. И особенно знала, что Лазарев бьет по кнопке и подлетает на базовый минимум. Почему он ломает выстроенный им же сюжет? Тем самым, заставляя Надю плыть на последнем припеве? Когда все уже стоят, подпевают, качаются волнами, а красная, блядская точка не перекрашивается. Что, опять? Что, опять?! Годы рехаба, чтобы сорваться при виде дозы? Предложения в голове путаются и накладываются друг на друга. Мыслительный процесс барахлит, но с виду не скажешь, все-таки профессионал. Война артиста исключительно внутренняя. Сердце ударяет по груди мимо ритма. Ноты берутся, но нерешительно: как будто, в конце каждого слова ставится знак вопроса, адресованный известно кому. Ее роль дает трещину в районе лица, потому что Надя не сдерживается и концентрирует внимание на стене экспертов, чтобы убедиться, что картинка — страшный сон. Их было предостаточно. В каждом сне — он выбирал не ее. В каждой реальности — тоже. Ей остаются последние строчки. Она спешит, бежит по ним, убегает от него, мечтает новую мечту, в которой она, блять, ни о чем не мечтает; Господи (Лазарев), отпусти, не сиди просто так, либо стреляй, либо вставай; либо ори, ведь гораздо больнее молчать (сука, не те строчки в голове), либо… Сходит с ума не только Надя, но и некоторые эксперты, которые заметили не вставшего лидера сотни и загудели: «Ларазев!!! Че ты, че он сидит? Как мы сидим, так он паркур исполняет, а как он сам, да я щас…» Для принятия решения нужна холодная голова, но его голова расплавилась за несколько минут песни. Внутренний перегрев подводит. Война артиста всегда с самим собой, а у Лазарева победитель всегда его рабочая личность. Нажимает кнопку в лучших традициях боевика: обезвреживает бомбу в последний момент, загораясь желтым. Смотрит по сторонам: налево, наверх, вниз, как ни в чем не бывало, чтобы по привычке отыскать самых вредных экспертов. Но, эй… Как говорится, в этом расследовании главное не выйти на себя. Его встречают раскрытые в ахуе глаза коллег. Сегодня самый вредный он. Стена загорается желтым, ее цветом. Но, может быть, по взгляду Прочтешь и отобьется твое сердце вдруг Выжимает остатки песни. Допевает на костылях. По мышечной памяти. По плану должна была допеть тихо и чувственно, но получается чересчур тихо и чувственно, ведь голос кончается. Настрой терминатора рассыпается в конце, как детский, песочный замок, которым она хотела впечатлить взрослых. Слава Богу, что успела впечатлить. И даже самого взрослого. Она выбивает сотню. Вторая сотня на проекте за сегодня. Аплодисменты накрывают шумными волнами. Сзади хлопают зрители, немного левее — три участника, которые попали в топ. Впереди — сверкающие улыбками эксперты. Шутка, с которой она смирилась до выхода на сцену, все-таки произносится вслух: — Сотникова выбивает сотню! — кричит Басков, добавляя немного оперного окраса на последнее «ю». Кому-то смешно, кто-то смеется, Надя не смеется. Микрофон Баскова поплыл по волнам, по рукам. Звучит: голос у вас мощный, чистый, запоминается. Песня ваша, только желтое платье не могла связать с этой жесткой эмоцией, которую вы заложили в песню, а так, это потрясающе, браво. Ей остается принимать похвалу и улыбаться, улыбаться, сука, улыбаться. Как бы сильно не старалась — улыбку все равно держит на цепи, тянет губы вниз, ломает улыбку в основе, чтобы не сломать обросшее железом сердце; не может себе позволить бездумно утонуть в водянистых комплиментах. Звучит: как интересно вы песню переделали, да и вообще, никто не ожидал, думаю, со мной согласятся коллеги, песня-то не конкурсная, этим вы и покорили. Сердце лупашит так, как будто она стоит на сцене голая. Почему? Известно почему. Прижимает сложенные руки на груди к себе. Пальцы впиваются в микрофон, оставляя вмятины. Прослушивает положительные комментарии ноунеймов-экспертов, лишь напоминая себе кивать и, типа, улыбаться. На самом деле — трескается. Как говорится: мы выиграли! Но какой ценой? Ценой микрофона, который попадет в руку Лазарева? — Сереж, ну ты начинаешь меня пугать, честное слово, — начинает бубнеть и заготавливать остроумную шутку Басков, когда проталкивается сквозь экспертов по третьему ряду. — Деменция прогрессирует? — стена заливается смехом. Лазарев сдерживает кривую улыбку, но поворачивается к Баскову. — Всю песню вспоминал, где кнопка? Стена смеется еще больше. Лазарев лишь поддерживает шутку, смиренно кивая и улыбаясь. Микрофон наклонен к его губам. — Да все-таки это не деменция, а ноги уже не те, чтобы стоять шесть часов, — метко подыгрывает Лазарев, вызывая еще несколько смешков со стороны. Басков возвращает микрофон себе. — Понимаю. Принести мазь из гримерки? Ох уж эти спланированные, юмористические вставки, которые не могли не разбавить рабочую атмосферу. Смехом в нее стреляют со всех сторон, и уворачиваться она уже не в состоянии. Впитывает. Игнорирует. Стоит статуей с нарисованным выражением лица. Его голос вживую режет без анастезии, а это он еще даже не поет. Микрофон заслуженно, спланировано, по расписанию, передается в руку Лазарева. Расплата за победу такая, что хочется сдаться. Но она пришла не сдаваться. — Давай после эфира, Коль, — не может не добавить и не добить прикол до конца, выпуская из себя остатки смеха. Тот хлопает Лазарева по плечу и солдатиком встает рядом. Ждет. Все ждут. Взгляд Лазарев медленно поднимает, микрофон на секунду отодвигает, чтобы вдохнуть кислорода. Наконец-то — в тишине смотрит. Касаются взглядами. Ошибка, кусаются. Вежливость вынуждает Надю поднять гордо подбородок и посмотреть метко в центр. Правила программы вынуждают Лазарева держать микрофон, говорить, и смотреть метко в центр. До него не дотронуться, не прочувствовать до конца, потому что не дает до конца, потому что он всегда недосягаем, даже когда близко, даже когда существует в трехмерном измерении, а не на экране, он все равно лишь яркая картинка по телевизору. Он для Нади всегда — просто глянцевый плакат из журнала. Глаза издалека не рассмотреть, но субъективное ощущение мелких иголок на коже подсказывает — зрительный контакт установлен. Хорошо, что расстояние между ними скрывает морозный оттенок его глаз, иначе, Надя бы смотрела не так смело. Полностью черный костюм. Черная рубашка под пиджаком. Черный микрофон. От заламинированной, приподнятой прически бэд-боя ничего осталось. Теперь короткая, солидная стрижка. Желтое, шелковое платье в пол. Держит микрофон у живота, как букет цветов в гробу. В волосах живая (хоть что-то) лилия. От горящей изнутри студентки ничего не осталось. Только пепел. Ему остается любоваться своим творением. Любуется? Она не хочет думать, помнит ли он, но только об этом она и думает. — Нет, я не забыл, где кнопка, — начинает вздыхать в микрофон и спокойно, как обычно, обыденно (обыденность вырывает ей кишки) говорить. — Если честно, я просто заслушался Вашим прекрасным исполнением известной песни, — обращение к ней на Вы бьет под дых, когда уже было столько ты. — Единственное, что я не мог уложить в голове… наверно, поэтому я так долго сидел, это эмоцию, — в зале царит тишина даже тогда, когда Сергей делает паузы в монологе. — Она показалась мне холодной для строчек о любви. Она не хочет мысленно возражать, но она возражает: «тогда Вам было слишком горячо, а теперь слишком холодно?». Сначала Наде мешала излишняя эмоциональность, а теперь ее отсутствие, потому что такие уж мы, артисты… Из крайности в крайность. Найти баланс сможет настоящий профессионал, а ей — всего лишь двадцать с лишним. Балансу ей предстоит учиться и учиться, но уже не у единственного наставника, который способен оценить эту грань. Которого бы она хотела слушать. Видеть. Можно и не слушать. Это во-первых. А во-вторых, какие еще строчки любви? — Не слышал, чтобы кто-то еще сказал про это, про неподходящий эмоциональный окрас, — добавляет и крутит головой, чтобы вспомнить высказавшихся экспертов. — Но в любом случае, Ваш голос стал увереннее, чем… — у него было несколько секунд, чтобы спасти ее подкашивающееся коленки, — чем на народных кастингах. Меня там не было, но я смотрел запись, — тараторит последнее предложение, спешит, убегает от себя и от лжи, которую невозможно опровергнуть. — Что тут еще сказать? Я согласен, эту песню никто не ожидал услышать на конкурсе, но вашему тембру она идеально подошла. Именно в этой, балладной аранжировке, — уточнение про аранжировку выливает на нее ведро ледяной воды, потому что… Надя-то помнит. — Никто другой бы не исполнил эту песню так, как это сделали Вы. Поэтому у Вас сегодня сотня. И снова аплодисменты. Действительно, маленькая победа. Проход в полуфинал. Но салюты в ее голове бахают в его честь. Опять. Ей не так важен факт прохода, а то, что Лазарев дарит ей проход. Прошла бы и без него, конечно, но сама суть: он встает и хвалит с типичными, теплыми, но меткими замечаниями. Он чуть было не сорвался и не придал ей лишнего внимания, но вовремя опомнился и просто… нажал кнопку. Отшутился. Эфир будет интригующим. Ничего особенного. Сотня. Хороший голос и эмоция нравятся всем. Ей, собственно, миллион мнений как капля в океан. Пусть хоть на колени встают. Пусть тянут руки вглубь воды, пытаясь достать со дна Надю, но миллион чужих рук ей неинтересны. Радуется она только его признанию. Извинение хочется услышать от того, кто подставил подножку. Самооценка еще тогда до земли, ниже земли — рухнула, и поэтому Надя вынужденно продолжила петь без трезвой оценки себя. Может, поэтому она поет лучше? Ненависть к себе мотивирует. Как часто бывает, до совершеннолетия мы мним себя царями, а взрослые, считаем, что не достоины и минуты с правителем. Теперь — кто поднимет самооценку? Пять минут назад ей было наплевать, что скажет он: правитель, лидер, принц, король, валет, царь! Царь шоубиза… Теперь она не может представить параллельной реальности, в которой Лазарев не оценивает ее талант второй раз. Обманула себя на время репетиций, похвально, но на сцене — рухнула бы. Его поддержка, пусть и с замечанием, желательна. Необходима. Смертельно необходима. Кто же знал, что его пластырь на ее сломанные ребра так важен? Мелочь, но любую мелочь Лазарева она готова была впитывать. Любое «ну, нормально, сойдет» она бы наклеила себе гордо на лоб. Уже не может дождаться эфира, чтобы услышать его мнение еще раз, а потом еще раз, и еще раз… Помнит он или не помнит — какая разница, если?.. Как, какая разница… Ремиссия ожидаемо прерывается. Она бежит по длинным, пустым коридорам. Ее комната с белыми стенами становится проблемой. Плакаты не нужны. Она умеет фантазировать с открытыми глазами. И если она не поговорит с ним после съемок, не скажет: «Здравствуйте. Вспомнили?» — она не сможет уснуть. Вообще, никогда. Сука, она же отменяла подписку на бессонные ночи. Мысли, как обычно, как в восемнадцать, начнут заполнять пробелы, которые он оставил. Он не может не оставить пробелы. Фирменный стиль недосказанности. Бренд такой, отлично продается. Надя, вот, готова заплатить любые деньги, чтобы он договорил. Вряд ли Лазарев рвется заполнять чьи-то надуманные пропуски. Он что, благотворительный фонд? Подходите, спрашивайте, жалуйтесь, вываливайте груз детских травм, а он будет сидеть, разговаривать, гладить по волосам, лечить горячим чаем, согревать присутствием, не работать. Ему надо выбрать: либо искреннее общение с влюбленными, либо строгая, отстраненная от человеческой энергии, актерская игра. Ну, он давно выбрал. Давно поставил стекло между сценой и залом. И даже когда его нет в поле зрения, Надя ощущает кончиками пальцев, как касается стеклянной стены. Ищет его, не может найти. Заходит в тупики. Ей никто не помогает. Это его среда обитания. Лабиринты шоу-бизнеса изучены им, созданы им, а карта только у него в глазах. Тут повсюду свои, прирученные барьеры. Никакая Вика, Саша, Надя до него не дотянутся, если он не захочет. Если он сам не потянется. С виду Надя все еще собрана. Слез нет, видите? Тушь не течет не щекам. Сердце не бьется в горле. Глаза сконцентрированы на цели, которую Надя не видит. Нарисовала в голове наспех, и бросилась исполнять. В павильонах никого не видит. В столовке — никого. В туалетах — никого. До уровня сложности его лабиринта Надя не доросла, оно и видно. В очередном коридоре — сидит охранник на стуле, прислоненном спинкой к стене. В руках телефон, с которого доносятся голос комментатора и восклики болельщиков. Надей правит ее дурацкая, никчемная цель, поэтому она прерывает просмотр матча еще на подходе. Все еще в желтом платье, все еще с цветком в волосах: — Простите, где я могу увидеть Сергея Лазарева? Голос звучит твердо и уверенно, как будто вопрос не из ряда вон выходящий. Москва, студия мосфильм, съемки только что закончились, Лазарев не мог испариться по щелчку пальцев, только если ему на заказ не сшили мантию невидимку. Охранник отвлекается не сразу. Сначала с напрягом досматривает пенальти. Взгляд к девушке поднимает ровно на секунду, а отвечает с уже растерянным вниманием. — На канале «Россия 1», в эту пятницу. Что с него взять? Выдает базовую информацию из интернета и, возможно, это даже не ради прикола, а ради правды. Надя усмехается сквозь сомкнутые губы, растянутые в улыбке. — Естественно, — не будет грубить незнакомцу. — А здесь? Съемки только закончились, он же был здесь? Честно говоря, она начинает жужжать надоедливым комаром над ухом. Охранник с вытянутыми ногами вперед даже не отрывает взгляда от экрана телефона: — Все мы когда-то были, если повезет — еще будем, но каждую секунду мы есть… не важно где, — отвечает связно, поэтически и издевательски, не отрывая взгляда от футбольного матча. У нее что, вид клоунский? Требующий приколов? Она смиренно ждет ответа и давит своим присутствием. — Если тебе интересно караулить гримерку, пожалуйста, — кивает головой в сторону, — дальше по коридору. Лишь бы не доебывалась. — Спасибо, — отвечает сквозь зубы, пытаясь не плеваться ядом. Ее желтое пятно несется в заданном направлении. Еще больше серых, пустых коридоров. Мимо нее проносятся двери в туалет, двери на лестничную площадку, гримерки в том числе. Даже в глазах постороннего охранника, она — жалкая фанатка. Хоть ты сто раз прошел в финал «Ну-ка, все вместе»… вряд ли ты получишь номер Лазарева. Вряд ли он ждет тебя на выходе. Вряд ли вы сядете в одну машину, потому что общались больше одного раза. Вряд ли. Надя убеждает себя, что больше не фанатка. А кто не верит — ищите доказательства. На обоях в айфоне гребанная планета. Стены в комнате белые, максимум с цветами на полках. В плейлистах — зарубежная музыка. Лазарева не слушает, не ее стиль. Не ее стиль — умываться слезами по ночам. Желание поговорить с ним чисто творческое, бескорыстное, безболезненное. Почему же завтрак неприятно крутится в животе, когда взгляд цепляется за табличку с его именем? Почему же? Цокала каблуками по паркету решительно, особо не задумываясь, а вот когда достигла цели — задумалась. Безболезненно ли? Смешно. Надя усмехается и качает головой. Поднимает кулак и стучит несколько раз по двери. Глаза смотрят ровно на белую табличку с черными буквами «Сергей Лазарев». Знакомое положение для Нади. Вечное. Вспоминать образы, его цитаты, отрывки песен, частички пазла, разбросанные в хаосе ее жизни. У таблички нет чувств, но даже его имя написано строго и безразлично. Опять они очень близко, но если Лазарев не захочет — никто не дотянется. Дверь молчит. Надя прерывисто вздыхает, словно ей вот-вот выходить на сцену, но время съемок окончено, ты победила, расслабься, иди, сука, празднуй, какого хуя ты тут стоишь, Сотникова, выбившая сотню... Флешбеки из восемнадцати лет вызывают головокружение. Но ведь время лечит, Надя выкарабкалась из ямы под названием «детская влюбленность», к чему пиздострадания? Стучит еще раз, более твердо и решительно. Возможно, он прячется, а возможно… Со стороны коридорного перекрестка эхо приносит смесь из голосов. И смех, и громкие обсуждения, и «Сереж, а завтра…». Резкий, отчаянный поворот головы вынуждает плохо сидящий цветок в волосах оторваться. Слетает вниз перышком. Волосы по инерции бьют Надю по щеке, но она не замечает ничего, кроме разговоров в другом конце коридора. Цветок остается лежать забытым на пороге гримерки. Подумаешь! Сколько у нее еще бутафории, которую она и так предпочитает выкидывать. Не любит привязаться и хранить воспоминания. Не любит их потом с мясом от себя отрывать. По ощущениям — змеиная кожа отрывается от Нади с каждым шагом в сторону возможной встречи. Все новое — забытое старое. Может, с виду и вырастила сталь, но взгляд все еще наивный и цепляющийся за образы. Минует перекресток и продолжает движение в сторону надвигающейся полосы людей. Полосу возглавляет Лазарев в том же черном костюме, в котором он был на стене. Она в том же платье, в котором пела для… перед ним. Они вдвоем когда-то были, если повезет — еще будут, но сейчас — они есть. Существуют в одном помещении и вдыхают одинаковый воздух. Что еще нужно шизоидной дуре, кроме как подышать минуту воздухом, в который выдохнул он? Ну, еще бы хотелось сказать «здравствуйте», а он бы в ответ «ну, сколько лет, сколько зим, Надь…» От одной мысли о потенциальном разговоре ее губы подрагивают в улыбке. Она пытается закрепить улыбку до конца, до встречи взглядами, отрепетировать мимику и взгляд (на грабли наступать не планирует), но горящие слова на губах не позволяют. Дыхание сбитое, потому что Надя не знает — когда начинать говорить. Сейчас, когда он в трех метрах? Он идет быстро, оборачивается постоянно назад, хлопает в ладоши, дарит кому-то искренние смешки в контексте разговора, который Надя больше не слышит. Чем ближе — тем меньше хромосом у нее остается. Рецепторы отказываются работать в теле, добровольно себя разрушающим. Но каждый раз, когда Лазарев возвращает голову назад, вглубь коридора — его глаза смотрят вперед. Взгляд то ли случайно, то ли нарочно игнорирует вполне яркое, желтое, впечатлившее его часом ранее — пятно. Взгляд отталкивающий, хотя он даже не посмотрел в ее сторону. Отталкивает заранее, на всякий случай. На случай, которые они оба пережили. Остается метр. И Надя, снова убежденная в красоте жизни, в значении своего имени, и в прозревшем нем — аж останавливается, готовая начать разговаривать. В горле застревают «Сергей, спасибо за…». Придется откашливаться потом. Они бы, наверно, ударились плечами, если бы Лазарев, спешащий и не замедляющий шаг, слегка не выгнул плечо. Все-таки выгнул, чтобы не столкнуться с кем-то. С кем — а какое ему дело, если он спешит. Глаза все еще смотрят вперед, как будто ему неинтересно смотреть на препятствие в виде куста. В виде подсолнуха. Он проходит мимо призраком. Точнее, призрак здесь только она. А ее грабли вполне материальные. Надю обдувает волна ветра, которую создала прошедшая толпа людей. Она остается стоять и смотреть в пустую точку, которая только что была черной, блестящей, живой, и вкусно пахнущей. Взгляд застывший. Улыбка, которую она все-таки нацепила, застывшая. Новая, маленькая мечта — все та же большая и старая. Как она могла вообще искать его? Как могла подарить ему наивный, преданный взгляд, когда он ленится даже обратить внимание. Даже ответить отрицательно, но ответь! Отсутствие ответа тоже ответ. Они так и не поговорили. На сцене, да, но... Это был шоу-бизнес. А сейчас ничего личного. Работа есть работа. Надина работа только что закончилась, а у Лазарева расписание подгоняет. Можно обижаться и плакать (опять), но он не делает ничего плохого. Работа не заканчивается на съемках шоу. Мало ли, что там у него… а у нее что, кроме потерянной лилии? Ах, да. Проход в полуфинал. В контексте его рабочих будней — ей наконец-то повезло получить кусок пирога. Отхватывает. Спасибо ему, в любом случае. Дал надежду снова. Обрезает крылья снова. Возникает логичный вопрос: может надежду она самостоятельно рисует на его лице? В оттенке голоса? Путает его настоящего с его актерской версией, ведь… настоящего его не знала и до сих пор не знает. Не узнает. Она еще несколько минут существует призраком в тишине коридора.