Полуфинал

Годы психиатрии, которые кропотливо перешивали Надю в живого, обычного человека — коту под хвост. Под желтое платье. Под судейский стол. Под чьей-то идеально налакированный ботинок. Ее утерянный цветок наверняка был случайно раздавлен чьей-то подошвой. Не случайно… Мозг кипел старой обидой, а значит — пора снимать мягкую кожу и надевать железную. Затянуть узлы на зашитых ранах. Искренние эмоции сглотнуть. Уголки губ опустить до нейтральной линии. В глазах отключить фокусировку. Чтобы петь на сцене, видеть лица не надо. Оступилась, аура у него привлекательная, в полуфинал прошла, но надо готовиться лучше. Но. У нее опять взгляд на двести километров вперед. Невкусно запахло универскими буднями, которые она проводила в одиночестве: без подруги, без плакатов идола, без идола. В двадцать с небольшим позволять себе раскиснуть? Ага, даже дома. Даже когда родители набрасываются с объятиями и криками «поздравляем» — она уже начинает отыгрывать роль. Поздравляют с выходом в полуфинал, что расклеенную психику не замечают. Ветер не дует, держится, осторожно улыбается. Удерживает контроль и восстанавливается, чтобы не развалиться сегодня. Проживает песню, которую еще не спела. От реальной жизни отключается. И им непонятно, что вбросы «ну и что, Лазарев-то твой, встал по итогу, а ты боялась» усугубляют ее тяжелый взгляд. Вообще-то, Надя все еще боится. Была уверена, что сделала копипейст его бетонного барьера, но ее, оказывается, все еще построен из пенопласта. Можно пальцем проткнуть или воздухом подуть, чтобы задеть, а он задел, за живое. Но Лазарев не пытался сделать ни того, ни другого. А барьер все равно сломался. Как родителям объяснить, что встал-то он встал, но что делать с осадком из ртути после сбывшейся мечты? Опять? О, да, сука. Опять. Горячий чай жжется даже остывшим. Видит перед собой пантомиму, и пытается разобраться: что родители так весело размахивают руками? Не знает, но кивает и вежливо улыбается. Осторожничает у себя дома, потому что чувствует инфаркт, который не постучит в дверь. Фоновым шумом становится абсолютно все: постукивание ложками, говорящий телевизор, смеющиеся родители, которые, слава Богу, ничего от нее не хотят. Хвалят, мама целует в макушку, папа трясет за плечо. И честно? Она осталась неблагодарной сукой. Не помнит, когда запустила процесс обесценивания себя, но восхищаться своим голосом разучилась. Да, он есть, и люди почему-то продолжают ей льстить. Берут на работу. Что за благотворительность? Пропускают в полуфинал, видимо, потому что людей не хватает в полуфинале. Вокал — вся ее жизнь, но таких жизней миллионы. Поют миллионы. Поют лучше, и дают работы получше. Она точно помнит день, когда кто-то стал лучше, чем она. Кто знает, где теперь бывшая подруга из академии… Кто знает, где теперь тот, кто обозначил границы хорошего и великолепного? Она знает. К сожалению, родители что-то хотят от нее. Пантомима легкая, потому что оба указательных пальца тыкают Наде за спину, и умоляют обернуться через спинку стула к телевизору. Так как взгляд Нади уже минут десять лежал брошенным в тарелке с куском медовика, боковое зрение не сразу замечает движение. Но когда замечает, Надя поднимает голову, и затем по наводке родителей разворачивается в полоборота. Она знает, что если захочется получить кулаком в грудную клетку, то всегда можно включить телевизор. Его так легко найти, что мог бы и усложнить задачу. Мог бы спрятаться, чтобы дать Наде пожить. Надя сорвала плакаты в своей комнате, чтобы усложнить задачу, но интернет не отключала. Мозги взрослеют и интересы меняются, но он — не угасающая звезда. Инфаркт не стучит в дверь. Плакаты на стенах были предупреждением. Стены квартиры давно забыли знакомое имя, оно тут под запретом, родители в курсе, но раз Надежда оказалась на конкурсе перед ним — то может, можно назвать имя? Как оказалось, нельзя. Он нагло поселился в ее квартире, и в этом нет его вины. Как обычно, виновата только Надя. Пятница вечер, а значит, на любом развлекательном канале возрастает опасность наткнуться на суперзвезду всея Руси. Отснятый вчера четвертьфинал, который Надя задвинула в дальний ящик, оживет только через месяц. Родители знают итоги. На себя и на него еще придется посмотреть, еле сглатывая мамину еду. А пока — Лазарев ведет очередную программу с микрофоном. Желтые цвета накрывают лавиной, хотя желтое платье навсегда повисло в шкафу. В полуфинал — шьется другое платье. Прошедшая съемка в прошлом, и зачем вдруг надо проживать ее снова? Заранее? Запоминать его лицо, если она нарисует идеально, закрытыми глазами? Завтра его лица не избежать, можно пощадить себя, и не заниматься мазохизмом. Взгляды вчера были издалека, а теперь ее приглашают ознакомиться с крупным планом. Как будто забыла? Как будто пальцем не водила по линии его челюсти на плакате? Да, она взрослая, а Лазарев часто мелькает по телевизору и в инстаграме, но почему же опять цепляет лезвием? Кто его наточил? Давно же не укалывало. Сама Надя и наточила. Что за вид пытки: смотреть на то, как он вечно смотрит на тебя неживыми глазами, и даже если вживую? Если она уделит экрану еще минуту, она в очередной раз накрутит сценарий, который еще не написан. А накрутка приведет к чему? Уже известно, уже почти встретилась с ним в коридоре мосфильма и получила разряд леденящего ветра в лопатки. Медовик-то не особо вкусный, хотя мама отменно готовит. — Уже поздно. Завтра рано вставать. Ей нужно выспаться, а не рассматривать всю ночь стоп-кадры его метких взглядов. Памяти хватит, чтобы не видеть темноту под закрытыми глазами. Голос Лазарева с телевизора прерывается резким, противным скрипом стула, который Надя отодвигает и поднимается. Делает шаг в сторону, но вспоминает о нетронутом винограде в салатнице, делает шаг обратно и присваивает себе небольшую гроздь. Пара секунд метания не остаются не замеченными. Хоть она и целует в щеку родителей, как обычно, уходит в свою комнату и захлопывает дверь. Чем больше посторонних звуков, тем лучше. — Господи, — покачивает головой отец, пока сверлит обреченным взглядом захлопнувшуюся дверь и закидывает виноградинки в рот. — Че думаешь, опять? Легкая интонация в вопросе сдавливает виски маме, как шредер металла. Откуда у отца навык глубокого понимания скрытых чувств дочери? Понимает, что кушала спокойно, пока не включили телевизор. Для фона, а не для самоубийства. Телевизор включен по незначительной причине, и эта причина вдруг спирает у Нади дыхание, когда будто он ворвался к ней в квартиру, а она занимает оборонительную позу. Страшно опять. Дверь хлопнула громко, но родители не виноваты. Даже несуществующие извилины у камня зашевелятся. А у матери… ее глаза крепко обнимают дверь. Надя строго относится к утешительным объятиям. Не переносит. Ну, с некоторых пор не переносит. Или победа или проигрыш. Пока что сплошные проигрыши. Бесполезная трата времени гарантирует тот же результат. Что погладит ее мама перед сном по голове, что она агрессивно сожмет глаза и уснет в холодном одиночестве — завтра все равно нужно просыпаться и натягивать новое платье. А если родители хотят послушать голос Лазарева и обсудить универские деньки у дочки, то пожалуйста, Надя накрывает голову подушкой. Спето вчера хорошо, на четыре с плюсом (ее оценка себя, несмотря на сотню), но песню вытеснила новой песней. Новая песня лишь инструмент к прогрессу. Отрепетированная эмоция вновь пронизана морозными нотами и излишним, необходимым для конкурса, драматизмом. Будь ее воля — она бы с выражением читала стихи, чтобы выразиться. Но нет же, сука, получила дар с выше в форме голоса, теперь надо не быть тормозом, и петь, пока все стеклянные барьеры вокруг нее не полопаются, и она босиком, по стекляшкам, не поднимется заслуженно в одинокое королевство. Ей снится, как она вынимает куски стекла из кожи. Откуда новые? В старых ранах? Зашивает прозрачными нитями, все-таки в новом платье плечи открытые. Руки открытые. Кто ее пустит израненной на сцену? Голая эмоция может и поднимает жюри, но Надя уже не может позволить себе вскрываться. Рвать голос на неподходящих ей, но любимых песнях. Смотреть в единственные две точки, в которые хочет смотреть. Приходится подбирать песни под ее низковатый альт и отворачиваться от стены. Она и в ресторанах пела там, где прожектор слепит, чтобы не видеть лица зрителей. Нарциссизм растоптали. Ладно, в единственном числе. Самооценка настолько трезвая, что можно было бы и выпить иногда, для приподнятого настроения. Приходится выпить остатки шампанского родителей перед тем, как вызывать такси. Запрокидывает оба бокала по очереди. Морщится от лучей утреннего солнца, когда возвращает голову вперед. Оба уже на работе. Вот и Надя… на работу едет. Перед народным кастингом не пила. Лазарева там не было. Перед четвертьфиналом не пила: сильного влияния на голосовые связки от Лазарева не ожидала. Как же наивно она переоценила себя. Или недооценила подавленную детскую травму. Надо было напиваться с самого начала, чтобы не перекручивать один и тот же десяток мыслей по избитым кругам. Шампанское на голодный желудок помогает. Теперь она сфокусирована на том, почему такси качается на волнах, а не едет по прямой дороге? С ней пытаются заговорить, ведь она вся такая в новом платье едет по адресу мосфильма. Ничего особенного в Москве, но восемь утра, голубое платье, пока что лохматый хвост, и выспавшийся таджик в начале смены… с порога пахло непрошенными разговорами. Но как оно бывает, водитель делает комплименты, слышит культурную усмешку, а потом начинает закрывать собственную потребность выговориться. Что-то про неблагодарных звезд, что-то про случай с Павлом Волей, что-то про забытые чемоданы с перьями… Белый шум и покачивание на волнах приятно убаюкивали. Как минимум, не позволяли волноваться раньше времени. Глаза оставались полузакрытыми, чтобы болезненные, утренние лучи не позволяли окончательно расслабиться. Погрузиться в себя означало накрутить до истерики. Надя слишком дрессированная. Капли шампанского, игнорирование обстановки и внутренний прогон песни — идеальное состояние. Бежит по знакомым коридорам, не оборачиваясь и не шарахаясь от людей, которые внезапно выворачивали к ней навстречу. Ну, видали, как взяла себя в руки, а? Похвально. Шею не сворачивает, чтобы еще раз посмотреть на табличку с именем на двери. Пока она одна — ее каблуки раздаются громовым эхом. В лабиринтах с ней здороваются: кто-то со съемочной площадки, парочка знакомых конкурентов, уборщицы. Знает, что в восемь тридцать начитается макияж и прически. Спешит в просторный зал с гримерными столиками. Остальные цветные пятна тоже туда спешат. Все одетые, но не крашенные. Одежда из гардероба участника, но согласовывается со продюсерами. Прическу можно оплатить вне павильона, но зачем? Макияж делают специально под камеры и телевизор. В зале с пятиметровыми потолками гримируют не много людей. Пока что тухло, рановато. Слева и справа тянутся длинные гримировочные столики. Стреляет взглядом в электронные часы над одним из дверных проемов — еще минут десять. Стреляет взглядом в гримерный столик, за который ей предстоит сесть — визажиста поблизости нет, но у соседнего зеркала подкрашивает брови участница. Все они друзья, пока не выйдут на сцену и не забудут имена друг друга. Надя выдыхает и прогулочным шагом завершает свой лабиринтный забег по коридорам. Пока идет и смотрит на свое отражение в зеркале, разогревает в себе силы на приятный и поверхностный разговор с девочкой слева. Платье у нее короткое и красное: сразу понятно, что пришла убивать. Уперто красит брови своим карандашом: доказывает, что ситуацию контролирует она. Пришла пораньше, как и остальные умники: настроена на победу. По Наде сразу понятно, что она холодная и безобидная. Еще раз вдыхает воздух полной грудью, чтобы выдать «Привет, Кать» на выдохе, но выдох так и не происходит. Как будто ей воткнули широчайшее лезвие в шею и поставили барьером. Не выдыхает, потому что может не надо, может сразу умереть красиво? Вдохнула кислорода достаточно, но насколько ее хватит стоять манекеном? Тут надо было с утра не пару бокалов, а пару рюмок. Легкая приподнятость настроения выветривается. Нет, вышибается звонкой пощечиной, потому что звон продолжается в ушах. Как тут вдыхать или выдыхать, если свободный взгляд попадает в клетку. Желтая, потерянная лилия из ее волос лежит на гримерном столике. На ее гримерном столике. Рядом с ее именем на бумажной полоске (у каждого своя бумажка с именем). Лилия уже сморщенная, черная, и еле живая, ведь прошли сутки со случившегося четвертьфинала, где она пела в желтом и с желтой лилией за ухом. Платье на вешалке, да. А лилия? Выпала из волос. Когда выпала? Попробуй не утонуть в накрученных мыслях, сложность — смертельная. Желтый, гнилой цвет смеется над ней его дежурной улыбкой. Почему? Ну, потому что последний раз Надя видела лилию в отражении туалетного зеркала, а потом — вышла на охранника и коридор с гримеркой Лазарева. Где-то там потеряла. С учетом чувства юмора вселенной, скорее всего на пороге гримерки потеряла… А если так, то ей не выжить сегодня. Лазарев увидел и принес? Смешно. Уборщица? Почему не выбросила? Кто угодно другой, кто по какой-то сумасшедшей причине запомнил желтую лилию участницы и принес к ее столику? Не исключено. Не исключено, что Лазарев бы выбросил любой мусор на пороге, но не желтую, знакомую лилию. Холодный факт или желаемое выдается за действительное? Объективный взор краснеет под влиянием розовых очков. Она начала шутку, а он ее заканчивает. Она всегда начинает, а он обрывает. Дает что-то понять в очередной раз. Вот бы хоть раз объяснил, как дышать в его отсутствие? А то у Нади легкие барахлят и не заводятся уже минуту. Хоть бы объяснил, что она не сумасшедшая, и во всем признался самостоятельно, но нет: вежливо позволяет Наде расколоться, как уже не раз расколотой вазе. Если это принес он, то она сходит с ума. Если это принес не он, то она точно сходит с ума. Любишь меня? Не могу остановиться. Готовь песню на завтра, Надь. От волны флешбеков пятилетней давности спирает дыхание. Срок годности у влюбленности закончился, так по каким законам подступает тошнота? Она пять лет шагала в темноте, держась за канат, но этот канат он нагло вырывает из рук. Что ей теперь думать? Влюбляться заново? Или возненавидеть заново? Его что, не устраивает нейтральная позиция в ее жизни? Ему обязательно всегда стремиться в топы? Он хочет вердикт. Точнее, вердикт он ей положил на стол. На, все с тобой ясно, не утруждайся. Тихо подавлять воспоминания не дает. Провоцирует на громкость. Кто кого провоцирует? Если бы Лазарев был жестоким, он бы еще и автограф на салфетке оставил, но ходят слухи — он живой человек с бьющимся сердцем. Ох уж эта желтая пресса. Надя не поверит, пока не послушает. Нашел лилию на пороге своей гримерки и не выбросил, а дал понять: прям настолько не можешь остановиться, Надь? Время не вылечило? Ага, а как ему доказать, что вылечило? Не дай Бог он откинул ее с мыслью, что к ноге вновь прицепилась бездомная, влюбленная собачка. Нет! Куда прибежать и накричать на него в слезах, что не влюбленная? Напоминает ей, что знает. Что отлично помнит. Светлая память не стряхнула Надю, как прилипшую пыль. Профессиональная этика обеспечила Лазареву безупречную память. Если бы она не появилась, он бы и не вспомнил, конечно, но она появляется. И он тихо, сдержанно, вспоминает, только… Цветок уже не в тему. Лазарев, ты не знал, что все это уже не в тему? Желтый цветок вызывает вспышку. Вспышку черного и блестящего, естественно, потому что другой цвет ему не подходит. Хорошо смотрится в любом, но черные блестки в гардеробе обязательны, потому что на вершине, под горным солнцем, он мерзнет в одиночестве. Яркий цвет отбрасывает ее на минусовую температуру. И неизбежно — запускает бабочку в животе, которая воскресает и дергает крылом. Щекотит низ. Приходится игнорировать, но пока Надя смотрит на цветок, точечное покалывание не прекращается. Высушивает глаза, ведь если моргнуть и допустить темноту — она наклоняется вместе с ним за упавшими дисками, в какой-то параллельной вселенной, когда они умели разговаривать. Он хвалит ее голос, пока расписывается, и дежурно, но искренне, улыбается. Это либо было давно, либо ей приснилось. Уже не помнит. Хорошие сны тяжело вспоминаются. Если цветок вернул все-таки не он, то почему санитары в белых халатах уже с интересом поглядывают на Надю?.. Опять она за свое, бредит. Что бредит? Она же молчит. Вот именно. Она опять думает, что Лазарев живой человек. Да, но в этот раз ситуация хуже. Она убеждает себя, что сходит с ума, как бы сходя с ума заранее, чтобы оставаться холоднокровной. То есть, даже если Лазарев оставил цветок, то Надя уже не поверит ни ему, ни себе. Все очевидные факты для нее теперь мираж: в разных точках обзора разная картинка. А раньше Надя бы раскаленная, уставшая от обезвоживания, верила в линию воды на горизонте, даже если там еще километры песка. Маленькая Надя бы нарисовала этот желтый цветок самостоятельно, убедила бы и себя и остальных, что он наверняка здесь лежит и его наверняка принес Лазарев. А теперь она убеждает себя в обратном, чтобы оставаться в своем уме. Лечение жестоко, но эффективно. — Мда. И тебе привет, Сотникова, выбившая сотню. Шутка будет преследовать ее всю жизнь? Спустя минуты молчания протяжно выдает Екатерина в красном платье, продолжая поднимать подбородок и красить ресницы. Напоминает о реальности происходящего, вытаскивая Сотникову из коварной тины воспоминаний. — Когда успела звезду словить? — Катя продолжает разговаривать с отражением Нади в своем зеркале. Звезду Надя так и не поймала, кстати. Несколько раз пыталась, и каждый раз она (он) выскальзывала из рук, не помещаясь. — Кто это принес? — просверливает взглядом лилию и игнорирует риторические вопросы. — Я тут ночевала что ли? — возмущается вопросом на вопрос Катя и не отвлекается от бровей. — Понятия не имею. Приходится закатить глаза, потому что хорошое отношение к людям никуда Надю не привело. В ее характере полное игнорирование, и именно так она поступает, когда никто не смотрит, но на публике она научилась ярко реагировать. Не сдаваться. Хотя лилия явно кричит на нее «сдавайся». Только вряд ли дальше поется «в твоей войне ничья». В ее войне она всегда проигрывает. Подруга Настя из академии не должна быть становится конкуренткой, но Настя умнее: она заменила ярлык «подруга» на «конкурентка» раньше, чем Надя успела опомниться. А когда опомнилась, парта опустела. Мастер классов в академии больше не было. Вспархнула крыльями и улетела при первой же возможности. И знаете что? Блядская, бывшая подруга была права. А жизнь подкидывает Наде других неприятных людей и ставит перед выбором: пойдешь по головам или будешь отсиживаться? Разговор бы закончился, но нейтральный запах холодного павильона сменяется подозрительно теплым. Вонючим. Какой-то малиновый дым пробирается в нос, заставляя Надю пошмыгать в поисках источника. А источник все тот же, красное платье по левое плечо. Поймана с поличным. С айкосом, который держит подмышкой. Выпускает дым скрытно, вытягивая губы в сторону, как раз в тот момент, когда на нее косится Надя Сотникова. — Ты куришь? И поешь? — Это не сигареты. Но тогда Надя стреляет взглядом на лист бумаги, скотчем приклеенный к стене над зеркалами: «Курить строго запрещено. Даже вейпы. Даже айкосы». Иначе, зачем ей выдыхать сладковатый дым в сторону Нади, а не в пустой зал, где кто-то другой, незнакомый почувствует? — Слушай, я взорвусь от нервов, если не покурю, — злится и напрягает ладони так, как будто не курила, чтобы успокоиться. Наезжает на Надю, как на потенциального стукача. А Надя, вообще-то, просто не ожидала курильщиков среди топовых певцов. — А ты что? — продолжает огрызаться, пока крепко сжимает тушь. Один накрашенный глаз бешенно смотрит на соперницу. Второй тоже смотрит, но не накрашенный. — Тебя ж вчера трясло. Ну, вчерашнее волнение привычное… Выворачивающее кишки наружу, но привычное. Перед выступлением желательно. Лазарев был расплывчатой, непрорисованной картинкой, чьи взгляды не вонзались иголками издалека. Одного публичного разговора и желтой лилии достаточно, чтобы любое волнение умерло. Чтобы провода перегорели. Поэтому — да. Надя не трясется, как вчера. Пение ее вдруг стало беспокоить в последнюю очередь. — Силы кончились, — сглатывает и разминает шею, повернувшись к своему отражению в зеркале. Она, полностью не накрашенная, покорно ждет визажиста и не выебывается. — На тряску, — уточняет для Кати с одним поворотом головы туда-обратно. А Катя непокорно продолжает доказывать, что умеет прорисовывать свои брови лучше мастера. Хотя темные оттенки на ее лице ненарочно создают злобную ауру. Или нарочно? Что она вообще будет петь в красном платье? Надя в своем длинном, голубом, с открытыми плечами не внушает ощущение опасности. Как обычно — она мощный корабль, который проплывает мимо жарких войн. Ее всегда задевает шальной пулей. — Жаль, — электронным голосом отвечает Катя после затяжки, которая, наконец-то добавила голосу каплю смелости, — я думала и петь нет сил. Вот так легко признается в соперничестве тогда, когда Надя готова была убрать прилипшую нитку к ее платью. Поднявшаяся рука Нади в порыве добродетели возвращается за ухо, чтобы поправить собственную прядь волос. Не уложены. Потенциал Сотниковой прогружен на семьдесят процентов. — Это ты так удачи желаешь? — но натянутую улыбку не сводит с лица. Разговаривать все равно не с кем. Перед выходом к судьям каждый будет наедине со своими демонами. Возможно Надя слишком много возомнила о себе, но ей кажется, что ее демоны самые кровожадные. Лазарев вылечил ей тряску перед выступлением, спасибо ему, но... Вылечил кашель и подарил рак, другими словами. — Нет, это лицемерие, — щелкает тушью Катя, откладывая ее в золотую женскую сумочку. Поворачивается к ней с двумя безупречно накрашенными глазами. Кошачий прищур. Уголок рта презрительно приподнят. — Желаю себе победить, а остальным проиграть, — брезгливо протягивает полусогнутую руку Наде, чтобы своеобразно пожелать удачи. — Искренне. Все друг другу врут, а Катя раскидывает ситуацию по фактам. Каждый в тайне желает другому простывшее горло. Или тяжелый случай в семье, чтобы пелось тухло и без настроения. Кто в этом признается? Катя почти призналась. Да и макияж у нее злющий, значит не врет. У Нади макияжа нет, и пока что, она выглядит повзрослевшим внешне ребенком. Внутри? Внутри вряд ли. Но чтобы повзрослеть окончательно — тянет руку вперед. — Взаимно. Визажисты начинают красить участников почти одновременно. Все тихие разговоры сливались в один мега шумный фон. Трястись на гримерном стуле еще рано. Счет пока не идет на минуты. Наде распускают и завивают русые волосы. Позволяет тянуть свое безжизненное тело в разные стороны. Можно было бы смотреть в отражение, но взгляд примагничивается к лилии. Что это значит? Почему не выбросил? Одни и те же вопросы. Надо выпить, но уже никто не даст. Как ей петь и смотреть на него без знака вопроса? Как не поплыть по разным оттенкам вопросительных интонаций? Катя по левое плечо отмахивалась руками и спорила с мастером, убеждая ее не трогать свои чересчур темные брови. Перепирка вызывала сдержанную улыбку. Отвлекала. Возможно, воспоминания Нади оживают или она бредит. У гримеровочных столиков за ее спиной вырастают знакомые лица. Разливается богатый смех, а не волна панической атаки. Значит, красят судей. Красят других, красят Чумакова, приглашенную звезду, красят Баскова, красят в самом дальнем углу — его. Надины глаза вот-вот выпадут наружу: так сильно она пыталась незаметно коситься в сторону, вынуждая визажиста возвращать ее голову за подбородок. Тогда она нашла решение: идеальный угол обзора в отражении зеркала, в котором можно было рассмотреть его расслабленную спину на стуле. Вдалеке. Пиджак сегодня бордовый. Из шумных разговоров она вылавливает нужные ей ноты. Ищет знакомую тональность. Перебирает кучу голосов, которые влетают в одно ухо и вылетают в другое, и наконец-то — его звонкий смех, адресованной женщине, которая его красит. Потом кто-то подошел похлопать по спине, и снова его слова, его голосом, сквозь его смех. Потом он, не слезая со стула, хватает проходящего за плечо, чтобы поздороваться. Пресса не врет, он живой? Ты такой приятный среди своих. Ты так тепло общаешься в своем кругу знакомых. Но я, со своими вечно острыми углами в идеальный круг не вписываюсь. Структуру не нарушает. Не позволяет никому размыть ясность ума. Живет по своим правилам, и подпускает ближе только если кто-то согласен с его правилами. По мере освобождения участников из лап визажистов и парикмахеров, каждый по своему расстрачивал последние свободные минуты. Пока — мы не враги друг другу, и пока — участники в одном помещении с судьями. Глотки никто не рвет. Атмосфера дружеская, но временная. В зоне дюти фри, если хотите. Попить, распеться, созвониться. Как еще использовать время? Но большинство выбирали добежать до Чумакова, Баскова и Лазарева, чтобы сфотографироваться. Внушительное большинство выбирает Лазарева, конечно, а он, уже наштукатуренный, никому не отказывал. Приобнял каждого и сфотографировался с каждым желающим. Надя желающая? Она желает выйти на сцену, а не потерять голос за пять минут до. Так что, нет… видимо, нет. Боже мой, повзрослевшие внешне дети не взрослеют внутренне. Что школа, что академия, что телевизионные съемки — за Лазаревым бегают. Бессмертный сукин сын. Выше головы не прыгнешь, но Надя пытается. Бьется головой об потолок и пытается пробить. Сотрясение мозга не мешает петь. Внутренне взрослеет, раз контролирует инстинкты. Внешне так вообще — живая сталь. Допрыгалась и пробила не один потолок, раз сейчас сидит на студии мосфильма. До облака Лазарева ей далеко, но не так далеко, как пять лет назад, эй. Раньше только по телевизору, а теперь второй день подряд — в нескольких метрах. Звездные этажи разные, но на лестничной площадке пересекаются. Идут мимо, потому что Надя — новый сосед с нижних этажей, незнакомый и подозрительный. Ну, как не знакомый. Раз лилия тут лежит, значит знакомый. Облако не общее, но Надя уже слышит над головой постукивание налакированных ботинок. Близко. Прислушивается. Он уходит из гримеровочного зала, а значит, счет пошел на минуты. Секундная стрелка зловеще ударяет по вискам. Час расплаты уже был или все дороги вели к нему? Голубые тени, легкая, подчеркивающая губы, помада, никаких цветов за ушами, блестящие локоны на плечах… можно начинать волноваться, но Надя, застрявшая взглядом в зазеркалье думает: Почему он ходит, как обычный человек? Разве на его уровне славы не вырастают крылья? Он носит крылья в рюкзаке Мечтает и грустит о ком-то. А его, крылья, знаете, как будто прячутся под бордовым пиджаком. Пиджак всегда по размеру, а то и уже, плотнее, чем надо, чтобы не вырывались без приказа. Крылья и искренность у него по расписанию. Завтрак, обед, разрыв сердца в микрофон в прямом эфире, ужин… Сейчас время завтрака, но, как видите, у артистов нетипичный рабочий день. На завтрак приходится есть конкурентов. Она выходит на сцену не первой, но и не последней. Выступает где-то в начале, не помнит какой, помнит только руку, которая распахнула перед ней черную занавеску. Вчерашнюю жуткую тряску в коридоре пропускает, забывает испугаться. Она же сказала, силы кончились. Надо следовать расписанию, а по расписанию песня Максим «Научусь летать» А на картинке так жесток Живет в пальто коротком чьем-то Сколько одежды он носит каждый день и сколько действительно висит в его шкафу? Вряд ли он мечтает о пиджаках в утро воскресенья. Точнее, откуда Наде знать? Прожить песню, значит достойно отыграть роль. В голове рисуются новые истории, которые ей не принадлежат. Ну и, подумаешь, поет опять холодно, вычеркивая из смысла песни романтический подтекст… В конце каждого предложения ставит точку, потому что уверена в своем решении. Ее решение — отыграть роль безответно влюбленной девушки. Роль, ало. Он ищет ту, что не прощает Не предает, не отпускает Пока я есть, такой не знаю Но только, только обещаю… Принципы драматургии соблюдены. В самом начале сильный голос держит на привязи, дергает за поводок каждый раз, когда судьям кажется, что он вот-вот вырвется на свободу. Эксперты, кстати, быстро зажигаются желтым цветом. Чем дальше по звездной лестнице проекта «Ну-ка, все вместе», тем проще поднимаются эксперты, которые неизбежно оценивают чересчур субъективно. Смешивают оценку с личным. С воспоминанием о голосе. Так вот, Надя кому-то нравится внешне. Кому-то нравится, что она без вступления начинает петь, потому что нужные ноты и так рассказывают историю. Кто-то поднимается на первых секундах, на волне вчерашней песни и вчерашней сотни… Это все понятно, и это все неинтересно. Она неизбежно стреляет взглядом по центру с поднятыми бровями. Что ему нравится? Что он хочет услышать? Сложил ли мнение о ней вчера? Или сложил пять лет назад, и теперь оно не дает взглянуть на Надю объективно? Уверен, что она пять лет натачивала голос и притупляла эмоцию, чтобы прибежать и спеть перед ним? Но она поет без надрыва и слез, он ошибается. Но найденная улика на пороге его гримерки рисует ту же картину. Более осознанную, конечно. Обида уперто сглатывается, но это не значит, что обиды нет. Пропускает первый припев и переходит ко второму куплету. Коротких слов такого счастья Не знала просто слова «здрасьте» Если бы с Лазаревым довелось заговорить еще раз, какой шанс того, что простое слово «здрастье» сглотнется вместе с обидой? Если бы он остановился вчера — ему бы пришлось говорить первым. Надя немного двинутая фанатка в прошлом, да, но с плакатами у нее не было привычки разговаривать. Осталась привычка долго смотреть и впитывать. Она смотрит и впитывает. Лазарев загорается желтым. Сегодня я такой же масти Смотри: помада, туфли, платье Явление очевидное, хоть и временное. Смотри! Он смотрит. Она — кривит губы, рукой высокомерно жестикулирует, демонстрируя такую же масть. Ему подходит валет пиков. В глазах Нади его сердце черное и перевернутое. Никем не понятое. Вряд ли даже им понятое. А ее масть? Красная восьмерка, конечно. Ведь почему она не заканчивается? Взглядами встречаются: две пули пролетают мимо, но летят в назначенные снайперами мишени. У Нади к полуфиналу атрофировались нервы, а вопросов поднакопилось. Точнее, они все те же, с академии. Он смотрит метко, профессионально, попадает в цель по расписанию. По расписанию, к сожалению, Надя Сотникова, которую надо послушать и на которую надо посмотреть. Завтрак, девичье сердце на завтрак, обед, ужин… Ничего личного, это шоубизнес. Глаза Нади холодные и решительные, потому что следует сценарию. Кто не привык — восхитится ее актерским мастерством. Кто привык — почувствует пульсацию ее раны под маской. Глаза Лазарева нейтральные, внимательные и решительные, потому что частично по сценарию. Кто не привык, — того взгляд простреливает в грудь. Но она привыкла. Взгляд пролетает сквозь не зашитую дыру в ее груди. У пустоты нет рецепторов, и поэтому вновь подарить маленькую, внутреннюю смерть у него не получается. Одного раза хватило, спасибо. Потому что никакого шоубизнеса, только личное. Он облокачивается ладонями на стол, наклоняясь вперед. Приглашенная звезда рядом с ним, Чумаков, уже на ногах, сам с собой пританцовывает плавными движениями рук (неуместно, но в его стиле). Баллада же. Музыка нарастает. Мне говорить с тобой не надо Забыть, начать любовь сначала Ее уверенный альт вымывает из строчек цветочные ароматы. Оригинальный голос Максим качает слушателей на мягких облаках, но Надя старается приземлиться. Не планировала, но знаки вопроса случайно ставятся. «Забыть? Начать сначала?» Я здесь принцесса карнавала Лишь оттого, что обещала Вроде бы ничего ему не обещала, но тихое, невысказанное обещание было дано себе. В первый день после мастер класса. В первый день после исчезновения подруги. Прямой, прожигающий стены насквозь взгляд дал обещание. Безупречная учеба. Эмоции на ноль. Дисциплина без отмазок. Ну, сработало же, раз она выкарабкалась из норы в его среду обитания! Пусть не зазнается и не думает, что представление ради него. Даже если это так. Делает шаг вперед на припеве. Научусь летать с тобой на небо Там, где звёзды до рассвета Говорят телами о любви Ее тяжелый голос окрашивает песню в рокерский жанр. По всем нотам проезжается вслепую. Слишком долго репетировала, чтобы промахнуться. Может, его взгляд и не промахивается, но Надя не знает, потому что на припеве закрывает глаза и состредотачивается. Морщит нос, лоб, поднимает ладонь в защиту от чего-то: Там его, конечно, встречу Разревусь и не замечу Как целует губы, руки не мои Слова принадлежат ни ей, и оттого исцеляют. Музыка проходит через нее приятным разрядом электричества, когда осознание накрывает: встретила и не заревела. Молодец, Сотникова, уже заслужила трофей за самоконтроль, если не за голос. Последние строчки не поет, а шепчет в микрофон, повторяя манеру Максим. Я говорила о том, что научусь летать (кричала) Мне так не хватало смелости, грубости или высоты (любовь занимала место) Помнишь? (он что-нибудь помнил?) Кричала о нежности, только совсем ты не слышал Меня научили Хоть это не так, как тебе хотелось Но я так ближе Смотри Можно не упрашивать. Он не сводил глаз. Двое экспертов остаются сидеть и гореть красным, но ничего особенного в этом нет. Если повезет, а ей повезет, она останется в тройке лидеров и пройдет в финал. По расписанию — аплодисменты и ее широкая улыбка в благодарность. На самом деле, маска принцессы, тяжелые блестки, тугое платье, и душащий взгляд сжимали невидимой рукой горло. На самом деле — горло пересохло, и если ее вдруг попросят что-то сказать, она сможет только тяжело выдохнуть в микрофон от бессилия. Хорошо, что поверила в себя, и хорошо, что переоценила себя только после пересечения финишной прямой. Четкие мысли застряли в лабиринтах собственного разума. Падают. Ей хочется упасть и закрыть глаза, так как избыток света на съемочной площадке начинает раздражать. Сквозь толщу самосаботажа, до нее доносятся голоса недовольных экспертов. Двух. Честно говоря, она бы их слушала вечно, лишь бы не слышать его приторный голос. У нее вдруг обострился диабет. Поэтому пока соленый фон: Типа: все хорошо, Надь, я встал в четвертьфинале, но я ожидал от тебя большего, другого направления, хотел увидеть другую сторону, а ты опять с жестокостью кого-то любишь… Типа: Надежда, отрицать не стану, вы мой фаворит в этом сезоне, но ваш ангельский образ не вяжется с неким холодом, который вы снова заложили в песню… Но к счастью ей не дают оправдываться. Она продолжает, как дура, стоять, кивать, и улыбаться. Сохранять информацию. Складывать в файлики и задвигать в ящики, чтобы изучить в более спокойной обстановке. Вместо нее — оправдываются девяносто восемь вставших человек! Типа: да это ее стиль, ее прочтение! Вы что, сложить два плюс два не можете? В четвертьфинале она поет «Я каждый новый вечер раскрываю крылья-плечи», чтобы увидеть того самого, а сейчас, она уже как бы взлетела на его уровень, вы не понимаете? Кто-то понял. А кто-то… Да, взлетела, но любви в этом полете нет. По-крайней мере Надя поет так, что как бы она взлетела из принципа, из мести, чтобы доказать! Ну и Максим так пела! Разве? Именно так, переслушайте Максим и поймете, насколько точно передала эмоцию Надежда. В общем, претензий к ее голосу не было. Эксперты, как выпившие поэты в баре обменивались субъективными мнениями и махали руками в сторону интригующего произведения. Кому-то слишком холодно, кому-то слишком горячо, кто-то не встревал в активные перекрикивания на стене и прожигал только одну точку. Она тоже посмотрела туда, в центр, в вечную тишину. Что между ними? Перестрелка, что же еще. Можно подумать, что своими глазами он обнимает издалека и тихо шепчет «забей». Ну, или, можно подумать, что Надя на фоне усталости рисует несуществующую любовь в его глазах. Сам виноват. Лилия же лежит в гримерке. Поэтому и перестрелка, потому что у Нади в горле застрял упрямый вопрос насчет цветка, который волшебным образом телепортировался на ее столик. А даже если Лазарев принес, то не это ли волшебство? — Надя. Звучит, как вердикт, который она уже слышала. — Надя-Надя-Надя… Звучит, как проклятие, которое будет преследовать всю оставшуюся жизнь. Надо менять имя. — Как видите, я стою. Взмахивает рукой и хлопает ею по бедру, оглядываясь по сторонам. Весело, расслабленно, непринужденно. Кто-то к ней на «ты» в силу возраста, кто-то к ней на «Вы» из уважения, а кто-то к ней на «Вы» ради дистанции. — И буду стоять каждый раз, когда Вы будете петь. В зале, полном зрителей и экспертов, тишина, а в ее голове они стоят друг напротив друга. Он объясняет капризному ребенку, что страдания раздутые, выдуманные. Пока она слушает, она понимает, что вид его лица заглушает. Она избавилась от четвертой стадии фанатизма, но ремиссия не гарантировала излечение. Особенно если самой окунаться в отраву. — Я еще в четвертьфинале отметил то, что уважаемые эксперты начинают замечать только сейчас, а это ваше специфичное прочтение. Да и ваш выбор песен тоже нестандартный. Они меняют смысл под влиянием вашего голоса. Непонятно: критиковал или хвалил? Да Наде на выходе из ремиссии все равно, что именно ей втирает Лазарев. Размыты ли черты ее лица? Говорит ли он на автомате, как заведенный? У всех участников есть имена и свои жизни, но все они конкурсанты, которых по сценарию надо оценить. По сценарию — он говорит последним. Даже если дальше ее ждет финал (или кого-то еще) — его слова вырезаются на черепе. Он особенный для всех, а она — нихуя не особенная. — Тихое признание любви Вы превратили в… — четкость его взгляда не сильно бьет ввиду расстояния, но фантазия заполняет пробелы, — …бешенное отрицание. И все же — он критикует. Делает замечание. Подчеркивает красной ручкой неверные слова в тексте. Вроде бы, к его монологу не придерешься, в экспертности не усомнишься, но если добавить контекст… если добавить ее бешенное признание пятилетней давности, то знаки вопросов начинают мерещиться в конце предложений Лазарева. Например, если ты, Надь, всю тетрадь исписала фразой «не люблю», то ты заставляешь задуматься: неужели прям так сильно любишь? Бешенное отрицание Лазареву не нравится. Ну, с точки зрения звучания музыки. А какая еще точка зрения нужна? Его перебивают эксперты сверху: — Сереж, ну это не так. Она рассказывает историю, но как бы в прошлом, про чувства, которые ее уже не беспокоят. — И про то, что она научилась летать и от него улетела. Никто не знает, но… голоса других экспертов Лазареву слышатся, как из под толщи воды. Он бы крикнул в микрофон быстрее, если бы ментально находился в студии, но ментально — он не прервал зрительный контакт. К сожалению, он наблюдает за реакцией, а реакция на ее лице выученная. Никакая. Не привычная для него. Прочерченная линия между ними, как натянутая веревка, удушает. Секунды тратит на то, чтобы отлепиться от Нади и задрать голову наверх. К наглецам. — Да-да, спасибо за ваши бесценные интерпретации, — он быстро возвращает контроль, когда прерывает шум с верхних этажей и возвращается с микрофоном у рта к участнице. Это невидимое одиночество между ними сводит с ума. Остальные эксперты Наде поверили, а вот Лазарев, пытается сковырнуть с нее защитный слой. Не верит. Спела уверенно, но не верит. Не хочет верить в силу опыта. Взлететь пытается, но замаха крыльев пока не хватает, хоть остальные и поддерживают птичку с верхних облаков. Да Лазарев всегда первым протянет руку помощи! Только разные люди требуют разных подходов, и в случае Нади… ее мотивируют сломанные кости. Видимо, не все переломала. Обсуждения продолжаются и после вставки Лазарева: — Тишина в классе! Может дадим лидеру сотни сказать, что он думает? — поэтому Басков, как обычно занимающий позицию по центру, между Лазаревым и приглашенной звездой, приглушает невежливую болтовню в юмористическом формате. И действительно. Опять тишина и секунды глаз, которые тщательно вглядываются друг в друга, потому что хотелось бы ближе. Наде бы точно. Посмотреть бы поближе, чтобы не вчитываться между строк. Не улавливать в голосе полутона. Фальшивые ноты. Послушать знакомый голос не в колонках, а над своим ухом. Типа… ну что, теперь счастлива? — Думаю… — тянет задумчиво, прерывая зрительный контакт самостоятельно. Позволяет взгляду отдохнуть в ногах, на потолке, внутри себя (там нет отдыха). — Надя проходит в финал, и у нее в запасе есть еще одна песня, — как будто решает он, а не еще сотня человек. И он прав. Если бы ему единственному не понравилось, она бы по-детски плакала в подушку. — Если захочет, она расскажет историю до конца. Предупреждает, чтобы не наглела. Напоминает, что знает. Подчеркивает, чтобы шла до конца. Ее история дурацкая, типичная, но скрашивала рабочие будни. За восемнадцатилетней Надей было наблюдать опасно, слишком ярко, утомительно. Он не вынес излучаемой радиации. А вот за взрослой, двести раз разочарованной в мире, в обществе и в нем — познавательно. Мило. Можно поговорить. Можно посмотреть издалека и молча восхититься. Не сдалась. Надя молчит, потому что теперь — она плакат, до которого он не хочет дотянуться. Красивая картинка, которую он пообсуждал с коллегами в рамках работы, и убрал громкоговоритель. Басков не позволяет неловкой тишине случиться: — Ну Лазарев-поэт, как завернул! Ты может сам расскажешь, с каким романтическим оттенком надо петь песни? А Лазарев уже отложил микрофон от греха подальше, но камеры от него еще не отвернулись. Голодные взгляды все еще нацелены в знаменитость, которую до мяса не раскусили. Поднимает микрофон на пару секунд, но отвечает исключительно Баскову, не распыляя внимание. — Нет, Коль. Каждый участник сам решает, какой смысл закладывать в песню. — А Лазарев, тем временем, оценивает, понравился ему этот смысл или нет! — зал смеется, участники смеются, они вдвоем улыбаются за компанию. Будь они наедине в темной комнате (как в ее голове), они бы дрались из-за непонятого смысла. — Ну и пусть оценивает дальше, кого это интересует? Потому что нам уже известны имена финалистов! Обойма пустая, но... В запасе есть еще одна песня.