Глава 1

Обычное пасмурное утро неспешно вползало в город, словно не решаясь нарушить тяжёлую тишину. В воздухе витала та особая сырость, что пробирает до костей, — она будто заранее сообщала: день не принесёт ничего примечательного. Серые тучи, плотные и угрюмые, сгущались над землёй, неумолимо предвещая скорый дождь. Они нависали так низко, будто хотели придавить собой всё живое, стереть с лица земли любые проблески надежды. Стены четырёх стен, которые приходилось видеть изо дня в день, будто сжимались вокруг, давили на плечи, заставляя ощущать собственную ничтожность, погружая в вязкое, тягучее отчаяние. Уныние и лень — вот и всё, что оставалось человеку в такую непогоду, когда небо плакало вместе с душой. Но, вопреки всему этому гнетущему настроению, в доме, где жило много детей, утро неизменно начиналось с хаотичного, шумного пробуждения. Детский вопль, а порой и плач, разносился по всем комнатам, эхом отражаясь от стен. В голове у маленького ребёнка в этот момент бушевал настоящий шквал эмоций — страх, обида, радость смешивались в безумный коктейль, выплескиваясь наружу громким криком. А вот у старших детей, что удивительно для их возраста, царила непривычная тишина. Она витала не только в их комнате, но и в их сердцах — словно они отгородились от всего мира невидимой стеной. Два подростка тихо лежали на этажерке, погружённые в свои мысли. Давно проснувшаяся девушка лет шестнадцати ворочалась в кровати, тщетно пытаясь найти удобную позу, чтобы хоть немного расслабиться. Но тело помнило недавний поход по окрестностям с подругой: тогда неожиданно хлынувший ливень заставил промокнуть до нитки, а теперь ноги ныли, напоминая о той прогулке. Пока она беспокойно ёрзала, пытаясь унять ноющую боль, её подруга только-только открыла глаза. Крепко прижимая к себе любимую игрушку, она опустила голову и посмотрела на подругу — в этом взгляде читалась и усталость, и какая-то трогательная беззащитность. — С добрым утром, — произнесла она сонным, чуть хрипловатым голосом, словно слова давались ей с трудом. — С добрым, — отозвалась вторая, и её голос тоже прозвучал хрипло, будто после долгой ночи, наполненной тревожными снами. Русоволосая девушка начала неторопливо убирать кровать, расправляя простыни и взбивая подушку. Её подруга, чьи волосы вились, почти превращаясь в кудряшки, ещё какое-то время лежала неподвижно. Но, заметив, что подруга уже вовсю собирается, она лениво, с явной неохотой спустилась по лестнице. — А ты сегодня бодрячком, — с лёгкой усмешкой, в которой, однако, сквозило искреннее тепло, произнесла русоволоска. В её голосе слышалось хорошее настроение, будто пасмурная погода была ей нипочём. — Ну, вчерашний матч по волейболу дал о себе знать, — ответила рыжая, улыбнувшись, и направилась в ванную. Старшая, ожидая подругу, невольно прислушивалась к тому, как та отчитывает младших братьев и сестёр. — Какого чёрта вы с утра начали свой ор, идиоты?! — голос девушки звучал резко, но в нём уже не было настоящего раздражения. Это стало настолько привычным, что уже почти не напрягало: сколько бы она ни приезжала в гости, этот шум был неизменным спутником дома. Наконец подруга появилась на кухне — вид у неё был усталый, явно не в духе. Взяв полотенце и зубную щётку, зеленоглазая направилась в ванную, будто надеясь, что вода смоет с неё остатки утренней усталости. Когда с утренними делами было покончено, девушки сели за стол и стали неспешно пить чай. Они размышляли о том, что могли бы сделать в этот день, или хмурились, глядя в окно, где по-прежнему царила серая, унылая погода. Именно она разрушила все их тщательно продуманные планы. — Чёртова погода, всё рушит, — недовольно пробормотала рыжая, стараясь говорить тихо, чтобы её не услышала мать. В её голосе звучала обида, словно природа лично решила испортить ей день. — Мы ведь хотели к тому склону сходить… За что такое наказание? — Согласна с этим, — ответила её подруга. Она всегда была не особо разговорчивой, предпочитая слушать, а не говорить. Её короткие тёмно-русые волосы были аккуратно собраны в хвостик, а зелёные глаза из-за тусклого освещения казались бледными и какими-то тяжёлыми, будто в них отражалась вся серость этого утра. — Надо помыть посуду, — раздался голос откуда-то со стороны кухни. Рыжие волосы девушки, чуть ниже плеч, ужасно пушились от влажности, доставляя ей постоянный дискомфорт. Она была полной противоположностью своей собеседницы: резкий, вспыльчивый характер, вечная неспособность найти общий язык с людьми, неприятие общественных правил и условностей. А зеленоглазая, напротив, была своего рода успокоителем — её пофигистичный, невозмутимый характер зачастую заставлял подругу задуматься о своём поведении и о том, какие слова она произносит. И всё же, несмотря на столь явные различия, между ними было нечто общее, что прочно связывало их. Они были знакомы почти всю жизнь и знали друг о друге практически всё. Их дружба напоминала Инь и Ян — две противоположности, которые, сталкиваясь, создавали удивительный баланс, дополняя друг друга. Закончив с домашними делами, они устроились поудобнее и принялись болтать о самых разных вещах — о тех темах, которые внезапно всплывали в голове, словно из ниоткуда. Их мысли и рассуждения заметно отличались от того, о чём обычно говорили их сверстники. По их диалогам можно было понять, насколько глубоко они умеют мыслить, как умеют видеть то, что скрыто от других. Но рано или поздно любые темы исчерпывали себя, и тогда наступала та самая гробовая тишина, которая порой бывает даже громче любых слов. — Зелёнка-а-а, — протянула рыжая сонно и лениво, растягивая гласные, словно сама речь давалась ей с трудом. — Может, досмотрим аниме? — добавила она, зевая так широко, что казалось, будто её челюсть вот-вот выскочит из суставов. Было очевидно, что она толком не выспалась. — Не знаю, — ответила подруга, едва приоткрыв глаза. Она потянулась, разминая ноги, которые всё ещё ныли после вчерашней активности. — Тебе хоть было интересно? — не унималась рыжая, устремив взгляд в потолок, будто там были написаны ответы на все её вопросы. — Пятьдесят на пятьдесят, — пробормотала девушка, снова прикрывая глаза, словно хотела спрятаться от всего мира. Вдруг раздался громкий женский голос — кто-то позвал рыжую по имени. Она резко села, будто её ударило током, и крикнула в ответ: — Чего?! — в её голосе прозвучало раздражение, почти злость. Но ответа не последовало. Тихо выругавшись себе под нос, она с трудом поднялась, слегка подтолкнув подругу, и пошла туда, откуда донёсся зов, — к матери, которая вновь её позвала. На кухне слышался звонкий детский смех, который странным образом контрастировал с общим настроением этого утра. Спустя пару минут рыжая вернулась, держа в руках тарелку с фруктами. Она поставила её на стеклянный столик, и девушки принялись за трапезу. — Хоть что-то скрасило этот день, — сказала рыжая, с аппетитом уплетая арбуз. Её лицо на мгновение озарилось искренней радостью, словно кусочек лета попал к ней прямо в рот. Внезапно комнату залил солнечный свет — зеленоглазая отдёрнула шторы, и в помещение ворвалось то самое редкое тепло, которое бывает лишь после дождя. — А небо-то словно профильтрованное пиво, — заметила она с неожиданной поэтичностью, сама удивившись своим словам. Её собеседница захохотала так громко и заразительно, что даже подавилась кусочком арбуза. Откашлявшись, она взяла пустую тарелку, собрала в неё все огрызки и направилась на кухню. Минут через пять она вернулась и, открыв гардероб, предложила: — Может, гулять пойдём? — Давай, — быстро ответила зеленоглазая, хватая рюкзак и начиная в нём что-то искать, тихо бормоча себе под нос. — Да блин, я кофту забыла! — Ничего, сейчас найдём, — рыжая резко вытащила все вещи из шкафа и принялась искать подходящую одежду. Найдя бежевое худи, она кинула его подруге. Затем собрала все разбросанные вещи и запихнула их обратно в шкаф. Так повторилось три или четыре раза, пока до неё не дошло, что её любимый свитер сейчас на стирке. — Да чтоб тебя, — тихо и недовольно проговорила она, снова вытащив вещи и отыскав чёрную оверсайз-кофту. — Ну что, погнали? Деньги берём? — Не знаю, как ты, но я взяла, — ответила зеленоглазая, доставая из кармана банковскую карту. Рыжик тем временем полезла в копилку, отложила бумажные купюры и посчитала мелочь — набралась сотня рублей. — Всё, идём, — сказала она, и в её голосе прозвучала решимость. В приподнятом настроении, забыв на время обо всех тревогах, девушки направились к выходу. Шагая по мокрому асфальту, который блестел, словно покрытый слоем стекла, они размышляли о том, что бы купить в местном магазине. Перебирая в голове всевозможные варианты, они наконец остановились на нескольких вещах. — Давай я возьму бутылку спрайта, а с тебя сухарики, — предложила зеленоглазая, уже представляя, как приятно будет хрустеть ими на свежем воздухе. Они шли по пустынной улице, и эта пустота немного напрягала подруг. Обычно здесь было много людей, особенно детей, которые бегали, смеялись, играли в свои бесконечные игры. Но именно сегодня улица выглядела непривычно тихой, словно весь мир затаил дыхание. Отбросив ненужные мысли, девушки продолжили разговор. — Окей. Может, ещё сырков купим? — вспомнив вчерашнюю не особо удачную покупку, рыжая надеялась, что сегодня им повезёт больше. — Нет, спасибо. Хоть я и не платила за те сырки, но тратить деньги впустую не хочу, — ответила подруга с привычной практичностью. — Смотри, мы почти у магазина. Давай тогда… А, ладно, четырёх пачек сухариков нам хватит, — решила рыжая, махнув рукой. — Полностью согласна! — подхватила зеленоглазая. Подруги зашли внутрь небольшого одноэтажного здания. На окнах виднелись чугунные решётки, придававшие магазину какой-то мрачный, почти тюремный вид. Само здание было неприметным, и единственным украшением служил незамысловатый плакат с рекламой, уже выцветший от времени и непогоды. Выйдя из магазина, Алина пыталась запихнуть небольшую бутылку в карман худи. — А нас не спутают с пьющими? — подняв бровь, зеленоглазая с сомнением посмотрела на рыжую. — Да нет, сегодня все дома сидят, да и вообще, пофиг, пошли уже, — ответила та с привычным безразличием. — И куда пойдём? — Давай на «рвотную машинку». — Так они в шутку называли карусель в местном детском саду, вспоминая, как в детстве кружились на ней до головокружения. — Там, наверное, мокро, — ответила зеленоглазая, явно не горя желанием туда идти. — Вот чёрт, — рыжая остановилась прямо посреди дороги, её лицо исказилось от досады. — Сегодня же будний день. Блин, там дети, — добавила она, и в её голосе прозвучало явное раздражение. Несмотря на то что в её собственной семье было много детей, она на дух их не переносила. — Пошли тогда на качели. — Качели находились на территории школы, куда редко кто заходил, поэтому там можно было спокойно посидеть, не опасаясь, что кто-то помешает. Добравшись до места, девушки опустились на качели. Холодный металл неприятно обжёг сквозь ткань джинсов, будто хотел напомнить о том, насколько здесь неуютно. Они открыли пачку сухариков, но даже их привычный хруст теперь звучал как-то чуждо, неестественно громко в этой давящей тишине. Неспешно раскачиваясь, они пытались болтать о пустяках — о вчерашнем фильме, о смешных мемах, о чём угодно, лишь бы не замечать, как сгущается вокруг воздух, как сама атмосфера будто тяжелеет с каждой секундой. Но все эти жалкие попытки удержать ощущение нормальности разбились вдребезги, когда их разговор внезапно прервал какой-то странный звук — резкий, пронзительный, похожий на скрежет ржавого металла по стеклу. Он вонзился в уши, пробрался под кожу, и по спине у обеих одновременно пробежал леденящий холодок, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Что это? — резко повернув голову, зеленоглазая уставилась в сторону школы. Её глаза расширились от тревоги, зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, растворившись в тёмной бездне страха. Она вглядывалась в полумрак школьного фасада, где окна зияли чёрными провалами, похожими на пустые глазницы черепа. Рыжая попыталась рассмеяться, но смех вышел хриплым, надломленным, словно треснувшая струна. — Это голуби, они тут внутри крыши живут, на чердаке, — произнесла она, но даже сама не поверила собственным словам. В этом объяснении не было ни капли уверенности — лишь отчаянная попытка успокоить подругу и себя. Зеленоглазая сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и снова принялась за сухарики. Пальцы её дрогнули, когда она открывала бутылку спрайта; шипение газа прозвучало зловеще, будто кто-то зашипел им в спину. Она сделала небольшой глоток, но газированная жидкость обожгла горло, и вместо облегчения лишь усилила чувство тревоги. И тут снова раздался истошный вопль — на этот раз он был похож то ли на крик вороны, то ли на плач младенца, застрявшего где-то между мирами. Звук был настолько жутким, противоестественным, что по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Казалось, этот крик исходил не из какого-то определённого места, а сочился отовсюду — из трещин в асфальте, из пустых оконных рам, из самой серой пелены неба. — Чёрт возьми! — вскрикнула зеленоглазая, и её голос дрогнул, сорвавшись на визг. От неожиданности рыжая потеряла равновесие и упала с качелей, глухо ударившись о влажную землю. Она быстро поднялась, стряхивая с одежды прилипшие мокрые листья и грязь, судорожно убрала сухарики в карман и посмотрела на подругу с немым вопросом в глазах — вопросом, в котором читался тот же первобытный ужас, что сковывал и её саму. — Рыжик, валим отсюда. Мне здесь не нравится, — произнесла зеленоглазая, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал неподдельный, леденящий душу страх. Слова давались ей с трудом, будто воздух стал густым, вязким, словно сироп, и каждое из них приходилось буквально выталкивать наружу. Рыжая нервно сглотнула, во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Она взяла подругу за руку и крепко сжала её, пальцы впились в кожу, словно она пыталась убедиться, что они обе реальны, что это не кошмар, не игра больного воображения. Тепло чужой ладони едва-едва пробивалось сквозь оцепенение, но давало хоть какую-то опору в этом внезапно ставшем враждебным мире. — Ладно, уходим, — сказала она, и голос её прозвучал непривычно тихо, почти безжизненно. Они поспешно направились к воротам школы, и с каждым шагом тот жуткий крик слышался всё чаще и чаще, будто кто-то намеренно преследовал их, играя в зловещую игру, где правила знали только он и тьма. Ритмичные, повторяющиеся вопли сливались с шумом ветра, превращаясь в монотонную, гипнотизирующую мелодию ужаса. Почему-то детское любопытство на мгновение взяло верх над страхом, заставив их обернуться и бросить взгляд назад. И то, что они увидели, заставило кровь застыть в жилах: в одном из тёмных окон второго этажа мелькнула неясная тень — слишком большая для голубя, слишком угловатая для человека. Она на секунду замерла, будто тоже заметила их, а потом растворилась в темноте, оставив после себя лишь ощущение пристального, ледяного взгляда, который продолжал сверлить спины даже после того, как они отвернулись. Напряжённая обстановка быстро вернула их к реальности, и они ускорили шаг, почти переходя на бег, спотыкаясь о корни деревьев и выбоины в асфальте. Девушки быстрым шагом возвращались домой, чувствуя, как беспокойство и страх сковывают движения, делают тело тяжёлым, непослушным. Создавалось стойкое впечатление, что за ними кто-то следит, наблюдает из темноты, выжидая подходящий момент. Каждый шорох сухих листьев, каждый скрип старой ветки над головой казался предательским шагом преследователя. Даже тени от редких фонарей вытягивались и искажались, превращаясь в зловещие силуэты, готовые броситься на них в любой момент. Наконец, добравшись до дома, они ввалились внутрь, едва переводя дух, и выпили по стакану воды, но та не утоляла ни жажды, ни того леденящего холода внутри. Рыжик прислонилась к стене, её сердце бешено колотилось, словно готово было выпрыгнуть из груди, и каждый удар отдавался в висках тяжёлым, глухим эхом. Её подруга сидела на кровати с широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас — такой глубокий, что в нём можно было утонуть. Минута тянулась за минутой — одна, две, три… Тишина давила сильнее любых звуков, а собственные мысли казались чужими, пугающими. И вдруг зеленоглазая начала судорожно обыскивать карманы, дёргаными, резкими движениями, будто искала что-то жизненно важное. Её лицо исказилось от осознания, и она резко встала, дыхание перехватило, а в груди образовалась пугающая пустота. — Телефон! Блин, я его там обронила! — Рыжик плюхнулась обратно на кровать и закрыла глаза ладонями, будто если не видеть комнату, то и проблема исчезнет сама собой. — Рыжик, я не хочу туда возвращаться, правда… Сама мысль об этом в дрожь бросает. Но… Рыжая помолчала, подбирая слова, и вместо привычной колкой шутки ответила куда тише и мягче: — Ну а что… Я с тобой пойду. Одна ты туда точно не пойдёшь, так что… если уж совсем плохо будет — вместе справимся. Или хотя бы будем пугаться вдвоём. Зеленоглазая чуть подняла голову, сквозь завесу волос глянула на подругу и невесело усмехнулась: — Спасибо. Звучит, конечно, так себе, но… мне правда спокойнее, что ты рядом. И всё равно, что делать-то? — спросила она безнадёжно, снова опуская голову так низко, что волосы закрыли лицо. — Я понимаю, что глупо из-за телефона лезть туда, где страшно, но… — Да, стрёмно туда идти. И как-то… будто знак плохой, — пробормотала Рыжик, и в её голосе не было той бравады, к которой обе привыкли. Она теребила край футболки, не глядя на Регину. — Но ты права, приметы приметами, а телефон — это не просто фотки. Там же вся твоя жизнь, банк… Если кто-то доберётся до приложения… — Именно! — в голосе Рыжика прорвалась паника, но она тут же постаралась её унять, глубоко вдохнула и выдохнула. — Я понимаю, что это звучит как паранойя, но мне реально страшно представить, что кто-то будет копаться в моих переписках, в заметках… Там столько всего личного. Рыжая кивнула, будто сама с собой соглашаясь: — Ладно. Тогда идём. Только не сейчас, когда уже темнеет. Подождём ещё немного, пока совсем не стемнело, и пойдём. И возьмём с собой что-нибудь… ну, чтобы чувствовать себя увереннее. Она встала и подошла к шифоньеру, вытащила оттуда обычный чёрный рюкзак, такой неприметный, что его можно было годами не замечать. Открыв его, достала складной нож и, немного поколебавшись, кинула его подруге. — Держи. Только не потеряй, ладно? Это… от брата. На Восьмое марта подарил. Он тогда так старался, выбирал… — она на секунду замолчала, будто воспоминания кольнули сильнее, чем хотелось. — Шучу, что почку продам, а на самом деле… он мне дорог. Зеленка поймала нож, посмотрела на него, потом на подругу — и впервые за вечер в её взгляде мелькнуло что-то кроме страха: тепло и благодарность. — Зачем он нам? Ну, то есть… я понимаю, что для защиты, но… нож как-то слишком. — Ага, я тоже думаю, что топор был бы надёжнее, — попыталась пошутить Рыжик, но смех вышел нервным, дрожащим. — Прости, это я так… пытаюсь не трястись. Просто когда пацаны в школе задираются, я хоть как-то должна себя обезопасить, а драться не хочу — потом к директору таскать будут, мама ругаться будет… Вот и ношу. Привыкла уже. Зеленоглазая не стала закатывать глаза, как раньше. Вместо этого она тихо сказала: — Ты не обязана быть крутой и всё время защищаться. Я… я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Рыжая только плечами повела, будто отмахиваясь от этих слов, но было видно, что они попали в самое сердце. — Ну вот, а теперь ты меня расстроила, — пробормотала она, доставая из рюкзака гвозди и молоток. — Гвозди? Серьёзно? — Зеленоглазка наконец подняла голову и уставилась на всё это с искренним недоумением. — Сама не знаю, зачем их взяла. Лежали в ящике, я их увидела и подумала: «А вдруг?» Звучит глупо, да. Я иногда делаю такие вещи — собираю всякую ерунду, а потом думаю: зачем? Но знаешь, когда страшно, хочется иметь под рукой хоть что-то, что даёт ощущение контроля. Даже если это молоток. — Ты не сумасшедшая, — мягко сказала Зеленглазка. — Просто… готовишься, как умеешь. Это нормально. Зеленоглазка, до этого молчавшая, вытащила из кармана фонарик и покачала головой: — Там, наверное, и так будет видно. Темноты я как раз не боюсь. — А это не фонарик, — тихо сказала Алина, включая устройство. Послышался короткий, резкий треск электрического разряда, и в полумраке комнаты мелькнула слабая искра. — Шокер. Папа купил, когда я поздно с репетиций возвращалась. Сказал, что лучше пусть лежит без дела, чем потом жалеть. — Ого, — выдохнула Рыжик, невольно отступив на полшага. — Тогда, может, нож тебе лучше оставить? Он хоть не бьёт током. Она вернула нож Рыжику и та аккуратно убрала его в боковой карман рюкзака, словно обращалась с чем-то очень хрупким. Девушки переглянулись. В этом взгляде было всё: и страх, и усталость, и решимость, и огромное облегчение от того, что они не одни. — Готова? — спросила Рыжик, застёгивая рюкзак. Голос её дрогнул, но она постаралась говорить твёрдо. — Нет. Но, наверное, мы всё равно пойдём, — ответила зеленка, выпрямляясь и глубоко вдыхая, будто набираясь смелости. — Вместе. Они вышли из комнаты, и каждый шаг по коридору отдавался в ушах громче, чем нужно, но теперь они шли не поодиночке — они шли рядом, и это делало даже самый пугающий путь чуть менее страшны Они выбрали короткий путь — через заброшенные дома. Таких построек в посёлке становилось всё больше: люди уезжали, дома пустели, начинали рушиться и осыпаться, превращаясь в мрачные силуэты на фоне серого неба. Тучи продолжали сгущаться, а ветер становился всё прохладнее, пробираясь под одежду и заставляя ёжиться от холода. — Надо поторопиться, пока не полило. Не хочу опять попасть под ливень, — недовольно проговорила рыжевласка, кутаясь в кофту. — Думаешь, я хочу?! — ответила подруга, и в её голосе прозвучало такое же раздражение. Девушки прибавили шагу. Вскоре впереди показались чёрные ворота школы. В пасмурную погоду они выглядели особенно мрачно, словно вход на старое кладбище, где давно никто не навещает могилы. Когда они открыли ворота, те громко скрипнули, и этот звук эхом разнёсся по округе, заставив подруг вздрогнуть. Школа была довольно старой, и уже не раз ходили слухи, что её собираются закрыть из-за аварийного состояния. Девушки направились к тем самым качелям, которые стали невольными свидетелями их страха. — Мне что-то страшно идти туда, — тихо призналась зеленоглазая, её голос дрогнул, выдавая волнение. — Не бойся, иначе я сейчас заплачу, — ответила рыжая, крепко обнимая руку подруги. Они медленно двинулись вперёд, стараясь не смотреть по сторонам, будто боялись увидеть что-то, что навсегда изменит их жизнь. Вот они — злополучные качели. Металлические цепи противно скрипели при малейшем движении, словно жалуясь на свою долгую и тяжёлую судьбу. Девушки обыскали всю территорию вокруг качелей, но телефона нигде не было. В конце концов они решили присесть на них, чтобы перевести. Вот они — злополучные качели, словно застывшие в немом укоре. Металлические цепи скрипели на ветру — противно, надрывно, будто жаловались на свою долгую, унылую жизнь. Этот звук вплетался в общую симфонию сырости и пустоты, делая и без того гнетущую атмосферу ещё более зловещей. Девушки обыскали всю территорию вокруг, заглядывали под скамейки, в кусты, прощупывали влажную землю, но телефона нигде не было. Усталость и отчаяние постепенно брали верх, и в конце концов они опустились на качели, словно сдаваясь на милость этого мрачного места. — Что за хрень вообще происходит… — проговорила Рыжик, и голос её прозвучал непривычно тихо, будто даже он боялся нарушить эту давящую тишину. — Ну что, продолжаем искать? Или уже бессмысленно? — Разумеется, продолжаем, — ответила Зеленоглазая, но в её словах не было уверенности. Она всматривалась в полумрак, будто надеялась разглядеть среди теней хоть какой-то намёк на потерянную вещь. И тут внезапно раздался звонок — резкий, пронзительный, он вспорол тишину, заставив обеих вздрогнуть. Звук шёл с телефона Рыжика. — Зелёнка, ты мне тут звонишь? — испуганно выдохнула она, глядя на экран так, словно он мог в любой момент взорваться. Звонок сбросился, и почти сразу на почту пришло уведомление о новом сообщении. — Это ещё что?.. — пробормотала она, открывая почту. Перед их глазами возникло фото бывшей одноклассницы — Алеськи. Снимок был тёмный, размытый, будто сделанный в спешке или в темноте, и от этого выглядел ещё более жутким. — Чё за нах… — крикнула Рыжик, голос её сорвался. — Алеська?! Что вообще творится?! Тут пришло новое сообщение. Всего два слова: «Вы следующие». Зрачки у Рыжика расширились до предела, дыхание участилось, стало поверхностным и рваным. Телефон выскользнул из рук и глухо ударился о землю. Руки предательски задрожали, а по спине пробежал такой холод, будто кто-то провёл по позвоночнику ледяной ладонью. — Уходим! Уходим, быстро! — выпалила она, схватив упавший телефон и руку подруги так крепко, что пальцы впились в кожу. Ей хотелось не просто уйти — хотелось бежать, раствориться в темноте, исчезнуть. Они бросились к воротам, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. Добежав, начали нервно дёргать за ручки, будто в отчаянной надежде, что это всего лишь иллюзия, что ворота на самом деле не заперты. Но металл был холодным и неподатливым, он лишь глухо позвякивал в ответ на их усилия. Сдавшись, Рыжик наконец взяла себя в руки и попыталась перелезть через верх, но тут же соскользнула и спустилась обратно, тяжело дыша. — Чёрт… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, и в этом коротком слове слились и злость, и страх, и горькое осознание беспомощности. В этот момент с неба хлынул дождь — внезапно, яростно, будто сама природа решила добавить ужаса в и без того кошмарную картину. Громовые раскаты прокатились по округе, отдаваясь эхом где-то далеко и одновременно совсем рядом. Не желая мокнуть под ледяными струями, девушки побежали к ближайшей беседке, спотыкаясь о корни и выбоины, глотая воздух, который вдруг стал тяжёлым и влажным. — Жалею, что не взяла пистолет… — тихо пробормотала Рыжик, когда они наконец укрылись под навесом. Голос её дрожал, но в нём слышалась и горечь, и какая-то усталая злость на саму себя. — Откуда у тебя пистолет? Стырила у братьев, что ли? — спросила Зеленоглазая. В её вопросе звучало раздражение — не на подругу, а на саму ситуацию, на это бесконечное чувство опасности, которое давило на плечи всё сильнее. — Не-а. Папа втайне подарил. Боялся, что я поздно возвращаться буду, а мама бы истерику закатила, если бы узнала. — Рыжик опустилась на сырую скамейку, обняла себя за плечи, будто пыталась удержать внутри остатки тепла. — И что теперь делать? Темнеет уже… — А я откуда знаю? Я не Ванга! — голос Зеленоглазой сорвался на крик, и этот крик прозвучал особенно громко в шуме дождя. — Какой-то ненормальный украл мой телефон, прислал фотку одноклассницы, которую я сто лет не видела, да ещё и заперты мы тут, как в ловушке! — она замолчала, тяжело дыша, а потом пожала плечами, глядя на подругу с беспомощной тоской. — И какого чёрта я вообще в этой ситуации? — Я щас вообще ничё не соображаю, — призналась Рыжик, пытаясь выдавить из себя усмешку, но вместо этого лишь горько скривила губы. — То ли смеяться, что та, может, наконец-то исчезнет из нашей жизни, то ли плакать, потому что, похоже, исчезать придётся нам… — Ещё рано думать о смерти, — резко сказала Зеленоглазая, будто сама пыталась убедить себя в этих словах. — Может, это просто ложь. Может, над нами прикалываются, кто-то из знакомых решил напугать… Она замолчала и вдруг заметила на полу беседки старые газеты, скомканные и влажные, с выцветшими заголовками. Наклонившись, она посветила фонариком и увидела статью о криминале — о пропавших людях, о странных происшествиях в соседних районах. — Ну знаешь ли… — снова заговорила Рыжик, голос её стал жёстким, будто она надевала броню из злости, чтобы не рассыпаться от страха. — Я, может, и устала от всего этого, но умирать точно не позволю. Смерть от рук какого-нибудь маньяка — это вообще худший исход, какой только можно придумать. Она вытащила одну из газет из-под лавки и развернула её, показывая статью про убийство. Бумага была сырой и рвалась по краям, а буквы словно расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные кляксы. — А отсюда можно уйти другим путём? — спросила Зеленоглазая, водя лучом фонарика по периметру беседки, по тёмным углам, где тени сгущались особенно плотно. Казалось, где-то вдали мелькал бледный свет — то ли чей-то фонарь, то ли светоотражающий плащ, то ли просто игра теней и дождя. — Вообще есть другой выход. Я его нашла, когда уроки прогуливала, — ответила Рыжик, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно предательски дрогнул. Зеленоглазая напряжённо вглядывалась в темноту, пытаясь понять, насколько близко этот свет. А на телефон Рыжика тем временем начали приходить уведомления — мама звонила снова и снова. — Надо ответить, — пробормотала она, быстро набирая пару строк. Включив фонарь, она добавила: — Я написала, чтобы нас забрали. — Ты сказала, что тут заперто? — подруга подняла бровь, в её взгляде читалась тревога. — Да. Отец приедет. Он заберёт нас. — Нужно уходить. Этот свет… он всё ближе. — Зеленоглазая говорила тихо, но в её голосе звучала такая уверенность, что сомнений не оставалось. И правда: бледный, холодный свет приближался, медленно, неумолимо, словно кто-то шёл к ним сквозь дождь и тьму. — Уходим! — резко сказала Рыжик, схватив подругу за руку, и они побежали в сад, не разбирая дороги. Они бежали по лужам, по скользкой, мокрой траве, разбрызгивая ледяную воду. Пару раз они чуть не поскользнулись, едва удержав равновесие. Одежда быстро промокла и стала тяжёлой, будто тянула их к земле. Сад, который когда-то казался уютным и красивым, с клёнами и дубами, теперь превратился в пугающую аллею, где каждый шорох сухих листьев, каждый скрип ветки звучал как угроза. Тьма обступала со всех сторон, и казалось, что из-за каждого ствола вот-вот появится чья-то фигура. — Чёрт. Зарядка села… — прошептала Рыжик, глядя на погасший экран. Она ещё крепче обняла руку подруги, будто это была единственная опора в этом враждебном мире. — Мы слишком долго тут находимся. Нужно идти. — Куда? — голос Зеленоглазой прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я не знаю. Куда-нибудь. Главное — идти, не останавливаться. И тут раздался громкий гудок автомобиля. Рыжик сразу поняла — это машина её отца. Звук был таким родным и знакомым среди этого кошмара, что на мгновение даже стало легче дышать. Но они не спешили бросаться навстречу. Вместо этого, вытащив нож, надев кастет и включив электрошокер, девушки приготовились к худшему. Они понимали, что против взрослого человека у них почти нет шансов, но сдаваться без боя не собирались. Лучше попытаться защититься, чем бесцельно стать жертвами. — Вот вы где! Я вас, блин, обыскался! Вы что тут вообще делаете? — прозвучал басовитый голос отца Рыжика. Он стоял под дождём, держа в руке зонт, и в его взгляде читались одновременно облегчение и суровый упрёк. Он протянул зонт, и девушки, всё ещё сжимая в руках свои жалкие средства защиты, медленно подошли к машине. — Так что вы там делали? — снова спросил отец, когда они оказались рядом. В его голосе уже не было злости — только усталость и тревога. Рыжик глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и ответила, стараясь говорить ровно, будто они действительно просто немного испугались: — Да так… Испугались немного. Какой-то тип привиделся, мы подумали — мало ли что… Отец внимательно посмотрел на них, будто пытался прочесть правду по глазам, но, видимо, решил не давить. Он кивнул и жестом пригласил их в машину. Сев в тёплый салон, где пахло кожей и чем-то родным, девушки наконец позволили себе немного расслабиться. Мотор ровно загудел, дворники ритмично заскрипели по стеклу, стряхивая потоки воды, и машина плавно тронулась с места. Они благополучно добрались домой, но это происшествие никак не выходило из мыслей, оно застряло где-то внутри, как заноза, отравляя покой. Ночь прошла плохо. Сон не шёл, а если и удавалось задремать на несколько минут, то тут же являлись обрывки кошмаров: тёмные силуэты, холодные взгляды, зловещие сообщения. Никто из них не смог уснуть по-настоящему, было слишком страшно позволить себе отключиться и потерять контроль над реальностью. Дождь всё барабанил по крыше — монотонно, настойчиво, будто кто-то нарочно пытался не дать им забыться. Изредка слышались раскаты грома, отдалённые и гулкие, они напоминали о том, что мир за стенами дома по-прежнему полон опасностей. С горем пополам, ворочаясь в постели, вздрагивая от каждого звука, они всё же смогли задремать под утро, когда небо чуть посветлело, обещая скорый рассвет. Но даже во сне тревога не отпускала их до конца.