Слабокровная клятва

      Голод.       Голод не отступает ни на мгновение, его липкие щупала забираются в самую глотку и раздирают меня изнутри; он тянет меня наверх к ночному небу и луне, он требует и требует от меня непосильных действий, а я неумолимо скатываюсь в пропасть безумия, теряю власть над собой и обращаюсь чудовищем, запертым в жалком теле… О, если бы я только могла ступить в подлунный мир! — Голод хочет этого не меньше моего, но мы обречены остаться под землёй в тесноте каменного кармана в самом сердце забытых катакомб, куда притащил меня мой тан.       Вечность прошла с той ночи и ещё вечность пройдёт — я то впадаю в мёртвый сон, то пробуждаюсь, пропитавшись сгнившим соком дохлых крыс, убитых ядом моего тела. Ничтожное существование, прекратить которое никто не в силах, даже я сама — я пыталась, боже, я пыталась бесчисленно много раз.       Безвременье и одиночество угнетали меня огульно, стены сжимались, доводя до исступления, и я вопила часами, ночами, годами, веками, не слышимая и не видимая ни людьми, ни собратьями. Я ничто в плетении мира, я ничто в собственном сознании; я создание, лишённое всего по воле господа или сатаны — я невозможное отродье.       Я должна была остаться в пустоте непрекращающихся мучений, но необъяснимые причины привели ко мне собрата, и я впервые с незапамятных времён вкусила сладкой, чистой, бесподобной крови.       Он сжалился надо мной и провёл многие холодные ночи рядом, скрашивая моё тягостное существование рассказами о дивном мире наверху, о времени, прошедшем мимо, о наших кровососущих братьях, о путешествии, в котором побывал, о могучем вурдалаке, которого он встретил в горах Югорского хребта — и удивил, сказав, что я его внучатое дитя… Он научил меня защищаться от непрошенных гостей — которых не было, и всё же я осталась благодарна, — и видеть души смертных и неживых; научил взывать к животным, обитавшим в катакомбах и над ними, приручать их и использовать как пищу. Но они не утоляли Голод; я жаждала крови, и не просто крови, а крови братьев по проклятью — иная кровь казалась мне пустой, бесплодной, бесполезной.       Сергей — так назвал себя мой друг в нынешние ночи — из сострадания делился своей кровью, и я с неудовольствием отметила, что это делает меня его рабой: меня тянуло к нему, он стал богом во плоти, стал светом солнца, что не убивает; в его божественных лучах я видела себя любимой… Но это ничтожная сладкая ложь разрушала меня изнутри так же, как и Голод, ставила на уровень с животными, короткая и жалкая жизнь которых подчинена инстинктам, но я же не животное!       Я помню, мы расстались добрыми друзьями, ведь он, конечно, знал, что я страдаю, и ушёл, едва нашёл себе замену — двух юных вурдалаков того же рода, что и я. Теперь мудрым учителем должна была стать я; я с нетерпением взялась за них обоих и научила делать то, к чему сама не способна — охотиться. Они беспрекословно мне служили, поскольку в тот период я была уже известна среди местных вурдалаков благодаря Сергею, несомненно, и возраст мой почётный внушал всем уважение — даже губернатору Ростова, хотя, окажись я рядом с ним, и все поняли бы, что я неопытный щенок. Я защищала названных детей, взамен они платили мне дань кровью, но так я снова попадала в сети вурдалачьих чар — и кто, хочу я знать, создал нас такими? — я тяготилась этой связью, но выбора попросту не существовало.       Так я нарушила торжественный зарок, который давала Сергею — не пить из наших братьев; я договорилась с Николаем: он давал бессмертие отбросам и бездомным, а я сокращала их бессмертие до нескольких минут — выпивала их досуха и тут же милосердно убивала. Но и это было лишь временной мерой, поскольку коварный Николай понимал, насколько я от него зависима, и всё крепче затягивал ловчую сеть вокруг меня; он стал хуже Голода — своим именем я укрывала его от правосудия воеводы, пока его разнузданность едва не стала причиной гибели Велены. Николай ушёл, а мы остались с ней вдвоём, но я не смела просить Велену о том же, что его, а потому отдалила её от себя и затаилась на многие годы, ставшие кошмарным возвращением к столетиям мучений.       А Николай нашёл себе пристанище и с порочным наслаждением продолжил кровавый разбой — я слышала о его зверствах от Велены; он похищал брошенных щенков и приводил на заклание новому начальству. Щенки прознали о Коле-старике — как они назвали чудовище, которое я недальновидно воспитала, — и сбились в стайки в моих же катакомбах. Я презирала и жалела Николая, но даже так он сослужил мне хорошую службу: загнал ко мне неопытных овец, которых я съедала и тем самым берегла других собратьев и город надо мной от перенаселения. Тогда-то я на своё счастье и узнала, что в роду кровопийц бывают и такие, кто не способен создавать порочную связь с пьющим его кровь: я упустила одного такого и не ощутила никакой тоски по нём. Затем сбежал другой, и третий, и десятый — в лапы Николая, я подозреваю, на то и был расчёт, — но я узнала, что требуется для того, чтобы пить вурдалака и не зависеть от него.       Вот так я нашла Михаила, юного щенка без заботливого тана, без любящей семьи, без светлого будущего и без какой-либо защиты — на том мы и решили: я сберегу его от Николая — на то был способ у меня, — а он станет мне сосудом. Мальчик колебался, но у меня ведь ещё была Велена, а она как раз способна привязать к себе любого — и она не отказала. Миша стал моим безропотным слугой, и хотя, конечно, я всё ещё зависела от Михаила, я не была привязана к нему, как шавка к колу на дворе, не сделалась слепо ведомой, как флюгер из мешка, не наполнилась омерзительными мыслями, как смертная половозрелая девчонка — я владела собой в той мере, в какой сама хотела, и это было истинным счастьем, которое только возможно в моём безнадёжном положении.       Вместе с Михаилом мы вошли в двадцать первый век: я почти смирилась с несправедливостью судьбы к себе, а он строил свою не-жизнь, не опасаясь ни когтей, ни острого клыка Николая. Именно Миша стал моим окном в современный подлунный мир, именно он рассказывал мне о кошмарах, творившихся из-за мафусаила носферату, и именно он сообщил о его гибели, освободившей многих вурдалаков, но накликавшей чуму на мой род и на меня саму — не здесь, в Новочеркасске, к счастью: ростовский губернатор, безусловно, слишком милосерден. Вот так и существую я по сию ночь, хотя не сделала ни шага от угла, в котором умерла и возродилась.