Монолог старика

Если б я только знал, если б только знал… Дёрнул чёрт притащить эту потаскуху в дом. До сих пор не было проблем. В войну погибло много наших, вот и повелись плодить заново. Не было проблем: приводил щенков, мы их выпивали — никто и не спросит. Ну кому они нужны? Никому. Никому не нужны. А эта нужна! Я спросил, да, я наглый, я спросил у Григория Ефимовича: а почему она нужна? почему мы не выпили её, как остальных? чем она особенная? Он не ответил, не-а, не ответил. Но я узнаю сам! Я подружусь с Оленькой, я подружусь. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Я же душка! Я же, блядь, душка! Ладно, я не душка, я грязный червь под ногтем Григория Ефимовича, я мазута на руках Льва Давидовича, я бельмо на глазу Ольги. Они все меня презирают. Презирают и используют. Используют и презирают. Я собираю крохи с их стола, со стола, который сам и сервирую. Кто из них выходил на улицу хоть раз за этот год? Я! И Ольга. Ольга-Ольга-Ольга! Тёлка! Да он просто хочет её. Но не может. Старый плесневелый гриб! Никто из нас уже не может. От этого отростка между ног толку, как от аппендицита. Аппендикса. Апперкота. Аппетита. А-а-аппети-и-ита! Надо бы поесть. Ольга привела красивого мужчину. Всегда приводит красивых. Льву это нравится. Я привожу сытных, но не всегда красивых. Но сытных. Но некрасивых… Да какая разница, как они выглядят?! Это просто бутылка томатного сока! Бутылка вина! Бутылка крови! В голодные годы войны я помогал им выжить, угощая крысами. Никто не воротил носа — хотели жить. Жить хотели неживые. Неживые. Смешно. А теперь времена другие. Теперь им деликатесы подавай. Не смешно. Ну я и привёл деликатес. Они назвали её Ольгой и оставили жить в нашем доме. Сука! Это ещё что, это ещё что! Сидите? Точно? Григорий Ефимович учит её колдовству. Меня учила Дарья Аркадьевна, будь она трижды проклята за тана своего тана, а Ольгу учит Григорий Ефимович. Меня он не учил. Меня учила Дарья Аркадьевна, будь она… Даже Лев учит, хотя всё, что он знает, он знает тоже от Григория Ефимовича. И он тоже меня не учил. Так-так-так. Это всё из-за внешности, да? Из-за пола? Из-за внешности? Она красивая, не спорю. Я некрасивый. Нет, пардон, я омерзителен. Ну разве я виноват в этом? В этом виноват мой тан, которого я не знаю. Я бы поставил на Дарью Аркадьевну — она та ещё сука, — но Дарья Аркадьевна не может ходить. Она куча гнойной плоти! Выходит, какой-то другой носферату меня обратил, но какой? Какой? Кто ж теперь скажет, их всех убили. Их убили, а меня не убили. Меня научили скрываться. Я и скрываюсь. Я следую за Ольгой по пятам. Я следую по пятам за кем-то для Ольги. Да-да, Оленька тоже использует меня. Они все используют меня. И ненавидят. За внешность — наверняка за внешность. О чём я? Так-так-так. Ну да! Приглядываю тут за одним упырьком. Трогать, говорит, нельзя. Показываться ему нельзя. Говорить Григорию Ефимовичу про него нельзя. Льву тоже нельзя говорить. Никому нельзя говорить. Это наш секрет, она сказала, наш секрет. А поцеловать не дала. И вообще не дала. Сука! Сказала, научит колдовству. Ольга. Научит. Смешно. За двадцать лет она стала могущественнее, чем я за четыре раза по двадцать лет. Не смешно. Вообще не смешно! Я начинаю понимать, почему её оставили. Но не понимаю. Она какая-то важная… Какая-то нужная… Какая-то… Сука! А смертничек, за которым я гляжу, то есть смертный, то есть упырёк, он тоже какой-то важный. Зачем ей упырь Антошки? Что их связывает? Не потому ли она никогда не приводила смертных матерей? Не потому ли сорвалась — такая красивая и злая — на меня, когда я привёл девчонку с грудями, надутыми от молока? У всех нас есть прошлое в прошлых жизнях. Уж мне это известно лучше всех. Моё прошлое мечтает показать мне солнечный курорт — у нас так и не было медового месяца. Я испортил ей лицо. Я испортил ей жизнь. Я испортил ей не-жизнь. Ах, Велена! Я не должен был оставлять её. Не должен. Жрать охота. Что у нас тут? Крыса! Ну-у-у, тоже пойдёт. Не нравится — отвернись! Я обдумываю, потому не выхожу. Я обдумываю, как оно всё связано: Григорий Ефимович, Ольга, упырёнок и его Антошка. То есть Антошка и его упырёнок. Велена. Велена? Велена… Я едва помню жизнь до всего этого кошмара. Но я помню ночь, когда мы стали чудовищами. Чудовищами даже по меркам чудовищ. Мне так жаль, Велена, мне так жаль… Как ты там под крылышком Дарьи Аркадьевны? Даже тебя любили больше меня. Даже Ольгу. Даже Велену. Их всех любят больше меня. Меня не любят. Я некрасивый. Разве я многого прошу? Любви. Уважения. Нормального тана. Смешно. Мы все прокляты, но наш род проклят вдвойне. Говорят, есть сосульки безумнее меня. Не смешно. Разве я безумен? Я некрасивый, но точно не безумный. Безумие это учить колдовству щенка, которого следовало выпить досуха. Это потому что она красивая. Тёлка! И упырёк этот красивый. Не то что я. Но это кстати поправимо. Трогать нельзя. Показываться ему нельзя. Говорить Григорию Ефимовичу про него нельзя. Льву тоже. Никому нельзя говорить. Это наш секрет. Это наш секрет. Хе-хе. Надо подождать удобного момента. Надо подождать. Я умею ждать. Сейчас не лучшее время. Вот узнаю, почему Ольга важная, вот тогда… Тогда я сделаю свой ход. Я покажу всем, что тоже не пальцем деланный. Они будут со мной считаться. Им придётся. Я буду хранителем их тайн. Одно слово — какое угодно, которое не понравится мне, — и я вскрою их секреты на всеобщее обозрение. Любое слово! Олово. Олива. Ольха. Ольга. Ольга! Выпить бы эту дрянь до дна, выжать бы её, как тряпичную куклу, как горячую подушку, как липкую от пота одежду. Какое счастье, что я уже восемьдесят лет не потею. О чём это я? Ах да. Ненавижу, сука, Ольгу! Я уже говорил это, не так ли? И не перестану повторять. Я теперь только так и выживаю — ненавидя. Этот новый мир, свою «семью», свой род, своё посмертие, своё лицо. Мы сожгли наш старый дом — в нём набилось слишком много трупов. Страшно было так, что я не помню даже, как мы ушли оттуда. Я скучаю по нашему дому, Велена. Я так устал. Я так много всего сказал сегодня, но не помню ни слова. Вы записали? Добро.