Глава 2

Десять утра. На удивление, сегодняшнее утро выдалось на редкость тихим — будто весь дом затаил дыхание, стараясь не нарушить хрупкую паузу. Лишь изредка доносились приглушённые детские голоса, звучавшие в этой тишине особенно чуждо и неуместно. Русоволосая девушка, как обычно, проснулась первой. Она закуталась в одеяло, словно пытаясь спрятаться от нового дня, и продолжала лежать, вслушиваясь в мерное дыхание подруги. Повернувшись на левый бок, она увидела кончики волнистых волос, а потом — всё ещё сонные карие глаза, которые уставились на неё с немым вопросом. Не найдя слов, Рыжик снова уткнулась в подушку, крепче прижимая к себе мягкую игрушку, будто та могла защитить от всего на свете. Так они пролежали целый час — в тишине, которую нельзя было назвать ни приятной, ни гнетущей. Она просто была: тягучая, вязкая, наполненная невысказанными мыслями и отголосками вчерашнего кошмара. В этой тишине каждый звук казался громче, чем нужно: скрип кровати, чьё-то далёкое покашливание, шум ветра за окном. Наконец Рыжик села и принялась заправлять кровать. Сегодня она и правда выглядела бодрее, чем обычно, — но это была не та живая, настоящая бодрость, а какая-то натянутая, вымученная. Будто она надела маску уверенности, чтобы не рассыпаться на части. Спустившись с кровати, она вышла из комнаты, оставив Зеленоглазую наедине с её тревожными мыслями. Прошло больше шести минут — долгих, тягучих, — и дверь снова скрипнула. Рыжик вернулась и остановилась на пороге, будто собираясь с духом перед тем, как заговорить. Она почесала затылок, избегая прямого взгляда, и наконец выдавила из себя: — Ты смогла уснуть после вчерашнего? Зеленоглазая подняла глаза. В них читалась усталость, смешанная с настороженностью. — Ситуация, конечно, вообще жесть… Но, как ни странно, я хорошо спала. Наверное, просто вымоталась настолько, что отключилась. — Дааа… Мы вчера хорошо побегали. Нечасто так бывает. Усталость, конечно, сказалась. — Рыжик села на кровать и прислонилась к стене, будто ей нужна была опора, чтобы держаться прямо. — Не знаю, как ты, но я решила чуть копнуть… ну, поискать что-нибудь в сети. — Ну? Не тяни! — сердце Зеленоглазой забилось быстрее, в груди всколыхнулось тревожное любопытство. Она тут же одернула себя: да, не стоит играть в детективов, если точно знаешь, что игра может стоить жизни. Но остановиться уже не получалось. — Ну так вот… — протянула Рыжик, подбирая слова. — Вчера я наткнулась на статью о том, что в городе случился побег пациентов из психиатрической больницы. И… кхм… среди сбежавших был один серийный преступник. Возможно, он где-то здесь. В полицию уже поступало два-три заявления о пропаже детей, но… — Да не тяни же! — голос Зеленоглазой дрогнул, выдавая напряжение. — Но потом оказалось, что два заявления забрали обратно. Оказалось, эти подростки просто спланировали побег, чтобы напугать родителей. Ну и так далее… — Рыжик скрестила ноги и уставилась на свой письменный стол, погружаясь в свои мысли. — А тебе ещё не поступало никаких сообщений? — спросила Зеленоглазая, невольно бросив взгляд на зарядку. Её собеседница встала, подошла к телефону и взяла его в руки. Экран загорелся, и на дисплее появились уведомления о пропущенных звонках и паре сообщений. Рыжик замерла. Её лицо побледнело, а руки начали мелко дрожать. — Как думаешь, её и вправду убьют? — проговорила она, не отрывая взгляда от экрана. Её голос звучал так тихо, что Зеленоглазой пришлось напрячь слух. Тревога кольнула под рёбрами, и она подошла ближе. Рыжик повернула экран к ней. На фото была девушка — их ровесница. Капроновые колготки порваны, ноги покрыты ссадинами и ранами. Она была связана и лежала на холодном, мокром полу. Было непонятно, то ли она просто тихо лежала, то ли была без сознания. Место, где её удерживали, выглядело как старая заброшка: потрескавшиеся стены, осыпавшаяся известка, на полу — битые стёкла и пустые бутылки. Внизу фотографии виднелась надпись: «Вы следующие». У Рыжика задрожали руки, и телефон чуть не выскользнул из пальцев. — В такие моменты начинаешь верить в Бога… — прошептала она, безнадёжно опускаясь на кровать и обнимая колени. — Чёрт возьми, что делать? — она тяжело выдохнула, и этот выдох прозвучал как сдавленный стон. Опустив голову, она всё ещё прижимала колени к груди, будто пыталась стать меньше, незаметнее. — Я не хочу видеть смерть. Не хочу, чтобы из-за меня погибла моя семья. Моя жизнь и так была полным дерьмом… — из глаз скатились слёзы, и было слышно, как она шмыгает носом, пытаясь сдержать рыдания. Алина не знала, что сказать. Слова казались пустыми и бессмысленными, поэтому она просто сидела рядом и смотрела на подругу, чувствуя, как собственное сердце сжимается от беспомощности. — Не знаю, как ты… Я… я… — начала Рыжик дрожащим от слёз голосом. — Я хочу пойти... Пойти к тому маньяку, кем бы он ни был. Не желаю, чтобы моя кровь была здесь. Чтобы из-за меня страдали те, кого я люблю. — Думаю, рано хоронить себя и свою семью, — ответила Зеленоглазая спокойным, ровным голосом, хотя внутри у неё всё дрожало. — Мы ещё не знаем, кто он. Не знаем, правда это или нет. Сначала нужно разобраться, а потом уже паниковать. Рыжик вытерла слёзы, глубоко вдохнула и, будто сбросив с себя оцепенение, направилась к шифоньеру. Она опустилась на колени и полезла к нижним полкам. Открыв одну из них, достала коробку, а из неё — пистолет. Движение было таким будничным, что от этого становилось ещё страшнее. — Ты ведь не собираешься его убивать? — спросила Алина, и в её голосе прозвучал скепсис, смешанный с тревогой. — Надо как-то предохраняться, — ответила Рыжик всё тем же тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли бравады. — Пообещай мне, что не будешь его убивать! — встревоженно произнесла Зеленоглазая. — Ладно-ладно. Но если мы окажемся в тупике, если другого выхода не будет… Я выстрелю в него! — резко ответила она, и в этих словах прозвучала не угроза, а отчаяние человека, которому приходится выбирать между ужасным и ещё более ужасным. Собравшись с духом и прочитав ещё пару статей, девушки решились на повторный поход — на этот раз к той самой заброшки. С первой же минуты это место показалось им до боли знакомым. Ещё с детского сада они бегали сюда, обустраивали свой штаб, придумывали тайные ритуалы и воображали себя героинями захватывающих приключений. Тогда это здание казалось загадочным и даже немного волшебным. Сейчас же оно пустовало, лишь изредка сюда забредали старшеклассники, чтобы покурить вдали от чужих глаз. Девушки шли по тому же маршруту, что и вчера. Пробираясь через заросли, они вновь и вновь проговаривали то, что скажут человеку, который всё это подстроил. В голове крутились разные версии: может, это просто розыгрыш, пранк, чья-то злая шутка. Но другая часть сознания упорно напоминала, что это может быть и правда серийный убийца, и тогда они в смертельной опасности. Эти мысли не отпускали ни на минуту. Облака переменчиво закрывали солнце, и свет то становился ярче, будто пытаясь прорваться сквозь пелену ужаса и напомнить о существовании чего-то светлого, то угасал, погружая всё вокруг в густой, вязкий полумрак. В такие мгновения мир словно сужался до размеров этой проклятой тропы, стирая границы между реальностью и кошмаром. Ветер был несильным, почти ласковым — и от этого его присутствие казалось ещё более зловещим, будто сама природа притворялась безобидной, скрывая за мягкостью свою истинную, холодную суть. Он раскачивал ветки деревьев, заставляя их скрипеть и потрескивать, и эти звуки складывались в какую-то безумную, хаотичную мелодию, от которой по спине бежали ледяные мурашки. Иногда слышался хруст сухих веток — резкий, внезапный, похожий на треск ломающейся кости, — и от каждого такого звука девушки вздрагивали, невольно прижимаясь друг к другу так крепко, что чувствовали сквозь одежду, как колотятся их сердца, отбивая один на двоих безумный ритм. Вот она — заброшка. Само это слово теперь звучало не как безобидное прозвище из детства, а как приговор, как метка, выжженная на памяти. Выбитая дверь висела на одной петле, время от времени постукивая о косяк с монотонной, зловещей регулярностью, будто отсчитывала последние секунды их спокойствия. На бетонной стене виднелись едва заметные красные пятнышки — высохшие на солнце следы чьей-то боли, чьих-то напрасных слёз, чьих-то беззвучных криков, которые так никто и не услышал. Они были такими маленькими, почти незаметными, но именно эта их незначительность пугала больше всего: будто чья-то жизнь могла уместиться в несколько крошечных точек, которые ветер и дождь сотрут без следа уже через пару дней. Войдя внутрь, девушки почувствовали, как по коже пробежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом, словно каждая волосинка пыталась предостеречь, крикнуть: «Не иди дальше!» Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным сыростью, пылью и чем-то ещё, неуловимым, но отчётливо зловещим — запахом запустения, смешанным с запахом страха, который впитался в стены, в пол, в каждую трещину на потолке. Казалось, само здание помнило всё: и детские голоса, когда-то звонко раздававшиеся в этих коридорах, и тихие шаги тех, кто приходил сюда в поисках уединения, и те крики, которые теперь навсегда остались лишь эхом в пустых комнатах. Само здание представляло собой обычный двухэтажный дом, когда-то, вероятно, уютный и приветливый, но теперь он выглядел так, будто его выпотрошили, оставив лишь оболочку, лишённую души. Здесь была лишь одна лестница, ведущая наверх, — узкая, с расшатанными перилами, которые жалобно поскрипывали даже от сквозняка. Ступени потемнели от времени и сырости, а на некоторых виднелись тёмные пятна, природу которых не хотелось даже угадывать. Ни у кого из них не оставалось сомнений: именно там, наверху, удерживали их одноклассницу. Сама мысль об этом давила на плечи, делая каждый шаг тяжелее, будто на них повесили невидимые гири. Рыжая сглотнула, чувствуя, как подкашиваются ноги, как земля уходит из-под них, превращаясь в зыбкую трясину, готовую поглотить без остатка. Зеленоглазая впервые видела её такой — испуганной, уязвимой, без привычной бравады и насмешливого блеска в глазах, который всегда служил ей маской. Куда пропала та отчаянная девчонка, которая вечно попадала в неприятности и неслась вперёд сломя голову, будто сама смерть боялась встать у неё на пути? Где тот азарт и гордость, которые всегда служили ей бронёй, защищая от мира, полного опасностей? Они исчезли без следа, растворились в этом сыром, промозглом воздухе, пропитанном отчаянием. Сейчас перед Зеленоглазой стоял испуганный ребёнок, который никак не мог справиться с нахлынувшим ужасом, который хотел просто проснуться и понять, что всё это был лишь дурной сон. Но реальность была слишком осязаемой, слишком холодной, слишком настоящей — каждый вдох обжигал лёгкие сыростью, каждый звук отдавался в висках тупой болью. Но и сама Зеленоглазая была в смятении: её пробирала дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри и постепенно охватывала всё тело, превращая мышцы в желе. Мысли путались, словно кто-то нарочно перемешал их, чтобы лишить её способности ясно мыслить, чтобы загнать в угол, где остаётся только слепое, животное желание выжить. Она пыталась ухватиться за какие-то логические цепочки, выстроить план действий, но они рассыпались в прах, едва успев сформироваться. Взяв подругу за руку, она коротко улыбнулась — настолько ободряюще, насколько могла, хотя улыбка получилась кривой, натянутой, похожей на гримасу боли. Этот жест был скорее для себя, чем для Рыжей: он должен был напомнить ей, что они не одни, что есть кто-то рядом, кто тоже боится, но всё равно идёт вперёд. Глубоко вздохнув, будто перед прыжком в ледяную воду, девушки решились идти вперёд. Каждый шаг давался с трудом, словно они пробирались сквозь густую, липкую субстанцию, которая цеплялась за ноги, пыталась удержать, заставить повернуть назад. И тут, на втором этаже, перед ними возник человек в маске. Фигура казалась неестественно высокой, вытянутой, будто принадлежала не человеку, а какому-то порождению ночных кошмаров, которое выбралось наружу, воспользовавшись их страхом. Он стоял неподвижно, словно статуя, вырезанная из самой тьмы, и от этой неподвижности становилось ещё страшнее — казалось, что он не дышит, не живёт, а просто существует, питаясь чужим ужасом. — Как же долго вы думали, — саркастично и громко, с явными нотками раздражения, произнёс он. Голос прозвучал до боли знакомо, будто они слышали его сотни раз, но страх вышиб из головы все попытки вспомнить, кому он принадлежит, превращая воспоминания в размытые пятна, в бессмысленные обрывки, которые никак не складывались в цельную картину. — Так и будете стоять? А хотя это и к лучшему. Я надеялся лишь на две жертвы, ну что поделать. За компанию! — он разразился истерическим смехом, который эхом разнёсся по пустому зданию, отражаясь от голых стен, усиливаясь и искажаясь, превращаясь во что-то чудовищное, что давило на виски, заставляло сжиматься от ужаса, проникало под кожу, в самую глубину сознания. Этот смех был хуже любых угроз, хуже самого громкого крика — в нём слышалось безумие, полное отсутствие человечности, та пустота, которая пугает больше всего, потому что в ней нет ни жалости, ни сострадания, ни даже злобы как таковой, а лишь холодное, расчётливое желание причинять боль. Рыжая почувствовала, как внутри закипает злость — яростная, обжигающая, она вытесняла страх, давая силы двигаться дальше, позволяя сделать шаг вперёд, несмотря на то, что каждая клеточка тела кричала: «Беги!» Эта злость была её последней бронёй, единственным оружием, которое у неё осталось. Крепко сжав руку подруги так, что пальцы впились в кожу, но она даже не заметила этого, Рыжая шагнула вперёд, преодолевая сопротивление собственных ног, которые словно налились свинцом и отказывались слушаться. — А мы и не думали долго! Мы знали, что ты тут! Знали, что ты трус, который прячется за маской и пугает девчонок! — голос Рыжей дрогнул, но она усилием воли заставила его звучать твёрдо, громко, так, чтобы он перекрыл этот жуткий смех, чтобы заглушить эхо страха, которое звучало внутри. — Выходи из тени, покажись, если ты мужчина! Или ты только и можешь, что прятаться и угрожать тем, кто слабее? Смех оборвался так резко, что тишина, наступившая после него, показалась ещё более зловещей. Человек в маске медленно наклонил голову, будто разглядывал их с научным интересом, как подопытных крыс в клетке, и этот взгляд, даже сквозь прорези маски, прожигал насквозь, оставляя на коже невидимые ожоги. — О, какая смелость… — протянул он, и в его голосе послышалась насмешка, от которой кровь стыла в жилах. — Но знаешь, смелость хороша, когда есть шанс. А у тебя его нет. Ни у одной из вас. Вы уже здесь. Вы уже мои. Он сделал шаг вперёд, и лестница под его ногами скрипнула, будто сама пыталась предупредить девушек об опасности. Тени вокруг него сгустились, словно питались его злобой, становились плотнее, чернее, поглощая остатки света, который ещё пытался проникнуть сквозь разбитые окна. Зеленоглазая почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, мешая думать, мешая даже просто стоять прямо. Она крепче сжала руку Рыжей, и это прикосновение, такое горячее и живое на фоне окружающего холода, стало единственной точкой опоры в этом безумном мире. Где-то внутри ещё теплилась надежда, что это всё-таки какой-то нелепый розыгрыш, что сейчас маска слетит, и они увидят кого-то знакомого — может, одноклассника, решившего напугать их ради дурацкой шутки. Но эта надежда была слабой, едва заметной, как последний луч солнца перед наступлением полной тьмы, и с каждым мгновением она угасала всё сильнее. Рыжая чувствовала, как злость внутри превращается в обжигающую лаву, которая растекается по венам, вытесняя страх, давая ей силы стоять прямо, не отводить взгляд, не показывать свою слабость. Она знала: если сейчас сломается, если позволит страху взять верх, они обе погибнут — не только физически, но и духовно, растворятся в этой тьме, станут ещё одними безымянными пятнами на стенах этого проклятого дома. — Мы не твои! — крикнула она, и её голос, вопреки ожиданиям, прозвучал твёрдо, уверенно, будто она наконец нашла точку опоры в этом шатком мире. — И никогда не будем! Ты можешь угрожать, можешь прятаться, можешь делать что угодно, но мы не позволим тебе победить! Человек в маске снова рассмеялся, но на этот раз смех прозвучал иначе — в нём послышалось раздражение, досада, будто он не привык, чтобы его жертвы сопротивлялись, чтобы они не падали на колени, не умоляли о пощаде. Это придало Рыжей ещё больше смелости, заставило расправить плечи, хотя внутри всё дрожало, а в висках пульсировала тупая боль. — Ты думаешь, громкие слова тебя спасут? — спросил он, и теперь в его голосе слышалась не насмешка, а холодная, расчётливая жестокость. — Слова ничего не значат. Важно только то, что ты сделаешь. А ты ничего не сможешь. Ты просто маленькая, испуганная девочка, которая заблудилась в темноте. Он сделал ещё один шаг, и на этот раз лестница не просто скрипнула — она издала какой-то странный, надломленный звук, будто предупреждала о том, что скоро не выдержит тяжести происходящего. Тени вокруг него зашевелились, словно живые существа, готовые наброситься на девушек по первому его знаку. Зеленоглазая почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а перед глазами начинают плясать тёмные пятна. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять головокружение, но воздух был таким тяжёлым, таким насыщенным запахом опасности, что каждый вдох давался с трудом. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Мы не должны были сюда приходить. Мы должны были вызвать полицию, должны были остаться в безопасности». Но эта мысль была такой же бесполезной, как крик в безвоздушном пространстве — она звучала, но не достигала цели, не могла изменить того, что уже произошло. Рыжая крепче сжала в кармане рукоять пистолета, ощущая холодную сталь, которая должна была придавать уверенности, но вместо этого лишь напоминала о том, насколько тонка грань между жизнью и смертью. Она знала: если придётся стрелять, это изменит всё. Она навсегда перестанет быть той девчонкой, которая смеялась над страшилками и первой бежала проверять тёмные углы. Но она также знала, что у неё нет выбора — лучше стать кем-то другим, чем позволить этому чудовищу победить. — Может, я и маленькая, может, я и заблудилась, — произнесла она, и голос её звучал удивительно спокойно, будто она говорила о чём-то совершенно обыденном, вроде погоды или школьных оценок. — Но я знаю одно: я не сдамся. Ни за что. Человек в маске замер, будто эти слова застали его врасплох, заставили задуматься о чём-то, что раньше не приходило ему в голову. И в этой паузе, в этом мгновении тишины, которое повисло между ними, было что-то ещё более пугающее, чем любые угрозы, — ощущение, что сейчас решится их судьба, что следующий шаг определит, выйдут ли они отсюда живыми или навсегда останутся частью этого мрачного здания, ещё одними тенями, которые будут бродить по коридорам, напоминая о том, что здесь когда-то была жизнь. Наконец впереди показались ворота школы. Они были открыты и жутко скрипели на ветру, издавая звук, похожий на стон. Девушки проверили окрестности, всматриваясь в каждый тёмный угол, в каждую тень. Держась за руки, они несмело шагнули вперёд. Прибавив шагу, они пробрались за ограду стадиона. Пространство вокруг казалось огромным и пустым, будто весь мир сжался до размеров этого зловещего места. Казалось, что заброшка где-то далеко, но на самом деле она была совсем близко. С каждым шагом сердце билось всё быстрее, отдаваясь гулким стуком в ушах. — Мне плевать, кто ты! Я тебя не боюсь и не позволю убить мою подругу! — голос Рыжей сорвался на хрип, в нём смешались отчаяние и та самая отчаянная решимость, которая появляется, когда отступать уже некуда. Она сама удивилась, насколько твёрдо прозвучали слова — словно за ними стояла не она, а кто-то другой, более сильный, тот, кому уже нечего терять. Снова раздался смех — издевательский, холодный, будто кто-то провёл куском льда по стеклу. От этого звука по позвоночнику пробежала судорога, а в груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. Незнакомец медленно отступил вглубь помещения, растворяясь в полумраке, где тени казались плотнее, гуще, будто впитывали в себя его злобу. — Куда попёрся? — выкрикнула Рыжая, и в её голосе прорвалась не только дерзость, но и паника — та самая, что подталкивает кричать громче, чтобы заглушить собственный страх. Её слова эхом разлетелись по зданию, ударились о голые стены и вернулись обратно, многократно усиленные, отчего прозвучали ещё более жалко и отчаянно. В следующий миг он вернулся — резко, неожиданно, будто вынырнул из самой тьмы. В руках он волочил Алесю. Грубо схватив её за волосы, он приподнял девушку над полом так, что её ноги беспомощно болтались в воздухе. Она была избита до неузнаваемости: лицо — сплошная гематома, губы разбиты, одежда порвана. Дрожа всем телом, она беззвучно молила о помощи — её глаза, широко раскрытые, остекленевшие от ужаса, цеплялись за подруг, будто за последнюю ниточку, связывающую её с жизнью. — Так уж и быть. Увидите её смерть! — произнёс он с какой-то нарочитой театральностью, растягивая слова, смакуя их, словно они имели вкус. Он толкнул Алесю, и та рухнула на разбросанные по полу каменные плиты с глухим, тошнотворным стуком. Звук отозвался где-то внутри, в самой глубине сознания, заставляя желудок сжаться. Он направил на неё пистолет — холодный, блестящий, до абсурда реальный в этом нереальном кошмаре. — Ну! Говори, тварь! — грубо и с явным раздражением выкрикнул он, будто ему надоело ждать, будто эта игра уже наскучила, но он был вынужден её продолжать. — П-по… п-помогите… — еле слышно прошептала Алеся, и её голос прозвучал так тонко, так безжизненно, что казалось, он вот-вот оборвётся, растворится в этом сыром воздухе. Выстрел ударил по ушам, разорвав тишину на острые, звенящие осколки. Пуля попала ей в ногу — Алеся выгнулась дугой и закричала, этот крик был таким пронзительным, таким животным, что Зеленоглазая невольно вжала голову в плечи, пытаясь спрятаться от него. Затем прозвучал ещё один выстрел — короткий, сухой, будто кто-то сломал сухую ветку. — Хватит орать, грязная сучка! — прорычал он, и в его голосе слышалось не просто раздражение, а какая-то болезненная, почти истерическая усталость, будто он сам устал от собственной жестокости, но уже не мог остановиться. Зеленоглазая сглотнула ком в горле — он царапал изнутри, мешал дышать, заставлял сердце биться где-то в районе горла. В её руках был телефон Рыжика; пальцы, онемевшие от холода и страха, быстро набирали сообщение. Она старалась не смотреть на происходящее, концентрируясь на экране, на этих крошечных буквах, которые вдруг стали важнее всего на свете. Вдруг он заметил её движения — его взгляд, даже сквозь прорези маски, был таким острым, таким пронзительным, что по коже побежали ледяные мурашки. — Эй, ты! — рявкнул он, и этот окрик прозвучал как удар хлыста. Зеленоглазая на секунду замерла, пальцы застыли над экраном. Нажав последний набранный номер, она успела выключить телефон — экран погас с тихим щелчком, который в этой тишине прозвучал оглушительно громко. — Положи на пол, иначе пристрелю! — он резко развернулся и направил пистолет на неё. Ствол казался огромным, чёрным, бездонным — как портал в небытие. У неё не было выбора, не было ни единого шанса. Дрожащими руками она опустила телефон на пол, и тот лёг там, маленький и бесполезный, как детская игрушка посреди катастрофы. И в этот миг, когда время будто растянулось до предела, когда каждая секунда стала длиться вечность, Рыжая резко вытащила травмат и выстрелила в его руку. Хлопок прозвучал не так громко, как настоящий выстрел, но эффект был мгновенным: мужчина дёрнулся, застонал от боли, его хватка ослабла, и на секунду в его движениях появилась неуверенность, человеческая уязвимость. — Шлюха! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, лицо исказилось гримасой боли и ярости. Он попытался перехватить пистолет здоровой рукой, пальцы судорожно сжимались, будто пытаясь удержать не оружие, а саму реальность. Но прозвучал ещё один выстрел — пуля попала в ладонь, и он снова вскрикнул, отшатнулся, роняя пистолет. Он развернулся и бросился к окну, двигаясь с какой-то звериной, отчаянной ловкостью. Рыжая, сама не понимая, откуда взялись силы, побежала за ним. Она подобрала его настоящий пистолет — он оказался неожиданно тяжёлым, холодным, пугающе реальным. Металл неприятно холодил ладонь, отдаваясь в пальцах тупой, звенящей вибрацией. Затем она выпрыгнула из окна, приземлившись с болезненным ударом, который отозвался во всём теле. К её счастью (а может, и нет), дорога, по которой он бежал, вела к оврагу с балками — неровному, изломанному ландшафту, где каждый шаг мог стать последним. Прицелившись в голову, она заставила его остановиться. Он замер, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а плечи вздрагивали от усилий. — Снимай маску! ЖИВО! — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, будто она вдруг повзрослела на десять лет за эти несколько минут. Она выстрелила рядом с его головой — звук разорвал воздух, а отдачу почувствовало всё тело, настоящий пистолет был куда мощнее травмата, он требовал уважения, он напоминал о своей смертельной природе. Мужчина вздрогнул, будто только сейчас осознал, что и сам может умереть. Ему пришлось подчиниться. Медленно, с какой-то зловещей неторопливостью, он снял чёрный балахон, а затем и маску. Лицо, которое обнажилось, оказалось до боли знакомым — до абсурда, до тошноты знакомым. — Максим… — только и смогла произнести Рыжая. Имя прозвучало как чужой язык, который она забыла, как слово из сна, смысл которого ускользает сразу после пробуждения. Парень смотрел на неё со злобой и ненавистью, но в глубине его глаз читалось что-то ещё — что-то сломанное, отчаявшееся, то, что пугает больше всего, потому что оно знакомо, оно из того мира, где люди должны быть нормальными, должны быть добрыми. Она же никак не могла понять, что на него нашло, что сломалось в его голове, что превратило знакомого парня в это чудовище. — Что за хуйню ты творишь!? — спросила она, чувствуя, как внутри разрастается тревога, смешиваясь с горьким, тошнотворным узнаванием. Ей хотелось услышать объяснение, какое-то рациональное, человеческое объяснение, которое могло бы вернуть миру его привычные очертания. — Сама черт возьми, что не знаешь? — его голос дрогнул, и в этом дрожании было что-то пугающе человеческое, что делало его слова ещё более чудовищными. — Ты такая же, как и она! Вы все! Думаете, что можете ломать людей, а потом просто идти дальше, будто ничего не случилось! Ненавижу! Я доберусь до вас. Вот увидишь. Сперва убью её, потом и тебя! — он начал смеяться, и его смех был уже не истерическим, а каким-то надломленным, будто смех человека, который сам не верит в то, что говорит, но не может остановиться. Этот смех разнёсся по всей роще, заставляя кровь стынуть в жилах, превращая окружающий мир в декорацию для кошмара. — Я тебя не понимаю, — произнесла Рыжая с напускным равнодушием, хотя внутри всё дрожало, а мысли метались, как загнанные звери. Она крепче сжала пистолет, чувствуя, как холод металла проникает под кожу, смешивается с её собственным холодом, её собственным ужасом. Ей хотелось, чтобы он сказал что-то другое, чтобы опроверг всё это, чтобы оказался просто плохим актёром в дурацком спектакле. Но она уже знала — это не спектакль. Это их реальность. — Не понимаешь… Не понимаешь! Эта дрянь меня бросила! Заменила меня каким-то… А ты и остальные её подруги лишь насмехались надо мной! — он перешёл на крик, его голос срывался, в нём слышалась боль, смешанная с безумием. — Мне плевать. Ты сам тоже хорош. Мы с ней даже не друзья, и я не имею к ней никакого отношения. Мог бы найти себе другую, зачем зацикливаться на одном человеке? — держа пистолет, говорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я её люблю! Мне было больно, теперь она знает эту боль! Но я не уйду, пока она жива! — закричал он. В этот момент сзади Рыжей послышались мужские голоса и вой собак. — Полиция! Стоять на месте! Девушка, опустите пистолет! Парень, руки за голову! — прозвучал басистый голос полицейского. Рыжая медленно опустила пистолет и повернулась к пришедшим. Внезапно Максим бросился на неё, подставив нож к горлу: — Ещё шаг — и я ей перережу глотку! Пропустите! — он чуть провёл лезвием по её коже, оставляя тонкую царапину. Было ясно: его намерения серьёзны. — Парень, не глупи, не создавай себе ещё больше проблем! — пытался вразумить его полицейский. Собаки лаяли, натягивая поводки, будто чувствовали запах страха. — Пропустите, и я ей не наврежу! — Максим начал двигаться назад, по-прежнему придерживая Рыжую и держа нож. Повернувшись спиной к полицейским, он внимательно следил за ними, чтобы они не совершили какой-нибудь глупости. Хруст веток. Лезвие ножа лишь слегка поцарапало шею Рыжика. Она обернулась и увидела позади себя Зеленоглазую, которая держала в руках большую, плотную ветку. Одним резким движением подруга ударила Максима по голове. Он обмяк и рухнул на землю. — Зеленка?!.. — из глаз Рыжей хлынули слёзы. Она резко обняла подругу, вцепившись в неё так, будто боялась, что та исчезнет. — Чёрт… Я так испугалась. — Ну всё, всё. Наверное, нам пора уходить, — ответила Зеленоглазая, мягко похлопав её по спине. Полицейские уже задержали «убийцу» и начали оформлять необходимые документы. — Просим вас пройти с нами в отделение. Вашим родителям мы обязательно сообщим, — произнёс один из полицейских. Девушки молча кивнули, всё ещё находясь в состоянии шока. Прошло около месяца. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло, люди начали забывать об этом случае, словно он был дурным сном, который с рассветом теряет свою силу. Но только не эти две подруги. Они помнили каждую деталь, каждый миг того ужаса — и, возможно, именно это сплотило их ещё сильнее. Однажды Рыжая, пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу, сказала с ироничной усмешкой: — Как мы ещё не сошли с ума, а? Зеленоглазая ответила просто, буднично, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном: — Я хочу сырок. И в этой простой фразе было столько жизни, столько обычного, человеческого желания, что обе невольно рассмеялись сквозь слёзы. Они смеялись над тем, как странно устроен мир: после всего пережитого хочется не героических подвигов, не громких слов, а просто съесть сырок и почувствовать, что ты жив.