lll. Всё в порядке.

      … «Позову его… м-м-м… в кино? Опять в «Аномалию»? Или мы просто бездумно прогуляемся? Я же практически не знаю его вкусов, откуда мне знать: любит ли он то же кино или… театры? Или аттракционы?.. Колесо обозрения?! Господи, как сложно… А там, поблизости, может, в магазин зайдём, купим батон или хлеб, в парк зайдём, поглядим и покормим озёрных уточек»…       Что-то понятно, но многое — нет.       Сложный же пазл загадала девушка из плеера. Ни одна геометрическая задача из второй части (экзамена) так не ломала голову, как эта. Серьёзно! Легче было понять и запомнить вывод средней линии в равнобокой трапеции через прямоугольник, чтобы ею в итоге ни разу не воспользоваться, нежели это! «Child of Deaf Adults», сокращённо «CODA» — слышащий ребёнок глухих родителей — это тоже менее сложный феномен, чем происходящее на флешках!

Не пойму, было ли ошибкой терять ключи свободы от пожирающих меня аддикций.

      Страдать в девять лет от придуманных за две минуты аниме-сериалов (минифильмов на тридцать секунд!) в игре-одевалке-симуляторе жизни в аниме-стиле; И жить в ### лет, возможно, выдуманной историей, ставшей пищей для разума, пожираясь угрызениями совести, недовольной её обладателем, явно упускающим на неделе интереснейший сюжет в жизни, который потом будет передаваться по сарафанному радио вплоть до написания одноимённой книги с одинаковой последовательностью событий, однако хитрый рассказчик никому до самого последней флешки не раскроёт любопытную фабулу, а потому придётся мучиться до самого конца…       ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ! Одно дело — увлечение, другое — привычка…       … Привычка, привёдшая к заброшенному парку аттракционов. Повезло, если именно о нём говорилось в флешке. Повезло, если именно на этом озере обитают утки, которых можно покормить.       Какое у него название… не «Фантасмагория» ли случаем? А, тут вообще вывески нет. Вскрывать и читать забытые бумажки, разложенные по закрытым ящикам, не горю желанием.

Ну хорошо, очередная ночь поиска частичек глупой мелодрамы или досмерти захватывающей истории из-под окна, скучать по вас было тяжко.

      Старый окологородской парк, ожидающий ремонта примерно несколько десятилетий (на вид). Постоянных клиентов нет (если таковые вообще есть), шума нет. Гораздо тише, чем в центре. И гораздо зеленее, прохладнее — многие аттракционы покрылись растительной плёнкой; высоченные кроны деревьев, бросая длинные тени, создавали спасательные зоны. Однако даже их вершины не могли закрыть массивное колесо обозрения, раз в неделю пользующееся популярностью у молодых руферов. Зачем домучивать отработавшую своё время махину, стоящую, наверное, на трёх болтиках?! Старое, облупленное, с тонким слоем ржавчины, но всё ещё величественное и рабочее. Романтично. Гляди, больше нас всех в сумме проживёт.       Боже… трогается внутри меня странное чувство ностальгии, хоть и моей ноги здесь не ступало. Неужели, из прошлой жизни, когда ступал черёд отрочества? — Не верю. И при каких обстоятельствах-то глючит голова! Третья прогулка, третья флешка. Будет добротно найти все без единой ошибки, ведь всё-таки… это правда увлекательно, что аж не успеваю насладиться сложностью загадок.

Слепящий блик отрады в мраке тягомотной учёбы, вызывающий чужеродный мираж…

       В руках моих чутка подрастаявший шоколадный стаканчик; в городе пускают фейерверки и салюты; мама меня умудряется взять на руки и посадить в кабину ещё до открытия скрипучей дверцы, высокой для моего роста. Следующее мгновение — Мир уходит из-под ног. Кажется, что взлетаем в космос, но мы в пределах детского сада. В таком возрасте нет на подкорке мысли «хочется растянуть «этот момент», делающей «его» чутка прискорбным. «Этот момент» просто существует; будет записан в памяти навсегда, чтобы, как раз будучи старше, думать и скорбить об упущенном растяжении «его» на слегка подольше.       После прохождения мной пятидесяти метров, подхода к безжизненной карусели, пришло понимание — всё вышесказанное ворвалось в мой разум шпионом.

Это не мои мысли!

      Уверенность практически стопроцентная, но не стопроцентная. Уверенность, идентичная с тем, когда после слишком убедительного сна, повторившего самого себя шесть раз, не понимаешь — во сне ли ты до сих пор или нет.

Ладно, брошу это в кратковременную память, плевать. Днесь фантазия отыгрывается по-полной.

      «Говоря о карусели, — остановка. — как бы она выглядела в рабочем состоянии? Переформулирую: — сухо откашлявшись, «нужно попить воды». — Как она выглядела пятнадцать лет назад?».

Как она выглядела, когда мне даже числа были не знамы?

      В голове, как затянувшаяся на годы киноплёнка, медленно разворачивалась синема-картина. Излишне широкая картина шириной в кинозал, каждую секунду цепляющая взгляд новой деталью. Смутные, но настойчивые образы навязывались перед взором, вызывая дежавю, словно беззаботное полушарие души когда-то оставило здесь часть себя, чем ныне пользуется меланхоличное полушарие души, образуя в симбиозе несуществующую сладкую грусть.       На глазах расцветал бывший мир павшего порядка, взрывающийся фейерверком смеха, криков восторга и вымышленным ароматом сладкой ваты.

И как же сильно он отличается от настоящего… Раньше было лучше? Или раньше было по-другому?

      К сегодня всё изменилось: все настоящие лошадки выросли и сбежали в недалёкий лес, оставив свои искусственные копии в отсутствии изысканных духовых оркестров, без гула толпы, без звенящего смеха, без спокойных взрослых. Только ветер, продирающийся сквозь ржавые конструкции, пел свою однотонную, тоскливую песню, ждущую слушателя. Краски, когда-то торжественно-праздничные — алый, лимонный, небесно-голубой — теперь потускнели до оттенков невыразимой онегинской хандры, будто солнечные лучи сожгли весь контраст, оставив лишь призрачные тени былого великолепия.       Громадное колесо обозрения, когда-то вздымавшее к небу счастливых детишек, стояло, как скелет динозавра, чьи ржавые спицы прорезали мутное небо. Но что поражало, так это жизнь, что вернулась, но уже в иной форме. Густая зелень, словно венозная система, оплела каждый стальной сегмент, пробралась в каждую трещинку, взбираясь к самой вершине, где их листочки шептались с облаками.       Американские горки, некогда кровеносные артерии предприятия, по которым летало большинство трафика с поднятыми руками вверх, теперь были и вовсе непригодными. Деревянные опоры, подгнившие и покрытые мхом, держали изогнутые рельсы, по которым давно не скользили вагонетки. Вместо них, кажется, сотни лет будут ползти вперёд, ветвясь и цепляясь, причудливые кустарники и деревья. Их корни пробьются сквозь бетонные основания, а ветви, унизанные листьями, обнимут металлические каркасы, превращая бывший аттракцион в висячие сады, созданные не гениальным человеческим умом, а терпеливой силой природы.       Посмотришь назад — воображение постарается разукрасить выцветшие входные ворота, словно натягивая на усталое выражение улыбку, стёртую временем с лица клоуна на пенсии. Посмотришь вперёд — стоит карусель, в сердце застывшей меланхолии. Лошадки с облупившейся краской, с пустыми глазами, застрявшие в вечном, бесшумном прыжке. Но и здесь природа нашла свой путь: на спинах резвых скакунов пророс нежный слой мха, а вокруг их безжизненных копыт, на удивление, вились красные полевые цветы, прекрасные нетипичной насыщенностью. Из-за них приходится расчехлять риторику:       … Как вы тут оказались? Вы же не можете сами тут вырасти, в таких обстоятельствах? Что вас сюда принесло? Кто вас сюда принёс и заботливо посадил?..       … Там, где когда-то звенел весёлый орган, теперь лишь еле слышно шелестели сухие листья, гонимые ветром. Заброшенный гигант, мёртвый и унылый, парадоксально изумлял своим новым лицом, чем бесследно удалял вопросы на подобии: «А как здесь можно находится?», «Как болты и гайки остались верны своей задумке, держа двигающиеся кабинки все прошедшие годы?». Хах, хорошо на душе становится от того, что никому дела до этой достопримечательности нет. Каждая сломанная будка, каждая ржавая шестерёнка, каждый тусклый фонарь… будто всё так и задумывалось! Будто сейчас на глазах заиграют лампочки, и засияет всё в новых красках, уникально украшенных, показывая, как неукротима и изобретательна природа в своём реквиеме. Вроде бы монумент забвения, а вроде бы гимн вечной надежды и цикличности каждого процесса, шепчущий в беззвучии о былом величии и диком торжестве.       Вы не против… понапредставлять…? Хорошо. Была пустота. Пространство есть… но как бы и нет. Без предупреждений зазвучал ритм — гипнотический метроном самого мироздания; ровный, глухой стук, похожий на пульсацию далёкого, остывающего сердца. Серый холст тишины первым заметила Природа осторожно, шелестом сухой травы и прерывистым вздохом ветра у крон сосен. Куплет — стихийный и дикий: в нём тучи и осадки приближающейся грозы, тонкое поскрипывание старого мудреца, совсем скоро обнажившего свои годичные кольца. Красавица плела свою часть, сводя звуки к монотонному ритму, пока музыка не наполнилась влагой и запахом прелой земли, пускающей корни в высоту.       Но вдруг… по органике полоснул Человек. Революционное вторжение! В композиции появилось разнообразие, сменяемость, эволюция. От звуков мы дошли до связок в горле. Голос — чистый, осознанный, полный некоторого сплина и радости — бесцеремонно вклинился в танец стихий. Он перехватил инициативу, пытаясь подчинить себе бездушное постоянство, навязывая слова и смыслы. Но они быстро стали теснить друг друга. Почувствовав, что истина лежит за пределами языка, музыка втайне обучилась у Природы и Человека некоторому навыку, когда второй оборвал фразу, позволив уйти в…

… высокий, парящий общий вокализ, приправленный пиано и скрипкой.

      Тонкая золотая нить, натянутая до предела. Объединенный голос двух сторон дрожал, растворяясь в волны хрустальной вибрацией, и постепенно истончался, становясь прозрачным, способный при направлении мощности разбить стеклянный стакан. И в тот миг, когда последняя нота замерла в воздухе, она повисла именно на той частоте, где Природа когда-то была без чувства, толка, расстановки прервана.       Секунда абсолютной тишины, в которой жил лишь всё тот же непрекращающийся, однообразный стук… И Природа, узнав до боли знакомый в затихающем эхо эгоистичного Человека свой собственный неоконченный вздох, подхватила партию. Она вернулась — не как гостья, а как законная хозяйка, истинная Императрица на престол после эпохи кровавых переворотов, продолжая свою старую, недоигранную песню с того самого такта, на котором её заставили замолчать. Теперь голос ветра и рокот земли звучали ещё глубже и гармоничнее, согретые коротким присутствием человеческого тепла…

О-ох… Лирика… Жаль, что времени не уроборос, и наш с тобой дуэт придётся ненадолго расторгнуть. Флешка ждала слишком много.

      Сентиментальная философия и описание ушли на второй план — пора было действовать. Вероятнее всего, третья переменная в распространеннейшем уравнении припрятана в по-тупому банальном месте, буквально названном в подсказке:       «… любит ли он то же кино или… театры? Или аттракционы?.. Колесо обозрения?!.»

Да. Колесо обозрения.

      Да вот только… где именно? В одной из кабинок? В траве около входа? Где?!

      Поиски начались с самого очевидного. Тщательный, почти фанатичный осмотр каждой подвешенной будки, под основанием старинной махины, по периметру среди опавших листьев и куч забытого мусора…

Ничего.

Совсем ничего.

Флешки не было. Ни намёка.

      Руки опускались, а холодный ночной воздух усиливал ощущение зря потраченного времени (можно было лежать в кровати и сном готовится к очередному учебному дню). Что если Окетра ошиблась, и она и Лололошка не проводили время на аттракционах? Или выбор колеса был неудачным?

      Разочарование смешалось с растущей усталостью. Взгляд скользнул по скучному парку, и вдруг вновь зацепился за те самые яркие красные пятна. Приманило — гость подошёл ближе, снова вдаваясь в их происхождение. Неземной алый цвет выделялся на фоне серых руин. И только сейчас, присмотревшись, стало понятно, что это вовсе не были простые «полевые» цветы, как показалось сначала. Не были… просто «какие-то красные», как и все остальные. Они были кроваво-алые, с тонкими, закрученными лепестками и длинными, изящными тычинками, парящими над ними. Каждый цветочек — высокий, гордый, без единого зеленого листа у основания — казался самостоятельным, пульсирующим сгустком жизни на фоне скудного парка. Хоть и не особенно силён Зритель в различении видов растений, и каждый цветок был просто цветком, но эти… эти были каким-то чудом, каким-то зловещим пламенем, вырвавшимся из недр.

      И тут, почти у самой земли, у подножия одного из ликорисов, что-то блеснуло.

      Рука потянулась сама. Между багровых нитей лепестков, приютившаяся у влажной земли, лежала она — маленькая, металлическая, так долго искомая… флешка! — «Что?!.. Тут?! У… цветов?! На видном месте?».       Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что заглушило бы любой шорох в радиусе двухсот метров. Глупость какая! Искать логику там, где её нет, когда ответ лежал прямо под носом, в самом красивом и самом странном месте. Улыбка до ушей, усталость даже как рукой сняло. Окетра… хитрая женщина.

      Бесполый победитель развернулся и в адреналиновом мирке направился прочь из этого царства отвергнутой магии.       Дома, едва переступив порог — грохот от падения на кровать. В верхней одежде. Силы остались только на то, чтобы дойти. Тело ныло от холода и напряжения, но в груди по горлышку разливалось приятное предвкушение. Завтра будет очередная порция оскоминной повседневости, но в нынешнем полумраке это не имело никакого значения. Вставив флешку в плеер, человек откинулся на подушки, закрыл глаза и, под ритм собственного дыхания, приготовился слушать… то, ради чего пришлось прочесать всю ночь по холодному, жуткому, но теперь уже совсем не такому унылому парку.

Старт.

      … «О-о-О-ох…       …

— Так звучит неровный по тону вздох…

      …       … П-привет? Я Окетра, мне восемнадцать… Сегодня утро тридцать первого июля, теперь точно конец июля!

— Отсылка на свои прошлые записи. Или… на прошлую запись? Потому что первая была последней, всмысле последней записанной… а это типа первая запи-… А-а-а…! Хочу спать… тяжело думать ныне на свете…

      Третий день, но вторая запись. М-м-вчера так получилось, что вовсе забыла поговорить с вами, простите. Однако сегодня у меня интересная история, намного интереснее нашей вчерашней прогулки с Ло (прости меня, пожалуйста).       В общем (надеюсь, меня слышно нормально), по моей речи можно заметить, что я чутка спешу… И-и-и это правда! Несколько минут назад я подорвалась от внезапного сна, после которого мне казалось, что он… настоящее воспоминание, а не сон! И… я не хочу забывать эту картину, хочу её срочно записать, пока она не стёрлась! Пока я словно держу открытыми глаза внутри своего сна, а мне нельзя моргнуть и двинуться (момент застыл, и я за ним).       Так… М-м… Комната! Неяркая, приглушённая. В окне уходящий вечер. Основной источник света вокруг — настольная лампа, её «шляпка» издаёт медовый свет, который цветом ассоциируется с вечером. Он обволакивает всё вокруг, делает тени темнее, более гладкими. Где-то видны полки с книгами, но они сливаются с темнотой, потому что главное — не они. Главное — это мы.       Мы сидим. Ну или полусидим, полулежим, неважно! На диване. Важно, что мы укрыты. Одним пледом. Он такой мягкий, прикрывает наши ноги, но не носки. Мой рот приоткрыт, я смотрю на телевизор с низкой яркостью (почему-то). Смотрим фильм. Или сериал. И я так поглощена, так увлечена, что забываю обо всём.

— … Влечение…

      Моя рука около рта, ем картофельные чипсы из пачки с корейскими иероглифами, он её держит.       Он… Лололошка рядом. Вторая рука обнимает меня, притягивает чуть ближе. Я чувствую это лёгкое давление в плече и его тепло. А его взгляд… не смотрит на экран! Он смотрит на меня — боковым зрением это вижу! В его глазах — полуулыбка, которая говорит: «Я вижу тебя. Я слежу за каждым движением. Я знаю, что ты вся там, в этом сюжете, но я здесь. С тобой. А значит и я тоже в сюжете». Его волосы тёмные (ну, относительно всего вокруг), чуть растрёпанные. Слабый румянец на щеках — просто игра света, но она делает его таким… живым. Ло держит пачку, но долго не ест сам, просто держа её… для меня? Хочет, чтобы я съела больше?

— …Забота… какая доброкачественная забота…

      И тишина. Не давящая, а какая-то обволакивающая, знаете ли — словами просто не описать, подобное нужно самому ощущать. Она прерывается только звуками фильма, моим выдохом от удивления, и… и-и шорохом чипсов, когда он протягивает их мне.

Это такое интимное, такое чистое счастье.

      Нежность. Спокойствие. Никаких слов и искушения не нужно. Просто быть рядом. Чувствовать его присутствие, его защиту и руку. Знать, что ты в безопасности, в своей маленькой комнатке… идеальной вселенной, которую ты создаёшь и делишь только с ним. Даже случайная коробка с салфетками на краю кровати… она просто есть… в рамках нашего мирка. На всякий случай. Если будет слишком трогательно. Или слишком смешно. Или слишком неаккуратно.       И… всё. Конец. Дальше не вижу, видимо, моргнула, проснулась. И теперь нахожусь в невидении, неведении, наведении, наваждении… поведении… что я несу? Ох, Окетра.       Короче… Я… хочу… этот миг и его долгое, очень долгое продолжение длиной в дни! Эта обстановка. Это… умиротворение… Я… я-я хочу это по-настоящему, чтобы сон стал вещим! Чтобы однажды я сидела так с Ло, и это было бы не плодом моего воображения, а самым что ни на есть реальным вечером.              Поэтому… надо затащить его к себе. В кровать. Любой ценой, хе-хе.

— Девушка выдыхает. И… говорит буквально «что-то».

      На акробатических роликах… на искусственном льду освежиться, вроде, сказал. К. А. Я«.

— На записи слышен еле уловимый, почти молитвенный вздох, прежде чем она останавливает запись, бережно убирая что-то в сторону.

Конец. Одно закончилось, второе спит с плеером под ухом.

Хах.

Шутка, нельзя сменять обычаи…

… Одно закончилось. Второе началось.

***